Спасая Готэм

Люди имеют свойство не попадаться на глаза, когда с ними нужно поговорить. Они словно чувствуют на расстоянии, что от них что-то хотят или что их ищут, и потому просто исчезают. Испаряются. Как будто их образы — всего лишь плод воображения, такие же ненастоящие и ускользающие. Такой вывод делаю после того, как обхожу весь особняк в поисках Джерома, который по какой-то причине просто исчез. Именно тогда, когда мне действительно нужно с ним поговорить. Более того, во время своих хождений не обнаруживаю никого, буквально никого. Ни Освальда, ни мистера Фриза, ни Светлячка, ни кого-либо из так называемых друзей Джерома. Все исчезли, оставив меня одну в компании непонимания и обескураженности. Прохожу ещё раз весь первый этаж на случай, если кто-то всё же появился, но сталкиваюсь с неизменчивой пустотой. Нервно вздыхаю и возвращаюсь в главную гостиную, начиная ходить из стороны в сторону. Куда они все подевались? Я надеялась, что мне удастся поговорить с Джеромом насчёт странного поведения его брата (хотя, возможно, стоило это сделать сразу, а не спустя четыре дня). Да, скорее всего, он бы сильно разозлился — я же всё-таки не должна видеться с Джеремайей — и наверняка не стал бы меня слушать, но зато он был бы предупреждён. У него ведь есть какой-то план, и кто знает, может ли помешать его исполнению собственный брат? Ещё, конечно, не уверена, что поведение Джеремайи можно назвать странным, но… он точно вёл себя по-другому! А любые изменения в человеке, который достаточно умён и чрезвычайно осторожен из-за своей паранойи, кажутся странными. Не настолько, чтобы бить тревогу, но при учёте, что на него охотится психопат в лице Джерома, стоит проявить аккуратность. Решение рассказать всё именно Джерому пришло в голову совершенно неожиданно, и вместе с тем появилось осознание, что ему я верю всё-таки больше. Ладно, допустим, рассказывать всё это Джерому не так уж и важно, следовательно, нет ничего страшного в том, что его нигде нет. Но где остальные? Особняк абсолютно пуст! Здесь только я и прислуга, которая, естественно, ничего не знает о внезапном исчезновении всех здесь проживающих. Делаю глубокий вдох, на несколько секунд замираю, а затем медленно выдыхаю. Тревога немного отступает, но не на совсем. Почему я вообще так сильно переживаю? Освальд наверняка работает, как и Светлячок с мистером Фризом, а об этой троице с именами на «Дж» волноваться и вовсе не стоит — у них вечно какие-то безумства на уме. Но ведь странно, что они исчезли в одно и то же время! Встряхиваю головой в попытке прогнать эти назойливые мысли. Включаю телевизор, и это очень вовремя, потому что увиденное отвечает на часть моих вопросов: на экране показана сцена, а на ней — Джером, позади которого стоят четыре стула с привязанными к ним людьми из мэрии (я их знаю, потому что видела, когда отдавала петицию мэру). На их шеях какие-то странные устройства, а штука в руках Джерома очень похожа на детонатор, соответственно, ничего хорошего явно не будет. Смотрю в экран телевизора с не то шоком, не то удивлением; всё-таки нельзя привыкнуть к убийственным выступлениям психопата — каждый раз это поражает и пугает. Не вслушиваюсь в его речь, но понимаю, что он требует, чтобы к нему привели его брата и Уэйна. Хмурюсь, скрещивая руки на груди, в то время как Джером повторяет свою просьбу, на самом деле являющуюся приказом, и, не получая положительного ответа, подносит детонатор к микрофону, театрально хмурясь и делая вид, что усердно над чем-то размышляет. От напряжения закусываю нижнюю губу. Он закрывает глаза, изображая страх, который не даёт ему видеть, как произойдёт взрыв, и одним лёгким движением соприкасается детонатором с микрофоном, тем самым нажимая на кнопку. Незамедлительно следует взрыв, и голова какого-то мужчины из мэрии взрывается, мозги разлетаются во все стороны, кровь окропляет сидящего рядом заложника. Поражённо смотрю на всё это, не в силах отвести взгляд. Сердцебиение учащается, а кончики пальцев немеют, и я чувствую, как кровь отливает от лица. С большим усилием закрываю глаза, шумно втягивая воздух. Что он, чёрт возьми, задумал? Последующие десять минут ничего не происходит — Джером весело о чём-то говорит, публика стоит в ступоре, а заложники испуганно смотрят на чудовище со шрамами на лице, боясь за свою жизнь. Всё это продолжается до тех пор, пока на сцену не приводят Джеремайю и Брюса. Их незамедлительно усаживают на два свободных стула и цепляют какие-то устройства, которые обязательно взорвутся, на шею. Тут мне окончательно становится плохо, и я сажусь на диван, опираясь локтями на колени и прикладывая кончики пальцев к губам. Всё потеряно. Хуже ситуации и быть не может. Чего он этим добивается? Он начинает рассказывать какую-то историю о своём детстве, обвиняя Джеремайю в его несостоятельности, говорит, что тот тоже сумасшедший, просто об этом не знает, — словом, как обычно. Его театрально-жалобная, но в то же время озлобленная речь прерывается: Брюс каким-то чудесным образом освобождает руки, вскакивает со своего места и… Прямой эфир обрывается! С раздражением швыряю подушку на пол и зарываюсь пальцами в волосы. Почему прямой эфир оборвали? Что там сейчас происходит? Чем это всё закончится? Где Освальд, чёрт возьми? Понимаю, что любой исход событий меня не устроит. Убийство Брюса или Джеремайи (а может и их обоих), что является самым худшим вариантом, повергнет меня в шок, а Готэм точно останется без надежды на спасение. Стоит только вспомнить, что было после убийства Томаса и Марты Уэйн, родителей Брюса, и сердце замирает: тогда паника охватила многих, заставив людей не высовываться на улицу в тёмное время суток, а некоторых и вовсе уехать из города — так продолжалось до тех пор, пока в газетах не написали, что убийца был найден. Даже я помню всю эту тревогу, которой Готэм был буквально пропитан. Но что будет, если убьют и Брюса… даже страшно представить! Джером, в случае своей неудачи, вряд ли успокоится. Он наверняка продолжит придумывать и осуществлять свои безумные планы. А если он сегодня умрёт, значит, никакой надежды и вовсе нет: если даже у такого психопата ничего не получается, что уж до обычных людей? Внутри что-то неприятно щемит при мысли о смерти, неважно чьей. Смерть, будь то убийство или суицид, всегда ужасна. Она не оставляет после себя ничего положительного, только лишь скорбь, боль, отчаяние, разочарование; отсутствие надежды и веры в светлое будущее — в конце концов, всё живое умирает, это вопрос лишь времени. Она залезает своими противными, липкими щупальцами прямо в душу, ломая всё хрупкое на своём пути, сжимая всё невесомо-хорошее и оставляя после себя чёрную гниль, от которой невозможно избавиться, потому что средств для этого катастрофически мало — а чаще всего их и вовсе нет. Смерть — начало всего плохого, чёрствого, мрачного. Она всегда побеждает, не оставляя ни единого шанса жизни. Но ведь должно же быть что-то хорошее в этом мире? Не может же разочарование завладеть жизнью? Или может? Ещё неизвестно сколько стою перед телевизором, тупо уставившись в экран и ожидая, что какая-то бесполезная программа вновь прервётся на прямой эфир с Джеромом. Когда же наконец понимаю, что такое вряд ли произойдёт, выключаю его, выхожу из дома, не утруждаясь накинуть сверху хотя бы пальто, и останавливаюсь на крыльце, вдыхая холодный воздух полной грудью и тем самым пытаясь успокоиться. Это немного приводит в чувства, и тревога, кажется, отступает, сворачиваясь тугим клубком где-то в районе солнечного сплетения. Проскальзывает мысль наведаться на ту самую площадь со сценой, где Джером устроил своё представление, однако сразу же её отметаю: сейчас не самое лучшее время искать приключений, да и вдруг кто-то появится здесь, пока меня не будет. Нет уж, лучше оставаться здесь. Освальд… Ну ведь говорила же ему быть осторожным! Знала же, что у Джерома задуманный план пойдёт точно так же, как и предыдущие — плохо! А теперь что? А если Освальда убили? Я не переживу… Смахиваю выступившие на глазах слёзы и возвращаюсь в особняк, стараясь совладать с собой и не дать подступающей истерике вырваться наружу. Сердце бешено колотится, сбивая дыхание, и я закрываю глаза, представляя, что нахожусь в комнате, лишённой не только предметов мебели, но и всяких чувств, мыслей и эмоций. Абсолютно пустое, однотонное помещение. Резерв сил. Безопасное место без счёта времени. Считаю в обратном порядке от ста и открываю глаза. Помогло: сейчас чувствую лишь отголоски волнения. До самого вечера, примерно до пяти часов, нервно нарезаю круги по особняку, дёргаясь от малейшего резкого звука. А потом случается чудо: домой заваливается Освальд — волосы растрёпаны, пиджак распахнут, рубашка не заправлена, галстук развязан. — Освальд! — восклицаю я и кидаюсь ему на шею, крепко обнимая и чуть ли не рыдая от облегчения. — Что произошло? — с трудом отстраняюсь от него и обеспокоенно заглядываю ему в глаза, выражающие усталость. — Ну и денёк… — на выдохе бормочет он и обходит меня, направляясь к лестнице. — Освальд, что случилось? — спрашиваю с тревогой, следуя за ним. — Я управлял чёртовым дирижаблем! — резко останавливаясь на лестничном пролёте и поворачиваясь ко мне, восклицает он настолько нервно, что мне становится страшно за его состояние. — Дирижаблем! — повторяет он, едва ли не крича. — Я даже не вожу собственную машину! А тут целый дирижабль! — он так же резко разворачивается и продолжает подниматься по лестнице. — Подожди, что… Как ты там оказался? Откуда дирижабль? Что вообще произошло? — Оказывается, — начинает он с явной претензией в голосе, — Валеска как-то узнал, что я рассказал часть нашего плана Гордону. Мои глаза в удивлении распахиваются: мне он, значит, ничего не говорил, а этому детективу — пожалуйста! — И что, он тебя на дирижабль посадил? — недоуменно спрашиваю я. — Да! — нервно-гневно восклицает он, с силой распахивая дверь в свою комнату. — Он использовал дирижабль, чтобы спустить химикаты — токсин смеха вроде — на город, а заодно с ними и меня! Я… Он… — Освальд гневно смахивает стакан со столика в углу, и тот разбивается, заставляя меня вздрогнуть и испуганно замереть на месте. — У меня получилось вырубить загипнотизированного пилота и позвонить Гордону… и тот сказал увести дирижабль в сторону реки и там аккуратно приземлиться! Ты можешь себе это представить? Это безумство! Быстро подлетаю к нему и аккуратно касаюсь плеча, чтобы хотя бы попытаться его успокоить. Он нервно дёргает рукой, пытаясь отмахнутся от меня, но я настаиваю на своём, и Освальду не остаётся ничего, кроме как смириться. — Надо было послушать тебя и придушить этого Валеску! — всё ещё нервно и гневно, но уже чуть спокойнее произносит он. — Ну кто же знал… — сочувствующим тоном протягиваю я. — Главное, что всё хорошо закончилось, и для тебя, и для города. Ведь так же? — Да с городом-то всё в порядке, — он всё-таки высвобождается из моей успокаивающей хватки. — А я это запомню на всю жизнь! В спальне повисает тишина. Освальд несколькими нервным движениями снимает пиджак и откидывает его на кресло, в то время как я стою на месте, переваривая последние несколько минут. Затем перевожу взгляд на осколки и прерываю тишину: — Я, наверное, уберу осколки. Освальд оборачивается и непонимающе смотрит на меня, а затем переводит взгляд на пол и махает рукой, разрешая мне делать то, что считаю нужным. На это я лишь молча киваю. Да уж, день и правда удался. Первая же страница утренней газеты кричит о том, что Джером Валеска был убит после вчерашнего сумасшедшего выступления. Замираю на месте, прямо на крыльце, не обращая внимания на холодные порывы ветра, приносящие с собой ледяные дождевые капли, и быстро пробегаю глазами статью, в которой говорится о том, что не удалось поймать ни Джонатана Крейна, ни Джервиса Тетча, поскольку те очень быстро скрылись с места преступления. Поначалу читаю это без особых эмоций, а потом, когда приходит осознание этой информации, забываю, как дышать. Джером мёртв. Встряхиваю головой и пулей залетаю в дом, на автомате направляясь в главную гостиную, где кидаю газету на журнальный столик. Подхожу к окну, вцепляясь в подоконник. Внутри развёрстывается дыра, извергающая из себя самые ужасные, противные, омерзительные чувства — тревогу, отчаяние и разочарование. Очередной порыв ветра с силой бьёт в окно, заставляя испуганно вскинуть голову. Ливень за окном словно насмехается надо мной; вот они, все надежды и положительные чувства смываются дождём, распластываются в лужах, смешиваются с грязью, уничтожаются и растаптываются. Никому никогда не быть счастливым в этом городе, никому никогда не добиться своего. Никому. Никогда. Отшатываюсь от подоконника, на негнущихся ногах направляясь к дивану. Сажусь на него и подтягиваю к себе колени, утыкаясь в них лбом и пытаясь совладать с собственными эмоциями. Джером мёртв, потому что у него не получилось осуществить задуманное. Даже у него, у самого отбитого психопата Готэма, у того, чьи многочисленные, такие же безумные, как и он, фанаты бродят по всему городу и поддерживают своего «лидера», у того, кого не может сдержать ни полиция, ни Аркхэм, не получилось. То, что вредит остальным, то, что является ужасным и бесчеловечным, вершить проще всего, но даже это потерпело неудачу, хотя должно было совершиться мастером в этом деле. Если даже у него не получилось, что говорить о тех, кто хочет помочь этому городу, спасти его? В Готэме нет надежды. А вот если бы Бог существовал, можно было бы возложить свои надежды на него, и тогда стало бы легче. Но увы, никаких сверхъестественных сил не существует, всё зависит лишь от людей. От бессильных, слабых людей, которые никогда в жизни не смогут спасти Готэм. Надежды нет, её никогда не было. — Тереза? — доносится слева. — С тобой всё хорошо? Поднимаю голову, параллельно вытирая успевшие скатиться по щекам слёзы, и смотрю на Освальда, не в силах ответить. Он переводит взгляд на газету, видит кричащий заголовок и вновь возвращается ко мне, и появляется в его взгляде такое сочувствие и желание выразить поддержку, что это вызывает новую волну бесконтрольных слёз, и я, даже не пытаясь их сдержать, закрываю лицо руками, а из груди вырывается лишь жалобный всхлип. Пара секунд, и Освальд осторожно касается меня, притягивает к себе и крепко обнимает, позволяя уткнуться носом в его грудь и плакать, плакать, плакать, пока слёзы не закончатся, а сил не останется вовсе. — Даже у него ничего не получилось, — шепчу спустя какое-то время, всхлипнув. — А я хотела спасти этот город… улучшить здесь жизнь. — И ты улучшаешь, — возражает Освальд, успокаивающе гладя меня по голове. — Твои петиции приняли во внимание, скоро начнут… — Да какая уже теперь разница… — перебиваю, закрывая глаза и сглатывая комок в горле. — Это никому не поможет… — Так, Тереза! — резко восклицает он и немного отстраняет меня от себя, но не убирает рук с плеч. — Твоя помощь не бесполезная, — твёрдая уверенность в зелени его глаз заставляет замереть и даже не моргать. — Ты не поможешь всем жителям Готэма — это правда. Но ты поможешь хотя бы какой-то части, понимаешь? — серьёзно спрашивает он, и я, скорее машинально, киваю. Он аккуратно касается моих волос, убирая наверняка растрепавшиеся пряди за ухо. — То, что у него, — он кивает в сторону газеты, — не получилось, очень даже хорошая новость, и в этом ты со мной уж точно согласишься. — Делать плохие вещи всегда проще, — шепчу, растерянно скользя взглядом по заголовку, вновь и вновь перечитывая его. Освальд касается моего подбородка, поворачивая к себе, и тогда мой взгляд останавливается на его зелёных глазах. На моём прочном якоре в реальность. — Тебе нужно время, чтобы осознать это всё, — вкрадчиво произносит он. — И ещё тебе нужно принять таблетки… — Нет! — резко возражаю, убирая от себя его руки, но он одним ловким движением перехватывает меня за запястья, однако, не сжимая их — я с лёгкостью могла бы вырваться. — Я в порядке, правда, — бормочу дрожащим голосом. — Нет, Тереза, не в порядке. — Давай с завтрашнего дня? — прошу, умоляюще сдвинув брови друг к другу. — Пожалуйста, Освальд… пожалуйста! — Хорошо, — терпеливо кивает он. — Но завтра ты обязательно выпьешь таблетки. Быстро киваю несколько раз, чувствуя, как в уголках глаз вновь собираются слёзы. Освальд, тихо вздохнув, снова обнимает меня, и я шепчу «спасибо», утыкаясь лицом в его плечо и судорожно всхлипывая.

***

Рывком переворачиваюсь с левого бока на спину, резко просыпаясь. Меня охватывает беспричинный, глубинный и неодолимый, страх, парализующий всё тело. За несколько секунд сердце ускоряется в темпе, как будто стремясь пробить грудную клетку и выпрыгнуть, бежав от ужаса. Тук-тук-тук-тук-тук-тук. Не проходит и десяти секунд, как ритм становится медленнее. Тук, тук, тук. Словно сердце вязнет в зыбучих песках. Тук. Тук. Тук. И практически останавливается. Тук… Тук… Тело изнутри словно вибрирует, кровь от лица отливает, а губы пересушены настолько, что при каждом вдохе через рот чувствуется каждая их клеточка, каждая их трещинка. Появляется неприятное ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Прямо оттуда, слева. Перевожу взгляд — никого. Это успокаивает. Страх отступает, к лицу снова приливает кровь. Но всё же хочется сжаться, спрятаться, исчезнуть. Забиться в угол, чтобы никто не заметил, и расплакаться от бессилия. Слишком некомфортно, слишком неуютно, слишком неспокойно. Оказаться бы сейчас где-нибудь, где нет ничего. В какой-нибудь пустой комнате без окон и дверей — чтобы туда наверняка никто не зашёл. Там будет спокойно, потому что буду одна. Там будет уютно, потому что никто не будет наблюдать. Там будет комфортно, потому что это пространство — своё, собственное, родное. Правая сторона тела немного немеет, переворачиваюсь на левый бок. Закрываю глаза. Снова ощущение, что за мной кто-то наблюдает, снова появляется страх, снова учащается сердцебиение. Распахиваю глаза, и страх отступает — за мной никто не следит. Ещё несколько секунд скольжу взглядом по стене. Никого. Но глаз сомкнуть не удаётся, потому что тогда появляется кто-то, кого нельзя увидеть. Кто-то, кто хочет наблюдать. Кто-то, кто сливается с тенью. Снова переворачиваюсь на спину. Правая сторона тела уже почти не немеет. Кажется, я так резко проснулась, потому что мне показалось, что кто-то хотел меня коснуться. Освальд? Да нет же, он спит. Кроме нас в комнате никого нет. Дверь закрыта. Окна тоже. Вокруг стоит гробовая тишина, словно все звуки этого мира исчезли. Смотрю на время и различаю на циферблате два часа и четырнадцать минут. Откуда взялся этот беспричинный страх? Почему появляется ощущение, что за мной наблюдают, стоит мне закрыть глаза? С чем всё это связано? Точно ли я не сплю? — Освальд… — тихо, едва слышно, шепчу я, но даже это мне слышится слишком громко, потому что уши успели привыкнуть к гробовой тишине. Освальд никак не реагирует на меня, потому что не слышит. Точно не слышит. Произнесла очень тихо, а он спит — как же тут услышать? Осторожно подбираюсь к нему ближе и кладу голову на плечо, вслушиваясь в стук сердца. Он — видимо, машинально — обнимает меня, и тогда на душе становится спокойно. Закрываю глаза. Страха нет. Ощущения, что за мной наблюдают, тоже. Можно попробовать заснуть. Засыпаю. Просыпаюсь только утром, когда шторы с неприятным шуршанием по полу отодвигаются, пропуская тусклый из-за моросящего дождя солнечный свет в спальню и заставляя поморщиться. Глаза так и не открываю. Слышу шаги по комнате; останавливаются возле меня. За этим следует тишина, но не спокойная, а та, что не предвещает умиротворения, поскольку таит в себе что-то каверзное. Дальше спать не получится, открываю глаза, поднимая взгляд на уже одетого в неизменно идеальный костюм Освальда. — Ты обещала начать пить таблетки, — напоминает он, и его тон мне не нравится. Слишком строгий. На это ничего не отвечаю, лишь больше укутываюсь в одеяло и удобнее устраиваю голову на подушке. Но глаза не закрываю — спать совершенно не хочется. Просто смотрю на пол, наблюдая, как слабый ветерок колышет низ штор. Неинтересно, скучно, а мне и всё равно. — Тереза, вставай, — на этот раз голос смягчается, но я по-прежнему никак на это не реагирую. Тогда Освальд садится на кровать, не сводя с меня взгляд. — Тебе нужно поесть и выпить таблетки. — Мне плохо, — произношу совсем тихо, всё же найдя в себе силы хотя бы перевести на него взгляд. Зелёные глаза, такие живые… — Вот поэтому тебе и надо выпить таблетки, — кивая в подтверждение своих слов, он аккуратно стаскивает с меня одеяло. — Вставай. Тело словно наливается свинцом, не желая подниматься, и я лишь беспомощно выдыхаю, кое-как сворачиваясь калачиком и прикрывая глаза. Не хочу никуда идти, не хочу ничего делать, не хочу пить никакие таблетки. Просто побыть с собой, здесь, в постели, успокоиться, понять, что всё это скоро пройдёт — вот чего хочется. Это ведь никого не доводило до смерти? Доводило. Да и плевать. Его руки бескомпромиссно вторгаются в личное пространство, касаются плеча и сжимают его, а затем тянут в свою сторону, вынуждая принять положение сидя. Пусть делает, что хочет; я уже здесь ничего не решаю, моё тело — темница, мой разум — ловушка, мои чувства — пытка; словно тряпичная кукла в руках маленького ребёнка: раз — и тобой управляют, два — и ты уже пылишься где-то в тёмном углу, потому что никому не нужна, интерес ведь пропал; штора, колышимая ветром — вот и вся жизнь, бессмысленная, обусловленная кем-то, без себя, без понятия правильного и неправильного — почти утопия, только наоборот. — Тереза… — только и произносит он, отпуская меня. Снова это имя. Тереза, Тереза, Тереза! Тереза, выпей таблетки! Тереза, не ходи туда! Тереза, будь осторожней! А к чему вся эта осторожность? К чему все эти таблетки? Чтобы почувствовать равновесие? Так его и не существует! — Освальд, — совсем еле слышно шепчу, опуская голову на его плечо. — Мне плохо, — судорожно вздыхаю, словно хочу заплакать, вот только слёз совсем нет. — Не плохо, а хуже, — каждое слово выуживается из начинающего подсыхать бетона, и сил на это совсем нет. — Нужно спуститься на кухню, — он почти невесомо касается моего подбородка, устанавливая зрительный контакт. Светло-зелёные крапинки вокруг зрачков выделяются на общем зелёном фоне. — После завтрака тебе станет лучше, — уверяет он. — Пойдём, — он встаёт с постели и протягивает руку, за которую я, прилагая неимоверные усилия, берусь, тоже покидая постель. — Вот видишь, первый шаг сделан, — улыбается он, заглядывая в мои глаза. — Ты молодец. Рассеянно осматриваюсь, словно вижу эту комнату впервые, и Освальд, замечая это, тянет меня в сторону выхода. Иду за ним, но тело ощущается странно — словно плыву в тумане. За завтраком Освальду удаётся меня разговорить. Рассказываю о том, что случилось ночью, до конца не понимая, приснилось ли мне это. Размышлять над этим не получается, в голове — пустота. Может, и к лучшему; мысли разрушительны, но их отсутствие тоже вряд ли заканчивается чем-то хорошим. Но хорошего и нет. Как и плохого. Ничего нет. Пустота везде. Наверное, к лучшему. Таблетки безвкусные. Ещё одно подтверждение пустоты. А если они вообще не действуют? Вдруг эффект выдуманный? Но ведь принимать их — правильно, так Освальд говорит. Он ведь не может быть неправ. Где-то есть граница между правильным и неправильным. Близко, я её, наверное, чувствую, просто не могу нащупать. Она должна быть осязаема. Должна существовать. Уткнуться бы лицом в обеденный стол и окаменеть — вот и вся жизнь. Парадокс. Жизнь неживая, смерть немёртвая. Существование несуществующее, чувства бесчувственные, а тело бестелесное. Значит, мир — это иллюзия, а иллюзия — настоящее? Но ведь настоящее — прошлое, а прошлого нет. И снова остаюсь одна. Освальд уходит, бросая меня. Нет, не бросает — у него дела. Он сказал, что ему нужно в Айсберг Лаунж. Работает. Смысл ведь в этом есть. А какой? Чтобы контролировать неконтролируемых и зарабатывать деньги. Получается, он живой. У него жизнь живая, смерть мёртвая, существование существующее, чувства чувственные, тело телесное. Есть прошлое, будущее, следовательно, есть и настоящее. Значит, у меня тоже может быть смысл, просто нужно его нащупать, поймать, присвоить и не отпускать; если попытается сбежать, удерживать всеми силами, собрав те по уголкам себя. Чтобы найти и удерживать смысл, нужно быть живой, а у меня жизнь неживая, смерть немёртвая… Значит, смысла у меня всё-таки нет и быть не может. Ну да. Я же об этом уже знаю. Иду по кругу, не понимая, что действительно это делаю. Вот же глупая. Глупая… глупые совершают ошибки. Ошибки приводят к смерти. Смерть… Джером, получается, глупый. И все мёртвые тоже. Но у него ведь был план, значит, не такой уж и глупый был. Тогда ошибки совершают умные люди? И умирают тоже? Что-то не сходится. За окном значительно темнеет. Просто чёрный фон вперемешку с мокрыми следами дождя. Камин зажжён, но я этого не делала; да и как бы смогла, если у меня жизнь неживая, смерть немёртвая… А как я оказалась в гостиной? На полу, между диваном и журнальным столиком, прямо перед газетой о смерти Джерома? Ну вот! Тело — темница, разум — ловушка, чувства — пытка. Я всего лишь наблюдаю из-за глаз, пытаясь на что-то влиять. Крышка с еле слышным скрежетанием откручивается, тёмная жидкость наливается в стакан. Слишком много там оказывается, должно быть меньше. Ха, должно! Правила для тех, у кого жизнь живая, а у меня всё наоборот! Неприятно обжигает. Почему виски так любимы многими? Наверное, это что-то, что непостижимо моим разумом… хотя да, чувствую! Жизнь становится немного живой, а смерть немного мёртвой. И снова всё меняется. Непостоянство бытия — такая сложная штука! Вот она, величайшая загвоздка! Величайшая хитрость и уловка! И создатель её — жизнь! Наверное, в попытке переубедить смерть в том, что она всегда выигрывает, жизнь создала непостоянство — у её врага ведь всё перманентно. Секрет разгадан, можете тушить свет! Та, чья жизнь неживая и чья смерть немёртвая, разгадала величайший секрет бытия! И всё это сделал обычный человек, а не какая-то выдуманная фигура, именуемая Богом. Тьфу ты, Бог… одно название! Стакан разбивается от полёта в стену, и некоторые из его осколков оказываются совсем близко ко мне. Смерть рядом, вот она, в нескольких дюймах! Лёгкое движение, и острая вещица скользнула в руки. Ключик к разгадке? Осколок мёртвый, но имеет власть над всем живым — точно как и смерть побеждает жизнь. Небольшое усилие. Кровь по руке. Лёгкая боль. Боль есть, а это признак жизни. Становлюсь на шаг ближе к тому, чтобы жизнь стала живой, смерть — мёртвой, существование — существующим, чувства — чувственными, тело — телесным. Сознание немного мутнеет. Как плотный туман. Такой бывает в сильный снег. Страшный. Верхушки домов утопают, как в густом молоке. Там может прятаться всё, что угодно, и необязательно это «что угодно» будет хорошим. Или живым. Никто не боится тумана, но ведь, наверное, он страшнее тьмы. Он обманывает: вот, посмотрите, светло, но ничего не видно! А потом приходит смерть. Такой насыщенный цвет крови, плавно стекающей по руке. Как небольшой ручеёк. Льётся себе, никому не мешает; разве что некоторые, у которых жизнь особенно живая, останавливаются на него посмотреть и подумать о скоротечности бытия. Вода и кровь — одно и то же? Странно; если человек боится вида крови, почему не боится воды? Несостыковка. Значит, вода и кровь непохожи. Очередной обман бытия. Вся жизнь — сплошной обман! В детстве тебе рассказывают про Санту, водят в церковь и говорят молиться какому-то Богу, в школе говорят, что ты можешь работать кем захочешь, а во взрослой жизни обман развивается до такой степени, что им пропитан каждый дюйм твоего существования. Санты не существует, как и Бога, а работать ты будешь только тем, кем позволят; никто не допустит человека с биполярным расстройством к преподаванию, да и вообще всем плевать на людей с биполярным — это так, какие-то фрики! Зачем тебе колледж, Тереза, к чему тебе это, ты ведь не сможешь дальше работать, посмотри на себя, ты осознаёшь всё это или просто забавляешься, а, наверное, у вас это в норме! У кого — у вас; у тех, у кого жизнь обречена на провал, или у вас, кто не вливается в общество? Поехала головой, сумасшедшая, слетела с катушек; о, посмотрите, она так отлично справилась с проектом, она, получается, умная, а мы-то думали, только циферки складывать и умеет; но всё равно она сумасшедшая, отойди от неё, вдруг заразная! Правильно, что ушла оттуда. Нечего там делать. Взгляд скользит по крови, а затем перепрыгивает на осколки. Вот она — жизнь; разбитая и неполноценная, утопленная в алкоголе и крови! Даже если собрать осколки и как-нибудь склеить, это будет не то; если попытаться собрать меня по частям, тоже будет не то; получается, я — осколки, попытки их склеить — таблетки. Целая бутылка виски и разбитый стакан притягивают взгляд — чем же быть лучше? А чем быть правильнее? «Лучше» и «правильнее» не сочетаются между собой; либо выбираешь верный путь, одобряемый остальными, либо плывёшь по течению, но тогда в глазах других ты будешь разбитым стеклом, которое, само по себе, просто мусор. Или вот дрова в камине — полыхают в огне и не жалуются. Приносят пользу, раздавая тепло, значит, выбрали верный путь, но сами по себе плывут по течению, покорно принимая пламя, а это уже их желание. Получается, дрова в камине — то, что мне нужно? Они помогут, объяснят и направят на путь. И всё это время они были здесь, рядом! Пальцы чувствуют тепло огня, хотят уже прикоснуться к ярко-оранжевым языкам, но кто-то тянет назад за плечи, препятствуя нахождению смысла. А ведь я его почти поймала! — Ты спятила? — восклицает Освальд не то гневно, но то поражённо. Ну вот, опять спятила. Опять сошла с ума, опять слетела с катушек, опять сумасшедшая. — Ты что, пила? — на этот раз голос точно поражённый. — Ты же на таблетках, Тереза! — а теперь гневный. Становится страшно, вся сжимаюсь. Снова сделала что-то не так. — Откуда кровь? Ты… Плачу, закрывая лицо руками. — Я не знаю, как это вышло… — бормочу, всхлипнув. — Я просто… не знаю… не уверена… не помню… Сжимаюсь ещё больше, как будто верю в то, что таким образом исчезну, и плачу, плачу, плачу. Лёгкое прикосновение к руке, впрочем, в следующую секунду сменяющееся на сжатие, и меня тянут вверх, заставляя сесть на диван. Обнимают так крепко, что плакать хочется сильнее. Замечаю, что моя кровь отпечатывается на его одежде. — Кровь… рубашка… — слабо произношу, пытаясь звучать понятно. — К чёрту рубашки, Тереза! — чуть раздражённо восклицает он. — Их у меня много, а ты — одна.

***

Проходит шесть ночей с того неприятного инцидента с осколками и камином. Всё это время я ни секунды не оставалась без присмотра, буквально ни секунды — либо Освальд, либо домработница. Возможно, лишь когда спала, за мной никто не наблюдал. Не знаю, да и неважно это. Важно то, что таблетки начали действовать, а я — нормально функционировать. Не хочется даже думать о том, что происходило шесть дней назад, слишком всё было… как в тумане. В мрачном тумане. И вместе с тем всё ясно, как небо в солнечный день без облаков. Очередная порция таблеток, стакан воды. Проглатываю, даже не задумываясь, действительно ли они мне нужны. Чем больше обо всём этом думаю, тем меньше хочется жить. В столовую входит Освальд и кладёт на стол, прямо передо мной, какую-то маленькую чёрную коробочку. Подозрительно смотрю на него, безмолвно спрашивая, что там. — Открой, — кивает он на коробочку, и я касаюсь её пальцами, притягивая к себе. — Думаю, тебе понравится. После таких слов на секунду замираю, а затем снова возвращаюсь к открытию коробочки. Лёгким движением снимаю крышечку, и моему взгляду предстаёт красивая пара серёжек. Это чёрные десятиконечные звёзды, с глубоким тёмно-фиолетовым центром. Почти невесомо касаюсь подушечкой пальца их краёв, отмечая, что ими запросто можно порезаться. Опасное украшение. — Я помню, как ты говорила о звёздах в ту ночь, когда мы везли тебя к Доку, — перевожу на него взгляд, молча поражаясь его внимательности. — Подумал, что этот подарок поднимет тебе настроение, — осторожно добавляет он. — Они прекрасны, — искренне улыбаюсь я и откладываю коробочку, поднимаясь с места. — И серьги, и звёзды, — останавливаюсь рядом с ним. — Спасибо, Освальд. Не только за этот подарок, но и вообще за всё, что ты для меня делаешь. Это бесценно, — в его глазах вижу тепло, от которого становится приятно на душе. — Для этого и нужны друзья, — пожимает он плечами, кивая. — Кстати, этими серёжками можно поранить кого-нибудь в случае острой необходимости, — как бы между прочим говорит он, указывая пальцем на коробочку. — Как кинжал в трости? — усмехаюсь, и Освальд согласно кивает, тоже улыбаясь. — Это гениально, — беру в руки коробочку, снова рассматривая серьги. — И очень красиво. — Я рад, что тебе нравится. Только, пожалуйста, будь сама с ними аккуратнее, — умоляющим тоном просит он, и я несколько раз киваю, безмолвно заверяя, что так и будет. — Вот и хорошо. — Не знаю, что на меня нашло в тот раз. Правда. Я не замечала ни собственных передвижений, ни того, что творилось вокруг меня. Да даже не понимала, о чём думала и думала ли вообще, — грустно хмурюсь. — Это было очень странно. — Главное, что тебе сейчас лучше. — Благодаря тебе, — киваю. — Спасибо ещё раз. В его глазах вижу понимание, и где-то глубоко внутри уютным клубком сворачивается странное, но однозначно приятное чувство.