Спасая Готэм

Честно отработав смену в Айсберг Лаунж и отоспавшись после неё, ведомая любопытством и нормальным самоощущением, которому способствует приём препаратов в, скорее всего, правильных дозах, направляюсь к бункеру Джеремайи. Ничего не предвещает беды: облака едва ли плывут по серому небу, что говорит о слабом ветре или даже его отсутствии, солнце то и дело пытается выглянуть, но постоянно скрывается, навевая угрюмую, как и всегда, атмосферу; занятые собственными проблемами люди снуют по улицам, особо не рассматривая друг друга, опустив голову и смотря под ноги, чем воры и пользуются, средь бела дня незаметно вытягивая из чужих карманов кошельки, телефоны и прочие предметы, которые потом можно будет продать за хотя бы сколько-то денег, а потом, также сгорбившись и опустив голову, удаляются быстрым шагом в неизвестном направлении; безразличные автомобили то и дело проезжают по дорогам, иногда сигналя друг другу, и в такие моменты слышатся гневные восклицания водителей. Словом, типичный Готэм. Даже спокойнее обычного. Добравшись до кладбища, замедляю шаг — вдалеке, у одной из могил стоит кучка людей. Первой же мыслью думается, что это чьи-то родные и близкие, явившиеся оплакать ушедшего из этого мира, однако, вглядевшись, замечаю Джеремайю. Затем взгляд падает на раскопанную могилу, возле которой он и стоит, и труп Джерома, спиной приваленный к надгробию. От последнего в ужасе распахиваю глаза, зажимая рот рукой. Люди вокруг Джеремайи — фанатики Джерома. Продолжаю стоять на расстоянии, прячась за деревом, которое очень удачно здесь растёт; судя по шевелящимся губам Джеремайи, он что-то говорит, и, судя по тому, что кто-то из фанатиков подходит к нему сзади и приставляет к его шее нож, остальным это не нравится. Сердце подпрыгивает, и я хочу уже сорваться с места, чтобы ему помочь, ведь фанаты Джерома могут запросто его убить, но тут же останавливаюсь, потому что Джеремайя весьма спокойными и уверенными движениями достаёт откуда-то пистолет (к сожалению, угол обзора не позволяет увидеть, откуда именно) и убивает стоящего позади него психа, и тот замертво падает на землю. Застываю на месте, не в силах поверить в то, что он сейчас сделал. Ошеломляет не само убийство, а то, с каким хладнокровием он это сделал. Как будто это для него является нормой. Джеремайя снимает очки и достаёт из кармана пиджака платок, стирая им кровь с лица. Всё бы ничего, только вот места кожи, по которым он проходится белоснежной тканью, по цвету отличаются от обычного; словно он стирает не только кровь, но и грим, являя миру своё истинное лицо; и лицо это пугает: кожа — мёртвенно-бледная, а цвет губ похож на разводы крови в воде. Нет, я не хочу видеть, что будет дальше! С меня довольно! Разворачиваюсь и быстрым шагом удаляюсь от кладбища, отчего-то уверенная в том, что никто меня не видел, следовательно, преследовать не станет. Убеждаю себя, что в увиденном мною точно есть какая-то ошибка, но одновременно с тем понимаю, что никакой ошибки в этом нет и быть не может; Джеремайя — не тот, за кого себя выдавал всё это время. Он притворялся. Как долго? Играл ли он роль запуганного, страдающего паранойей человека с самой первой нашей встречи, или что-то произошло с ним совсем недавно? Мог ли к его «превращению» быть причастным Джером? А вдруг они вообще оба за одно с самого начала, просто сейчас Джером стал его проблемой, от которой он решил избавиться? Где здесь правда? А что же насчёт того генератора? Джеремайя говорил очень уверенно о его пользе, да и по нему нельзя было сказать, что он делает это ради денег Уэйна или чего-то в этом роде; он говорил об этом и показывал так, словно это — величайшее его творение. Может, так и есть? Быть может, в этом и кроется правда, хотя бы какая-то её часть? Но ведь он явно нездоров! Его мозгами можно не только спасти этот город, но и уничтожить его, и почему-то мне думается, что он выберет второй вариант. Похоже, Готэм и правда обречён — ещё одна надежда мертва. Нет, надо всё выяснить, обо всём узнать. Пока рано делать выводы. В конце концов, Джеремайя, вроде как, мне доверяет, да и ничего плохого ему не делала, значит, он должен сказать мне хотя бы какую-то часть правды. Или же я должна буду сама её вытянуть. Заметил ли меня Джеремайя? Чёрт возьми, он же может знать о том, что я знала Джерома или, ещё того хуже, была с ним в достаточно тесных отношениях! У него ведь есть какое-то доверенное лицо, если верить его рассказам. Но ведь… если бы он знал, то вряд ли подпустил бы к себе. Это было бы совершенно нелогично. А может, зря я тут вообще всё надумываю? Вдруг это такой розыгрыш или что-то вроде того: Джеремайя стоял перед кучкой психов, фанатиков Джерома, перед ними какие только сцены не устроишь, лишь бы самому спастись. Эта версия мне нравится больше остальных, потому что и выглядит более правдоподобно, и Джеремайя оказывается не сумасшедшим со странным лицом. Мотаю головой, временно выкидывая его из своих мыслей — хотя это и сложно, потому что не каждый день видишь вроде как нормального человека, запросто убивающего другого и стирающего с лица нормальную кожу. Стоит прогуляться в Нэрроуз и посмотреть, как там обстоят дела; вчера видела в новостях, что школу начали отстраивать. Пешая прогулка успокаивает, а когда останавливаюсь перед огороженной территорией, маркируемой «строительными работами», то внутри появляется радость, смешанная с тонким удовлетворением — школе быть, а это уже хотя бы какая-то помощь сгнивающему району. Приятно наблюдать за работающими во благо людьми. — Господь сжалился над нами, — говорит возникшая из ниоткуда женщина лет пятидесяти, оглядывающая строителей. Видимо, я была слишком увлечена, раз уж не заметила её с самого начала. — Простите? — переспрашиваю, нахмурившись. — Говорю: Господь сжалился над нами. Больницу обещают открыть в конце этого месяца, школу вот отстраивают, — уголки её губ приподнимаются в улыбке, однако я по-прежнему хмурю брови. — Господь обратил своё внимание на наши проблемы! — Но ведь этим переменам поспособствовали петиции. — Ну да! — она переводит на меня слегка удивлённый взгляд. — Я ведь это и имею в виду. Господь, сжалившись, прислал нам Брюса Уэйна и ту девушку с петициями, и теперь благодаря этому в Нэрроуз произойдут перемены. — Нет никакого Господа, — произношу спокойно, шокируя женщину; она в изумлении приподнимает брови и прикладывает руку к сердцу, словно оно у неё болит. Ожидаемая реакция. — Уэйна и ту девушку никто не присылал, они пришли сами, потому что им не плевать на судьбу этого города. Они дали вам, жителям Нэрроуз, толчок, веру в собственные силы и надежду на светлое будущее. Господь не приложил к этому даже малейших усилий, потому что его нет. — Вы заблуждаетесь! — отводя от меня взгляд, уверенно возражает она. — Если бы он существовал, то не позволил бы плохим вещам случаться, — по-прежнему не свожу с неё взгляда, следя за принятием правды. — Он же милосердный. Милосердным не плевать на людей, не плевать на тех, кто просит руку помощи. Думаю, если бы Господь действительно существовал, то сам бы снизошёл с небес да помог, — не удержавшись от колкости, заключаю я и отворачиваюсь от женщины, вновь наблюдая за процессом строительства. — Вы так думаете? — с большой неуверенностью в голосе спрашивает она. — Думаю. — Мои соседи говорят, что та девушка, которая произнесла речь на площади, выглядела как ангел: она вселяла надежду и уверенность одним лишь своим видом. Такая чистая энергия от неё исходила, словно её и правда послал сам Господь. Жаль, что я её не видела, — печально вздыхает она, и мне становится её немного жалко. — Люди могут выглядеть по-разному, но ни один из образов не привязан к божественному, поэтому делать выводы о существовании Господа, исходя из того, что та девушка вселяла в людей какие-то светлые чувства, совершенно нелогично и даже глупо! — говорю чуть раздражённо, не особо желая влезать в эту тему глубже. — Знаете, если полагаться на Господа, ничего не выйдет. От него только и делаешь, что ждёшь помощи, не получая ничего, кроме бесконечных наказаний за многочисленные провинности, именуемые грехами. — Вы просто не видели ту девушку! — Да какая разница? — вновь поворачиваюсь к женщине, вынуждая её выйти со мной на зрительный контакт. — Та девушка помогла Нэрроуз. Она — реальная, её помощь — тоже! А Господь — это что-то слишком абстрактное и фантастическое. — Хорошо, — вздыхает она. — Вас не переубедить, поэтому давайте закончим этот спор! — С удовольствием, — киваю. — Как Вас зовут? — интересуется она с искренним любопытством. Видимо, относится к числу тех людей, которым обязательно надо знать имя случайного собеседника. — Тереза, — отвечаю, но её имени не спрашиваю — ни к чему оно. — Тереза? — удивлённо переспрашивает она, и я киваю. — А фамилия? Случайно не Хьюз? — с ещё большим любопытством уточняет она и снова получает утвердительный ответ. — Так получается, что Вы и есть та девушка… — потрясённо шепчет она. На это ничего не отвечаю, лишь чуть приподнимая уголки губ. Кажется, в её голове складывается пазл, а возможно даже рушится мировоззрение: по-другому её удивление, смешанное с внезапным осознанием, выраженными на лице, не объяснить. Кидаю напоследок взгляд на строящуюся школу, а затем разворачиваюсь и ухожу, оставляя женщину без точного ответа. Нэрроуз становится чуточку живее — можно считать это своеобразной маленькой победой. Однако немного печалит тот факт, что без Брюса на эти петиции администрация Готэма даже не посмотрела бы: здесь невозможно улучшить жизнь, если у тебя или твоего окружения нет влияния и денег; но разве кто-то из таких людей станет действовать на благо города, не считая Уэйна? Вряд ли, ведь это им невыгодно. Надо будет подумать над следующим шагом. То, что я намерена пить таблетки регулярно и без внезапных перерывов, радует, потому что намного легче строить планы будучи в нормальном эмоциональном состоянии. Помню я, какие у меня были безумные идеи по улучшению жизни Готэма в период мании, — даже вспоминать страшно! Вообще-то в моих планах по спасению Готэма был Джеремайя, но теперь я совершенно не уверена в нашем так называемом союзе, потому что от человека с ненормально белым лицом ожидать можно только чего-то плохого. С другой стороны, он даст мне явную цель — избавиться от него, чтобы не препятствовал моим планам. Или переманить на свою сторону, на ту, в которой приветствуется нормальный разум. В любом случае, с ним нужно поговорить.

***

После очередной смены в Айсберг Лаунж и последующего отдыха, решаю, что сегодня — именно тот день, когда я узнаю настоящего Джеремайю. Не будучи уверенной в своих собственных силах и навыках ведения разговора, наношу духи Айви на запястья и шею; если он начнёт уклоняться от ответов, и я это замечу, то просто использую их, и тогда правда, за которой и иду, будет моей. Перед выходом окидываю себя взглядом в зеркало, чтобы собраться с мыслями; сейчас я была бы рада Освальду, но он, как обычно, пропадает на своей работе, из-за которой практически не появляется у себя же дома. Коротко вздыхаю и выхожу на улицу, направляясь к ждущей меня машине. Весь путь до бункера Джеремайи меня терзают тревожные мысли; большинство из них связано с его новым обликом, другая же часть — со страхом за собственную судьбу, ведь неизвестно, чего можно от него ожидать, а жить всё-таки хочется. Уже стоя перед дверью во вход бункера, понимаю, что надо было хотя бы предупредить Освальда о своём местонахождении, чтобы знать, где меня искать в случае долгого отсутствия и кого винить в своей смерти. Однако раз уж я этого не сделала, остаётся полагаться на удачу и благоразумие Джеремайи. Дверь открывается, однако никого в маленьком помещении, служащим небольшой маскировкой бункера, нет. Захожу, и дверь за мной сама же и закрывается. Сделав глубокий вдох и собрав всю уверенность и спокойствие, спускаюсь по лестнице, и то, что вижу, удивляет: дверь в бункер открыта. Прохожу вперёд, оказываясь в уже привычном мне коридоре, и слышу, как за мной закрывается дверь. Весь этот автоматизм настораживает! Прохожу по заученному маршруту до центральной комнаты и останавливаюсь перед панелью, которая вскоре отъезжает, предоставляя возможность поговорить с хозяином бункера. Вздёргиваю подбородок, не желая выглядеть неуверенной и робкой, и вхожу. Джеремайя занят какими-то бумагами, лежащими на столе, и когда я вхожу, он лишь поворачивает голову в мою сторону, что выглядит очень страшно из-за его белой кожи и неестественно светлых глаз, и несколько секунд рассматривает меня. — Рад тебя видеть, Тереза, — приветствует он абсолютно спокойным, лишённым всяких эмоций голосом. — Я пришла проведать тебя. Ты, наверное, знаешь новости о брате, — произношу, стараясь звучать так, словно являюсь его лучшим другом, успокаивающим в любой тревожной ситуации. — Что с твоим лицом? — спрашиваю с осторожностью. — Ах, это… — он указывает рукой на собственное лицо. — Джером перед своей смертью оставил особую версию веселящего газа, полагая, что сведёт меня с ума. Это не сработало, один только косметический эффект. Впрочем, не жалуюсь. Стою молча, не зная, что и сказать в ответ. Джеремайя уже не тот, с кем я общалась до этого, он изменился, и изменения эти произошли по вине его брата-психопата. Точно ли этот веселящий газ привнёс только косметические изменения? — Вижу, ты шокирована, — по-прежнему спокойно замечает он. — Не волнуйся, Тереза, скоро ты к этому привыкнешь, как люди привыкают в неожиданным изменениям. — Ты и правда изменился. Не только внешне, — качаю головой, сохраняя между нами расстояние в несколько шагов. — Я не менялся, — возражает он, устремив на меня взгляд неестественно светлых зелёных глаз; даже у них цвет поменялся. — Значит, ты притворялся. — Кто бы говорил, — хмыкает он, проявляя наконец хоть какие-то эмоции. — Не ты ли уверяла меня в том, что знаешь о моём брате только из новостей, в то время как была с ним под одной крышей? Вопрос не звучит как возмущение или обида, он произносит это полностью нейтрально, словно это не обвинение вовсе, а всего лишь общеизвестный факт, что, наверное, отчасти является правдой. Увы, как бы это ни звучало, я не нахожусь с верным ответом, продолжая молчать. — Я не держу на тебя зла, Тереза, все мы совершаем ошибки, — он поворачивается ко мне уже всем телом, из-за чего я невольно напрягаюсь. — Ты и правда была хорошим другом. — Была? — цепляюсь за слово, предчувствуя нехорошее. — Была, — кивает он. — Теперь, когда нам обоим известна правда, ты можешь уйти, перестать быть моим другом. Но можешь и остаться, если хочешь. — Нет, никакая правда не известна, уж точно не мне! — слегка возмущённым тоном восклицаю я, не вызывая ответных эмоций у Джеремайи. — Тогда спрашивай, что хочешь знать. Это спокойное предложение на несколько секунд вводит меня в ступор: обычно чтобы узнать правду, надо идти окольными путями, нередко прибегая к манипуляциям и лжи, а здесь нужно просто спросить. Есть ли здесь подвох? Определённо. Но также есть и шанс. — Откуда ты знаешь обо мне и Джероме? И что именно ты знаешь? — спрашиваю с нажимом. — Странно, что тебя интересует это в первую очередь, если честно, ожидал от тебя другого вопроса, — едва ли заметно нахмурившись, отмечает он. — Я знаю, что вы с моим братом состояли в весьма тесных отношениях, однако по твоему искреннему непониманию, что он планировал сделать с городом, становится понятно, что в свои планы он тебя не посвящал, а значит, вы у друг друга были всего лишь увлечением. И именно поэтому я и не держу на тебя зла: знаю, что Джером не был для тебя чем-то серьёзным. С запозданием приходит осознание, что так и было: Джером лишь был для меня не больше, чем увлечением. — Ты знаешь, где я живу и с кем, так ведь? — в ответ получаю положительный кивок. — И знал всё это время? С первой нашей встречи? — Со второй, — поправляет он. — После нашей с тобой первой встречи я, конечно, заинтересовался тобой, поэтому начал искать о тебе любую информацию. Мне и правда не нужны люди, знающие о моём убежище. — То есть ты и правда боялся, что Джером придёт за тобой? — непонимающе спрашиваю я. — Конечно, он же психопат. Хочешь взглянуть на его личный дневник, который он вёл в Аркхэме? — неожиданно предлагает он, и я отрицательно качаю головой. — Впрочем, ты права: там ничего интересного. Одни безумные идеи по убийству меня, Уэйна, Гордона или обычных людей. Это архив его желаний и целей. Все его видения… он был одержим этим, — усмехается он, как люди обычно усмехаются какой-то глупости. — Он мёртв. А ты жив. Что ты планируешь делать дальше? — медленно делаю шаг к нему, сближаясь. Надо, чтобы подействовали мои духи. — Очень хороший вопрос, его я и ожидал, — он тоже делает полшага вперёд, сокращая расстояние между нами. — Делать этот город лучше, как ты и предлагала, как я и хотел. — Каким образом? — Пока не могу ответить на этот вопрос, это слишком важная информация, чтобы делиться ею с тем, кто ещё не определился, на чьей он стороне, — с явным намёком отвечает он. — Но мой способ будет соответствовать этому городу. — В каком смысле? — приближаюсь к нему ещё на пару дюймов, изображая на лице искреннюю заинтересованность. — Готэм — грязное место, — он делает ответный шаг навстречу, и теперь на разделяет примерно половина шага. — Всё здесь пропитано кровью и слезами. Люди сами топчут свою же жизнь и свой же город. Твои методы спасения не сработают. — И чем же твои методы отличаются от моих? — совсем тихо уточняю я, понимая, что в его словах есть доля правды. — Пока не могу рассказать, — приподнимая уголки губ в загадочной полуулыбке, произносит он. — Я предлагаю тебе выбор: спасать этот город вместе со мной или мешать мне, втаптывая его в грязь вместе с остальными. Дам тебе несколько дней, чтобы ты всё обдумала, — он скользит взглядом по моему лицу, и от этого становится настолько неприятно, что хочется спрятаться, однако я не показываю этого, продолжая неподвижно стоять. — Я подумаю над твоим предложением, — коротко улыбаюсь, сдерживаясь, чтобы не сделать шаг назад. — Ещё увидимся. — Непременно, — кивает он. — И попробуй цитрусовые запахи, эти духи слишком… приторные. Мне не нравится. В удивлении поднимаю брови — на него не действуют духи Айви! Может, они просрочены? Ничего не отвечаю и выхожу из комнаты, направляясь к выходу из бункера. Становится неожиданно душно, хочется сделать глоток свежего воздуха, и там уже подумать об этом разговоре с загадочным Джеремайей. Оказавшись на улице, спокойно выдыхаю. Холодный воздух освежает, приводя мысли в порядок. Не желая задерживаться у входа в бункер, направляюсь к кладбищу, недалеко от которого меня ждёт машина. Джеремайю однозначно нельзя назвать психически здоровым человеком, но и на психопата он не похож. Что-то между. И от этого непонятно, действительно ли он может помочь спасению этого города или сделает только хуже. Нужно будет обдумать каждое его слово и решить, что с ним делать дальше. Но почему на него не подействовали духи Айви? Неужели их срок действия подошёл к концу? Да быть такого не может! Прошу водителя остановиться у одного из продуктовых магазинов. Выхожу на улицу, мысленно набрасывая небольшой план дальнейших действий. Людей в магазине предостаточно, иду в самый его конец; взглядом цепляю достаточно прилично одетого мужчину с золотыми часами на руках и подхожу к нему, без лишних предисловий провожу запястьем перед его лицом, ожидая реакции. Практически мгновенно в глазах незнакомца появляется любовь, зрачки его сужаются, а все черты лица расслабляются. — Ты такая красивая… — восхищённо протягивает он, смотря на меня чуть затуманенным взглядом. — Спасибо, — улыбаюсь, подыгрывая ему. Духи работают! — Знаешь, пока сюда ехала, столько голодных бездомных видела. Это так… опечалило меня, — с сожалением произношу я. — Тебе их не жалко? — Жалко… — Может, купишь им еду? — предлагаю, невинно хлопая ресницами. — Добрые дела нужно совершать. — Это отличная идея! — воодушевляется он и отворачивается от меня, беря с полок продукты. Надо же, и правда сработало. Пока он самозабвенно направляется в молочный отдел, выхожу из магазина. Начинает моросить, напоминая, что это Готэм, а не какой-нибудь там курорт; только с утра стоило подумать, что погода будет хорошей, как небо уже злобно насмехается над тобой, обращая твои надежды в прах. Быстрым шагом дохожу до машины и сажусь в неё, на этот раз говоря водителю, чтобы ехали домой. Духи Айви работают так же, как и раньше, однако на Джеремайю не действуют. Может, веселящий газ Джерома не только подправил его личико, но и подарил неуязвимость ко всяким токсинам? Наверное, такое и правда может быть. Тогда шансы на удачное взаимодействие с Джеремайей конкретно уменьшаются: с духами я могла узнать правду, а без них придётся либо верить ему на слово, либо… не верить — других вариантов нет. Прикрываю глаза, тяжело вздыхая. Вечно какие-то проблемы с этими Валесками!

***

На следующий день наши с Освальдом графики удачно совпадают: и у меня нет смены, и он вернулся в особняк примерно в шесть часов вечера. Собственно, именно из-за того, что Айсберг Лаунж не работает сегодня ночью, у меня и выходной, так что, наверное, не такое уж это и совпадение. Однако ничто из этого не отменяет почти что каждодневного ритуала, заключающегося в том, что Освальд жалуется мне на «безмозглых идиотов, совершенно не понимающих, в чём суть преступного бизнеса», в то время как я делаю ему массаж, поддакивая и поддерживая его возмущения. Но сегодня это происходит как-то по-другому; в этот раз Освальд не такой раздражённый, а скорее… уставший и задумчивый. Закончив с массажем, чуть перемещаюсь: до этого я сидела прямо позади Освальда, подогнув под себя ноги, а теперь сажусь рядом, касаясь кончиками пальцев ног пола. — Поэтому хорошо, что у меня есть ты, — делает он небольшой вывод, смотря на включённую лампу, стоящую на прикроватной тумбочке. — Да ладно тебе! — отмахиваюсь. — У тебя и без меня всё получалось бы. — Тереза, я серьёзно. С тобой я не чувствую себя таким… жалким, — с печалью произносит он, и я хмурюсь, переводя на него взгляд. — Что за депрессивные настроения, Освальд? — Давай будем честны, — его голос приобретает едва различимый оттенок отчаяния, смешанного с раздражением. — Меня никто не воспринимал бы всерьёз, не занимай я такое место в криминальном Готэме. Они боятся меня — да, но в то же время и презирают, ведь для них я так и остался пареньком с зонтиком. Им всем только дай повод вспомнить об этом. — Какая разница, что они о тебе там думают? Посмотри, где они и где ты! — Разница в том, что никто из них не одинок. А что до меня… Никому не нужен тот, чью жалкую историю не знает разве что глухонемой. — Эй! — восклицаю я. — Выбрось эту чушь из головы! — на это он лишь усмехается. — Я серьёзно, Освальд, — придвигаюсь к нему ближе, кладя руку на его плечо. — Они просто завидуют, потому что сами не смогли добиться таких верхов, как ты. Глупцам ведь только это и остаётся делать, — он поворачивает голову в мою сторону, смотря взглядом, выражающим что-то между благодарностью и задумчивостью. — Знаешь, чтобы добиться такого положения, надо быть очень умным человеком: продумывать планы на несколько шагов вперёд, строить козни… по-другому в Готэме никак! — смотрю прямо на него, даже не моргая. — Так что ты одинок вовсе не из-за своей истории, скорее… от ума. — Ты правда так считаешь или просто успокаиваешь меня? — с толикой недоверия спрашивает он. — Я не стала бы тебе врать, Освальд, — отвечаю, чуть склонив голову набок. — Да и вообще, зачем тебе эти тупицы? Главное ведь, чтобы они доход приносили, так? А человек для разговоров по душам и поддержки всегда найдётся. Пока что… это я, — уголки его губ чуть приподнимаются, и я довольно улыбаюсь. — Для меня ты вообще тот, на кого надо равняться. — Спасибо, Тереза. К теплоте его взгляда прибавляется нечто, чего раньше никогда не замечала. Словно он меня… изучает. Серо-зелёные глаза с интересом рассматривают моё лицо, и я сама не замечаю, как центром внимания становится только Освальд и его загадочный взгляд. Внутри зарождается волнующий трепет, но обстановка становится максимально комфортной. Он нежно касается моей щеки, почти невесомо проводя подушечкой большого пальца по коже. К лицу вмиг приливает кровь, а дыхание невольно замедляется. Осторожно отодвигает вечно вылезающие пряди волос, вызывая приятные мурашки по шее. Едва уловимый взгляд на губы, длящийся не больше секунды, и он притягивает меня к себе, целуя так нежно, что я, кажется, и вовсе перестаю ощущать окружающий мир. Дрожащей рукой обхватываю его шею, не желая упускать столь желанных губ. Ощущение близости заставляет сердце стучаться в неровном ритме, отдающим в голову лёгкой пульсацией. На секунду Освальд отстраняется от меня, и в его сияющем взгляде есть только нежность и тепло, которые можно буквально почувствовать. Тянусь к его манящим губам, мягко сминая их своими. Становится так хорошо и приятно, что забываюсь, всецело отдаваясь моменту. Не имеет значения, что было раньше и что будет дальше. Сейчас есть только мы. Остальное неважно. Он скользит руками по моим плечам, обжигая участки кожи, которых касается. Движение пальцев, такое нежное, такое спокойное, кружит голову. Его руки плавно перемещаются на талию, с мягкой осторожностью прижимая к себе ближе. Не сдерживаю судорожного вдоха, невольно отстраняясь от его губ. С ним комфортно. С ним безопасно. С ним хорошо. Хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Просто поставить время на паузу и предаться чувствам. Удовольствию. Утонуть в волнующем тепле, затягивающем, словно это зыбучий песок. Быть ближе к Освальду. Не отстраняться, не уходить. Остаться с ним. Всего этого мне становится мало, и я меняю положение, садясь к нему на колени и снова возвращаясь к мягким губам. Он притягивает меня к себе вплотную, так, что теперь его сердцебиение чувствуется собственной грудной клеткой, отчего на несколько мгновений забываю, как дышать. Сердца в такт выплясывают бешеный ритм, становясь одним целым. Одной рукой он зарывается в мои волосы, отчего я сжимаю пальцы на его шёлковой рубашке, вкладывая в это движение всё имеющееся нетерпение. Он мягко тянет меня за волосы, отстраняя от себя, и уже хочется как следует возмутиться, однако горячие поцелуи, которыми он начинает покрывать мою шею, вмиг устраняют абсолютно не вписывающееся в данный момент возмущение, и меня снова накрывает волной. От томной нежности, с которой его губы касаются поверхности кожи, запускаю пальцы в его мягкие волосы, желая быть как можно ближе к нему. Всё, что угодно, лишь бы остаться в этом моменте. Когда его пальцы забираются под шёлковый топ и легко, почти что невесомо, касаются поясницы, я готова кричать от нетерпения, но с губ срывается лишь тихий стон. По телу пробегают мурашки удовольствия, а меня почти что трясёт от желания. Хочется побыстрее сорвать эту мешающую одежду и наконец заняться сексом! Но оттягивание момента лишь сильнее кружит голову… Освальд убирает руку с моего затылка и спускает одну бретельку, продолжая покрывать поцелуями оголённую кожу, переходя на ключицы и плечи. Пальцами другой руки он медленно скользит по спине вдоль позвоночника, и это движение сводит меня с ума. Тепло, зарождающееся внизу живота, мягкими рывками приближается к груди. Судорожно выдыхаю, понимая, что долго не продержусь. С губ срывается его имя, которое я шепчу настолько тихо, что, кажется, и сама-то еле слышу. Чуть отстраняю его от себя, возвращаясь к губам. Пальцами скольжу вниз по его шее, прямо к воротнику ночной рубашки. То, с какой чувственностью и нежностью он сильнее прижимает меня к себе, является верным признаком, что ему всё это очень нравится. Ровно как и мне. Это желание, лишённое всякой боли. Это наваждение, сопровождаемое нежностью. Это безопасность. Близость. Шёлковая ткань под подушечками пальцев сменяется маленькой пуговицей, самой верхней. Одно аккуратное, скользящее движение — и она расстёгнута. Пытаясь провернуть то же самое действие со второй, самым кончиком безымянного пальца задеваю оголённую грудь Освальда, и внутри что-то снова взрывается, отдаваясь внизу живота приятными ощущениями, словно густое, как мёд, тепло, до этого разливающееся медленными движениями, теперь стягивается в узел. Вторая пуговица расстёгнута, после неё — третья. Отрываюсь от губ Освальда, перенося поцелуи на его шею. Теперь приходит его очередь шептать моё имя и прижимать к себе ближе. Чувствую, как его пальцы скользят ниже и ощутимо сжимаются на бёдрах. Сжимаются, но не причиняют боль. Делают это нежно. Мягко. Четвёртая пуговица заставляет меня отстраниться от Освальда — она не последняя! Чёртовы пуговицы! За несколько секунд расправляюсь с ними, наконец расстёгиваю рубашку и хочу уже стянуть её, как меня останавливают. — Тереза, ты уверена? — полушёпотом спрашивает он, и его зелёные глаза выражают смесь желания и осторожности. Тени от тёплого света красиво очерчивают часть лица Освальда, подчёркивая каждый дюйм. Он — чёртово произведение искусства. — Ты ещё спрашиваешь? — с нетерпением бросаю я в ответ и наконец снимаю с него ночную рубашку, небрежно откидывая куда-то в сторону. Ответных действий долго ждать не приходится — в следующее мгновение он одним лёгким движением стаскивает с меня шёлковый топ и тоже отбрасывает его в неизвестном направлении. От предвкушения, что же последует дальше, кожа покрывается мурашками. Он нежно касается моей груди, совсем несильно сминая её, и я не сдерживаю мягкого стона удовольствия. Но когда Освальд начинает покрывать тонкую кожу поцелуями, с шумом втягиваю воздух, сжимая его плечи. Сердце проваливается куда-то вниз, не выдерживая таких приятных ощущений и оставляя меня одну бороться со всей этой яркой, не желающей быть отложенной гаммой чувств. Сейчас я готова на всё, что угодно, лишь бы это никогда не заканчивалось! Невесть сколько выдерживаю, а затем, в очередной раз прошептав одними губами имя Освальда, отстраняю его от себя. — Я больше не могу терпеть… — чуть ли не хнычу. — У тебя есть презервативы? — Ещё бы, — отвечает он таким тоном, словно это должно быть очевидно. Слезаю с него и, пока он тянется к прикроватной тумбочке, быстро — насколько это возможно с дрожащими пальцами — стаскиваю с себя ненужную одежду. Затем и он делает то же самое. — Я хочу быть сверху! — тон почти что капризный, а мне и плевать: хочу — и всё тут! Без лишних слов, он чуть резковато притягивает меня к себе, нежно целуя в губы. Ощущаю тепло его тела — или это я вся горю изнутри — и скольжу руками по его плечам. Выгибаюсь в спине от удовольствия, подставляя шею для поцелуев, таких нежных и таких желанных; как будто сама становлюсь чувством, эмоцией. Тела принимают горизонтальное положение, решаю, что пора переходить к самому главному, иначе сгорю, не достигнув желаемого. Плавное движение бёдер, и я чувствую его внутри. Покрываю его лицо — скулы, подбородок, губы — нежными, смазанными поцелуями, задавая медленный, полный приятного забвения ритм. Его руки скользят по телу, прочерчивая линию от лопаток и до самых бёдер, на них останавливаясь. Внутри всё трепещет от удовольствия, смешанного с волнением; надолго меня не хватит… Словно чувствуя это, Освальд одним движением меняет позу — теперь сверху он. Ритм чуть ускоряется, а вместе с ним и моё сердцебиение. Притягиваю Освальда для поцелуя, нежно касаясь пальцами его шеи. Кажется, я расплавляюсь, разум и душа рассыпаются, превращаются в аморфную стихию; комок сердца — то ли мой, то ли его, а, может быть, наш — ощущается как никогда сильно, безудержно колотясь внутри. Он вложил своё сердце в мои руки, а я — в его; он чувствует меня, а я — его; границы между ним и мной стираются, оставляя только нас. В один момент удовольствие достигает пика, из груди вырывается стон, а всё тело трясёт от удовольствия. Невесть сколько это продолжается, а когда заканчивается, обнаруживаю слева от себя Освальда, лежащего на спине и тяжело дышащего. По-моему, только что случился самый лучший секс в моей жизни… Переворачиваюсь на левый бок, подпирая голову рукой, и смотрю на Освальда, ничего не произнося. В голове так много мыслей и одновременно с этим их вытесняют спутавшиеся клубком эмоции. Освальд переводит на меня взгляд, и сердце подпрыгивает, хотя, казалось бы, что послужило причиной? — Давай сегодня ничего не будем обсуждать? — полушёпотом спрашивает он, и я согласно киваю, продолжая любоваться каждым дюймом его лица. — К чёрту разговоры, — шепчу, наклоняясь к нему ближе и по-прежнему не прерывая зрительного контакта. — Я хочу тебя. Поцелуй, и я снова погружаюсь в мир эмоций и чувств, до того приятных, что хочется раствориться в моменте.