Миг

      Сколько Серёжа бродил в этом лесу? Да черт его знает. Всё время казалось, что ещё пара шагов и будет дорога хоть куда-нибудь, но, сколько бы он ни шёл, впереди был только более густой лес.       Может быть, судьба все же решила сжалиться над ним, или он все же обманул эту бесконечную дорогу, но Разумовский вышел прямо к крайним домам совершенно немой и пустой деревни.       Не одного человека на улице, ни одного огня в доме, ни одной собаки или кошки. Тишина, как в гробу. Серёжа ежится, но продолжает идти. Надо хотя бы узнать, где он. А лучше бы ещё к кому-то на ночь напроситься.       То ли судьба снова полюбила его, то ли он научился её обгонять, но вот прямо посреди улицы Разумовскому встречается мужчина с охотничьим ружьём наперевес и с кривой сигаретой в зубах. Он медленно поворачивает голову и хмуриться, прочищая горло.       — Ну хоть кто-то! — Серёжа выдыхает, подходит ближе и улыбается. — Вы не подскажите…       — Ну что за народ такой? Сказано же: на улицу не выходить! — Мужчина выразительно взмахивает рукой, а после хватается за ружье.       — Подождите, вы не поняли… — Серёжа примирительно вскидывет руки и делает шаг назад.       — Нет, это ты, щенок, не понял, — Мужчина плюёт под ноги Серёжи и наводит на него двустволку. — По-русски для таких, как ты, написали: расстрел.       Серёжа замирает не в силах даже пошевелиться, чувствует, как страх сжимает мерзкие холодные пальцы на голе, а смерть снова смеётся где-то над ухом. Да что ж его сегодня все так хотят убить?       Попытавшись взять себя в руки, он начинает соображать, придумывать, как же ему не отхватить полю в лоб, но вдруг вздрагивает всем телом, когда получает не сильный, но подзатыльник.       — Я его, значит, по всему лесу ищу, а он здесь смерти ждет! А ягоды офицерам кто понесёт?       Серёжа возмущённо выдыхает и оборачивается, забыв теперь, кажется, обо всем, но тут же разочарованно опускает плечи и закрывает глаза. Ну что за жизнь?       Прямо сейчас ему в руки пихает целую корзину земляники, грозно сдвинув брови к переносице, тот самый парень, который пару часов назад обещался и утопить, и застрелить Серёжу.       — Степан Фомич, простите один раз. Всего ж на десять минут припозднидись — заплутали чуть-чуть, сами знаете, какой тут лес, — парнишка переводит взгляд на мужчину и улыбается. — Сейчас мы ягоды уж отнесем и сразу же спрячемся.       Мужчина кивает, убирает ружье и буркнув что-то, разворачивается, осматривая дорогу. Горе-водитель-мотоцикла с самым раздраженным видом шипит Серёже что-то вроде «бери и пошли», на что второй может лишь побеждённо кивнуть и взять, кажется, неподъемную корзину.       Едва ли этот странный Степан скрывается из виду, парнишка хватает Серёжу за руку и уводит за собой куда-то к домам. Там он, ни слова ни говоря, буквально заталкивает его в дом вместе с ягодами и шикает в сторону одной из комнат.       — Сидите тихо. Чтоб ни звука, — он обводит Разумовского взглядом, и уходит, едва ли не хлопнув дверью.       Серёжа в совершенном удивлении и непонимании оглядывается, стараясь осознать, что произошло, а заодно и осмотреть дом.       В позднем вечернем сумраке ему видны лишь какое-то мутное зеркальце, стол и несколько стульев и табуретов, пара полочек с книгами. Один проход, должно быть, в другую комнату, совершенно тёмный, и едва подсвечиваемый последним синеватым светом уходящего дня, пугает, поэтому Разумовский почти сразу поворачивает голову в сторону другого такого же прохода и заметно вздрагивает, едва ли сдерживая вырывающуюся отборную брань, коей он наслушался от преподавателей во время своих рассказов о машине времени.       Там, в этом проёме, стояла худая невысокая женщина с маленькой свечой, скорее даже огарком, в руках. Она, видимо, плакала, иначе Серёжа совершенно не мог объяснить влажность, воспаленность и выразительность её глаз. Её чёрные волосы, связанные, по-видимому, в косу, непослушно выбивались и липли к лицу. Тихо всхлипнув, она прикрывает лицо уголком своей шали и выходит, чтобы переставить корзину куда-то в район стола.       — Что ж твориться-то… Куда ж он пошёл опять… И так ведь искали все… — Женщина выглядывает в окно, отодвинув свечку от лица, а после падает на один из стульев и поднимает взгляд на Серёжу. — И притащил ещё кого-то… Мало его одного с его дружком… Тоже, наверное, не терпится помереть неизвестно где?       Если до этого она шептала и бубнила под нос, то вопрос задала вполне громко и властно. Серёжа тушуется, делает шаг к двери и тихо кашляет.       — Нет, умирать не хочу… Не собирался…       — Да никто не собирался, — Женщина грустно усмехается и проводит рукой под глазами. — Да только за такое убьют. И его, и тебя. Не слушай ты его. Он дурак, но ты же, наверное, не такой…       Она прерывается, чтобы набрать побольше воздуха, но осекается, когда дверь, скрипя, открывается, выпуская горе-водителя. Он осматривает всех, а после закрывает дверь на крючок.       — Явился. — Женщина усмехается и кладёт одну руку на стол. — Когда ж ты все поймёшь? Когда успокоишься? Ну нельзя тебе это делать!       — Мы уже говорили об этом. — Парнишка снимает свую несуразную кепку и, подтолкнув ничего не понимающего Серёжу к столу, проводит рукой по коротким волосам, приглаживая. — Мне нельзя, а кому можно? Этим сволочам? Я не собираюсь ждать, когда они войдут и в наш дом.       — Да они сильнее тебя! Ты же для них, как муха, — женщина выразительно трясёт рукой перед собой, указывая пальцами размер этой самой мухи.       — Да? Ты на него посмотри, — парень кивает в сторону Серёжи, который тут же напрягается и отрицательно качает головой. — Это же не фашист, это же… ну букашка какая-то.       — Я бы попросил! — Серёжа, наконец осознав, с кем же его сравнивают и за кого принимают вплотную подходит к парнишке и хмурится. — Я советский человек. У меня отец воевал..! То есть воюет…       — Советский? — Парень поворачивается к нему, раздражённо выдыхая. — А что не на фронте? Тебе сколько лет?       — 18 мне. А на фронт… — Серёжа на секунду теряется, придумывая ответ. Наверное, если он сейчас ничего нормального не скажет, то плыть ему по реке или лежать в лесу мёртвым. — Не взяли меня, зрение ужасное.       В свое доказательство Разумовский выразительно моргает и потирает переносицу. На самом деле, у него есть огромная куча вопросов, которые он бы хотел задать, но, для начала, стоило бы завоевать хотя бы доверие.       Паренёк звонко и недовольно цокает, разворачивается и, не обращая внимания на упрёки и ругань женщины, уходит в ту же комнату, откуда сама женщина вышла. Она же устало выдыхает, проводит по лицу руками и поднимает совершенно измученный взгляд на Серёжу.       — Тебе некуда идти… — Она даже не спрашивает, просто тихо тянет эти слова и кивает сама себе. — Ложись здесь, тогда.       Она указывает рукой за спину Серёжи, поднимается и уходит.       Разумовский глупо хлопает глазами, совершенно не понимая, как же эта женщина так легко об этом догадалась, но без каких-либо вопросов и возражений, оборачивается, пытаясь в темноте разглядеть то, на что она показала.       И действительно, словно чудесным образом сразу за столом оказывается кровать. Разбираться в том, почему она стоит едва ли не на входе да ещё и за столом, не хочется, поэтому Серёжа убирает покрывало, оставляет его на одном из стульев, раскладывает подушку, которую хозяйка сложила треугольником, и, сняв и повесив на тот же стул брюки и рубашку, просто ложится.       Наверное, все события дня, долгое блуждание по лесу, страх и переживания так сильно вымотали его, что уснул он быстро и достаточно крепко, чего не бывало с ним даже в родной квартире в Ленинграде. Но вот пробуждение утром было далеко не приятным и лёгким.       Сначала по улице туда-суда ездили какие-то ужасно громкие машины и мотоциклы, наверное, вроде тех, по которым Серёже довелось пострелять. Потом за окном кто-то что-то кричал и ругался. А после, когда затопали уже по дому, Разумовский решил, что пора бы вставать.       Едва ли он успевает одеться и заправить пастель, как к нему подходит снова заплаканая, но намного более собранная хозяйка. Она смеряет Серёжу взглядом и, тихо хмыкнув, кивает на карзину ягод, которую вчера она поставила под стол.       — Он ушёл и попросил перебрать ягоды. Поможешь?       Разумовский кивает, решив, что это будет такая своеобразная плата за ночлег. Ну и за спасение от того странного Степана.       Перетащив корзину в, как оказалось, маленькую кухоньку, он бегло оглядывается, прежде чем, следуя примеру хозяйке, сесть перебирать ярко-красные ягоды. Кухню здесь можно узнать только по шкафчикам для посуды, ещё одному столу и совершенно смешной на вид дровянной печи.       Да уж, у него в квартире все совершенно по-другому. Серёжа тихо вздыхает, но садится напротив женщины рядом со столом и набирает горсть ягод в руку. Выбирая травинки и листики, он все больше погружается в свои мысли и тихо удивляется усидчивости этого паренька, которому хватило терпения набрать аж две корзины мелкой едва поспевшей земляники.       — Ты только за ним не ходи… — Женщина шмыгает. — Олег на фронт рвётся. В армию не взяли — ему же 16 всего… Документы подделать хотел, а я не дала. Вот он и злится… Пора бы уже и успокоиться. Месяц уже прошёл!       Серёжа поднимает на неё взгляд и хмуриться. Час от часу не легче. Он думал, предполагал, что, пожалуй, он отклонился от курса и попал не в 48-ай, а куда-то пораньше, но никак не думал, что попадёт едва ли не в самое начало войны. Но чем дальше, тем яснее видно, что это именно так.       — Скажите… — Серёжа делает вопросительную паузу.       — Людмила Тимофеевна, — услужливо подсказывает женщина, кивая себе самой.       — Людмила Тимофеевна, а какое сегодня число?.. Да и где же я? Я, понимаете, в лесу заблудился…       — Да понимаю, понимаю… Леса-то здесь какие… Сегодня, если правильно помню, 25 июля. В Березняках мы… Село так называется, потому что роща вокруг.       — В оккупации?.. — Серёжа тихо вздыхает, теперь понимая, насколько же сильно он вляпался.       — В оккупации, — Людмила вздыхает в ответ, стряхивает с ладони травинки и снова ныряет рукой в ягоды, чтобы взять ещё горсть.       Сложно предположить, что она вообще там нашла, но лицо её совершенно неузнаваемо исказилось сначала ужасом, а потом разочарованием с долей печали. Она одерживает ладонь и накрывает лицо руками, звонко всхлипывая.       Серёжа удивлённо округляет глаза и опускает вопросительный взгляд в корзину. Спрашивать не пришлось — под алыми ягодками были прекрасно различимы темно-зелёный и золотистый цвета, в которые окрашивают металл.       — Где? Где он их нашёл? — Хозяйка спускается руки так, чтобы видеть, но все ещё прикрывает рот. — Почему он так поступает? Неужели не понимает…       — Он же ради Вас… — Серёжа замолкает, пытаясь придумать хоть что-то, чтобы успокоить женщину. Как на зло, в голове нет ни одной мысли.       Придумать не позволяет сам виновник разговора, вернувшийся неведомо откуда. Он проходит на кухню, обводит всех взглядом и «ворует» пару ягод.       Людмила поднимает на него совершенно замученный взгляд. Серёже даже показалось, что было в этом взгляде что-то вроде безграничной печали и обжигающего гнева.       Олег, как назвала его хозяйка, добродушно улыбается и немного наклоняется, уже собираясь, что-то сказать ей. Людмила тихо усмехается и, замахнувшись, отвешивает ему звонкую пощёчину. Они оба на секунду замирают, а вместе с ними будто и само время       — Спасибо, мама, — он выпрямляется, проводит рукой по щеке и берет ещё одну ягоду. — Я принёс воды.       — Выброси их, — Людмила кутается в шаль, но смотрит уверенно. — Из-за них нас всех расстреляют.       — Никто о них не узнает, — Олег пожимает плечами и непринуждённо, но аккуратно, толкает корзину ногой. — Я их спрячу. А он поможет.       Серёжа, до этого совершенно не вникающий разговор, так как посчитал это делом личным, поднимает на него удивлённый взгляд, а после вопросительно тыкает пальцем себе в грудь. То есть он, совершенно не заинтересованный в этом человек, должен теперь вот так ни с того ни с сего прятать где-то какие-то непонятные патроны?       — А почему я должен.? — Закончить Разумовский не успевает, потому что Олег оборачивается к нему и недовольно хмурится.       — Потому что ты советский человек. Пойдём.       Серёжа, хмыкнув, поднимается и сочувственно смотрит на Людмилу, которая и до этого едва ли находила себе место, а теперь и вовсе готова была биться в истерике. Олег же берет корзину и, убрав из неё последние ягоды, направляется к выходу, предварительно подтолкнув Разумовского в плечо.       В небольших сенцах он вручает Серёже топор, сам накрывает патроны каким-то тёмным платком, а сверху укладывает несколько несуразных картофелин. Серёжа даже представить боится, что такого выдумал этот парнишка, и с чем ему нужно теперь помогать, потому что эта «маскировка» не обещала ничего хорошего.       По улице идут быстро, но совершенно не прячась, даже наоборот, Олег, гордо расправив плечи, проходит мимо какой-то ребятни и старушек на лавочке. Останавливает их только уже знакомый мужчина с ружьём и ярко-красной повязкой на руке, которую Серёжа заметил только сейчас.       — Так, и куда это мы? — Степан обходит парней, придирчиво оглядывая, и кладёт руку на ремень двустволки.       — Так это, Степан Фомич, дров для баньки нарубить.       Серёжа поворачивается к Олегу в тихом и незаметном недоумении. Так именно поэтому ему всучили этот топор? Степан тоже недоверчиво выгибает бровь и кивает на корзинку, мол, а это зачем?       — Ну Степан Фомич, ну мы же пока туда дойдём, пока место найдём, пока нарубим, пока соберём, пока обратно вернёмся — весь день пройдёт! А то и два! А есть ведь хочется. Вот мы на обед и взяли.       Серёжа едва ли скрывает свое удивление. Ну и сказочник! На ходу же сочиняет! Да как легко и мягко стелет, словно так и есть. И, что самое главное, и бровью не ведёт. Ещё и улыбается так снисходительно, словно с ребёнком разговаривает.       Степан, видимо, больше не найдя никаких зацепок, чтобы ещё что-то узнать, кивает, но с таким недовольным видом, будто делает большое одолжение. Олег машет ему на прощание и, подхватив Серёжу под локоть, тащит за собой по улице. Серёжа бы и сам хотел поскорее уйти от этого, по меньшей мере, неприятного человека, но такой бег за ручку его совершенно не устраивает.       То ли тоже не испытывая от этого никаких положительных эмоций, то ли почувствовав чужое недовольство, Олег возле самого леса все же отпускает локоть Разумовского, оглядывается, и заходит в рощу.       Серёжа едва ли поспевает за ним, иногда запинается о какие-то корни, но старается идти рядом и ни в коем случае не отставать. Будет намного хуже, если он потеряется. А вот Олег идёт прямо-таки налегке: посвистывает, оглядывается, огибает деревья и кусты и довольно улыбается. Ему бы ещё самокрутку для довершения картины…       Идут они долго, даже успевают пройтись по какому-то ручью, прежде чем доходят до какого-то оврага, заваленного ветками. На его краю Олег оставляет корзинку и садится под какое-то ближайшее дерево.       — Всё, привал. Отдыхай пока.       Разумовский, кивнув, садится под рядом стоящее дерево, подбирает ноги и не находит занятия лучше, чем срывать травинки и делить их на мелкие части. Хотелось бы, конечно, полежать, потому что после такой прогулки ноги собирались совершенно отказаться от своей работы, а в идеале — поесть, потому что с самого утра, кроме пары ягод, которые Серёжа успел стащить, у него во рту и крошки не было, но это уже казалось чем-то запредельным.       Чего они ждали — непонятно, но что-то глубоко в сознании подсказывало, что ничего хорошего не произойдёт. Признаться, Серёжа бы уже давно вернулся хотя бы в дом, потому что не питал совершенно никакого желания участвовать в реализации хоть одной идеи Олега. Вспомнить только, как он на мотоцикле ехал…       Сидели они достаточно долго, пока где-то в дали не зашуршала трава. Едва ли хрустнула какая-то веточка, Олег поднялся и стал напряжённо оглядываться. Серёжа, проникаясь его сосредоточенностью, и сам взволновонно оборачивается. Из леса, торопясь, вышли ещё трое парней вряд ли старше их самих. Двое из них, ругаясь и запыхавшись, тащили какой-то зелёный ящик.       Когда они подходят к этому же оврагу и оставляют на его краю свою ношу, Олег здоровается с каждым из них, ввязываясь в какое-то бурное обсуждение. Из него до Серёжи доносились лишь обрывки особо эмоциональных фраз, вроде «да мы думали, это тушёнка!» или «день и ночь эти грузовики!» и все в этом духе. Он и не обращал на это внимание, пока не услышал, что упоминают именно его.       — Как звать-то? — Блондин, должно быть, ровесник Олега, складывает руки на груди.       — Серёжа… — Разумовский недоуменно обводит всю компанию взглядом.       — Не заложит? — Брюнет, немного старше всех остальных, наверное, доброволец в оккупации, оборачивается к Олегу, который свершенно серьёзно и оценивающе оглядывает Серёжу.       — Не успеет, — сам Олег хмуриться, а потом хмыкает и отводит взгляд. — В случае чего… — Он свистит и поднимает глаза вверх. Всё остальные усмехаются.       Серёжа возмущённо сводит брови. Какого черта какой-то мальчишка решает что, когда и в случае чего с ним делать? Может, он и не хочет вообще с ними никуда ходить? Может, не сдалось ему это все?       — Выходим на рассвете… — Олег, как ни в чем не бывало, начинает показывать руками в воздухе весь план каких-то невероятных действий, в результате которых целая вражеская цестерна на станции должна взорваться, замедлив железнодорожное сообщение, а, значит, и наступление. Всё кивают, внимательно слушают и запоминают свои позиции, иногда вносят свои предложения и поправки.       — Ну а если с эшелоном не выйдет, то хотя бы фрицев проредим, — блондин усмехается и ложится на траву. — Тогда до рассвета.       Всё, кроме Серёжи, кивают. Двое других незнакомых парней так же ложатся на траву, а вот Олег, посмотрев на совершенно ничего не понимающего Серёжу, садится рядом и легко толкает его в плечо.       — Ну что ты, советский человек, не бойся. Никто тебя не обидит. Тебе нужно будет всего лишь камешки покидать, а потом очень быстро убежать.