Миг

      Две недели. Две недели в доме царило полное спокойствие. Утихли все ссоры, споры и ругань. Казалось, будто гнетущее напряжение рассеялось, сменившись обычным домашним бытом.       Олег был спокоен и послушен. Ни разу он не заикнулся о том, чтобы продолжать свое партизанство. Если куда-то уходил, то обязательно сообщал, куда шёл, и когда вернётся. Иногда даже брал с собой Серёжу.       С Серёжей, кстати, он проводил больше всего времени: когда книжку читал, когда тащил с собой в лес или на речку, а когда просто молча сидел рядом. Людмила, наблюдая за ними, иногда не могла спрятать своей довольной улыбки. Разумовский всегда списывал это на радость, которая не могла не наполнить женщину, когда её сын прекратил играть со смертью.       Сам Серёжа радовался, наверное, только этому спокойствию. Радовался сначала. Потом это стало тревожить.       Как-то слишком много Олег был дома. Каким-то слишком покладистым он был. Почему-то нисколько не возражал, даже если ему что-то не нравилось. Он словно отвлекал внимание.       Серёжа хотел поднять эту тему, спросить, когда они были бы одни, чтобы Людмила не слышала. Наверняка, в её присутствии Олег бы и слова не сказал.       Чем больше расло это ощущение, ожидание опасности, тем сильнее хотелось, забыв обо всем, прижать этого дурака к себе и попытаться удержать хотя бы так. И откуда вообще такие желания?       Наверное, оттуда же, откуда мысль, что не так уж и страшно совсем не вернуться в свое время, и чувство, что здесь даже лучше, чем там.       Вот так все это тянулось и тянулось, росло и росло, пока однажды утром Олега просто не оказалось дома.       С самого утра Людмила, убиваясь, льет немые слезы. Она никак не может найти себе места: тенью ходит по дому, сидит то в комнате, то на кухне, то смотрит в окна, то выходит в сени. Как бы Серёжа ни старался её успокоить, дать хоть тень надежды, сам он не верил в свои слова даже не треть.       Он же так и знал! Знал, что Олег просто отвлекал внимание, просто усыплял бдительность. А ещё лучше он знал, что, если он действительно снова играет в войну, ему не жить. Если он снова пытается что-то взорвать, угнать или кого-то убить, то убьют уже его.       Уже не раз им интересовался этот Степан Фомич. Как понял Серёжа, если он кем-то интересуется, то этого кого-то в скором времени расстреляют на краю оврага. За две недели Олег ему это рассказал.       Вот уже полчаса, как Серёжа и Людмила седят за столом, вглядываясь то в окно, то друг в друга. Тревожно. Неприятно.       — Господи, ну зачем мы сюда переехали… — Людмила закрывает краем шали лицо и выдыхает, сжимая мокрые ресницы.       — Что? — Серёжа едва ли может уловить весь смысл сказанного. — Так вы не отсюда?       — Да нет, конечно, — женщина качает головой и, открыв глаза опускает взгляд. — Муж мой, олежкин отец, все рвался сюда. Придёт с работы и начнёт: «Что этот город! Живём, как в консервной банке! Поехали в деревню, там воздух свежее! И мальчишке простор нужен!», а я все отказывалась. Говорила, что только в городе жизнь, что здесь и работа и школа, а он все одно… А тут и Олежка проситься стал. Ну я и согласилась. — Людмила снова посмотрела на Серёжу. — Я-то думала, что мы где-нибудь в ближнем колхозе жить станем, они надышатся своим свежим воздухом и назад вернёмся. А он вон куда нас привёз, — она указывает рукой на окно, — в самую глушь… Вот уж пятый год живём…       Серёжа, не зная, что ему следовало бы сказать, только кивает и утыкается взглядом в стол. Нужно что-то делать. Нужно его искать.       Места сами собой вспыхивают в голове яркими обрывками воспоминаний. Река, поляна с оврагом, соседнее село, железная дорога и бескрайний лес…       Вздохнув, Разумовский приходит лишь к одному выводу — Олега не найти. Он может быть где угодно, и угадать просто невозможно. Его можно искать и потеряться самому.       Томясь в этом ужасном и липком страхе, ожидая чего угодно, все равно приходится коротать день. Людмила, шмыгая и потирая виски, в конце концов уходит на кухню, объявляя, что будет готовить.       Волнение, волнами ходящее по коже, заставляет заламывать пальцы, перебирать и дёргать волосы, всматриваться в каждую фигуру и тень. Поэтому Серёжа решает, что лучше он займёт руки веником или половой тряпкой, чем будет сидеть просто так.       Уже через десять минут, закрутив штанины и засучив рукава, Серёжа припоминает уроки домохозяйства Марго и, спросив разрешения, проходит во вторую, до этого момента закрытую для него комнату.       Разумовский за все время его проживания здесь ни разу не осмелился даже подглядеть её убранство. Он считал, что он здесь просто незнакомый человек, который едва ли имеет право находиться на участке, не то что разгуливать по комнатам.       Желтоватые шторы с причудливыми узорами лебедей и цветов, закрывавшие проем, гостеприимно и добродушно пропускают Серёжу в светлую и достаточно большую комнату. Грузный тёмный сервант, состоящий из шкафа для одежды с тремя дверцами, двух шкафов со стеклянными дверцами и зеркалами на задней стенке, одного книжного шкафа и узенького пенальчика, стоял по правую сторону от проёма, занимая всю стену. Видимо, такие любят везде, потому что примерно такой же стоит и в квартире Серёжи, и на фотографиях его бабушки.       Между двух окон возвышается трельяж, на тумбе которого лежит белая кружевная салфетка, на ней стоит пара резных шкатулок, принадлежащих, наверняка, хозяйке. А вот рядом со шкатулками стоят две небольших рамки с фотографиями.       Из первого сероватого овала, вырезанного вручную и наклеинного на белую бумагу, на Разумовского, улыбаясь, смотрит молодой мужчина. Серёжа не может не подметить, что Людмила, наверняка, не просто так поставила его фотографию так, чтобы красуясь перед зеркалом, она бы красовалась и перед ним. Легко было сложить два и два: приподнятые уголки губ, непослушные волосы, снисходительно-влюблённый взгляд — все это Серёжа видел. Немного искаженно, разбавленно, но не менее завораживающее все это передано в Олеге. На фотографии, очевидно, его отец. Сходство сложно не заметить.       На второй желтоватой фотографии на фоне какого-то здания стоит пара. Парень, улыбаясь, приобнимает девушку и смотрит на неё, а не в камеру. Девушка смотрит и улыбается в ответ, держа в одной руке букет цветов, а во второй юбку платья.       Серёжа едва ли сдерживает улыбку. Про себя он решает, что это, скорее всего яркий, счастливый, исполненный любви момент запечатлён во время свадьбы. Было в нем что-то, что цепляло, отвлекало, заставляло порадоваться за пару.       У левой от входа стены стояли две сдвинутые вместе и аккуратно заправленные, со всеми полагающимися покрывалами, салфетками и расшитыми вручную думками кровати.       По правую сторону, по той же стене, где находился проем, головой ко входу стояла ещё одна кровать. Заправлена она торопливо и немного криво, так, словно хозяин едва ли не убегал. Несложно догадаться, кому она принадлежит.       Перед кроватью стоит небольшой комод, покрытый такой же кружевной салфеткой. На нем — жёлтый стационарный телефон с обрезанным проводом и ещё две небольшие фотографии.       На одной такой же серый овал на фоне белого листа, с которого счастливая и улыбчивая, по-модному накрашенная и постриженная Людмила смотрит куда-то в бок. Должно быть, все фотографии стояли по-другому, и, тогда, она смотрела на мужа. А муж бы смотрел на неё, но уже настоящую, так сказать.       Сейчас же взгляд её падал куда-то за вторую фотографию чуть поменьше. На ней улыбающийся, но щурящийся от солнца, мальчуган в новой форме, с маленькой звездочкой на сердце, с букетом в одной и со школьным портфелем в другой руках на фоне школьного крыльца.       Если бы Серёжа не знал, что Олег все же умеет улыбаться, то, наверное, не узнал бы его в этом счастливом ребенке. Они схожи лишь непослушной чёлкой и единственной постоянно торчащей прядкой волос на макушке.       Вздохнув, Серёжа тратит ещё пару минут, разглядывая определённо понравившуюся фотографию, а после все же принимается за работу.       За какие-то двадцать минут он буквально вылизывает весь пол в доме, не боясь, залезает под все кровати, столы и, по возможности, тумбы. Он у себя-то в квартире так ни разу не делал, а сейчас, наверное, от волнения прополз на коленях весь дом. За тем ещё 10 минут мыл сени и деревянное крылечко.       Потом взялся протирать пыль везде, где только мог достать. Но и это заняло не больше жалкого часа. Потом все же заправил, как положено, постель Олега, поправил все салфетки и фотографии, помог Людмиле на кухне, самостоятельно сходил за водой, но желаемого спокойствия так и не получил.       Когда же работы не остаётся вовсе, Серёжа устало садится за стол и подпирает голову рукой, грустно рассматривая оконные рамы.       Почему же Олег так его беспокоит? Почему весь день мысли ходят только вокруг него? Почему за него тревожно? Почему с ним волнительно? Неужели Серёже больше думать не о ком?       У него же, например, ещё Марго есть, она тоже сейчас одна, наверное, переживает, не знает, что делать, и как помочь, а он здесь за Олега боится.       За эти ничтожные три недели, что Серёжа провел в этом доме, этот всклоченный и растрепанный, грубый и хмурый парнишка слишком сильно повлиял на Разумовского.       Серёжа вздыхает и кладёт голову на руки, буквально ложась на столе, и закрывает глаза.       Чем-то он зацепил. Наверное, этим взглядом, когда они были вместе. Или своей редкой, но самой светлой и искренней улыбкой. Или тем, как в порыве какого-то трепетного волнения всегда хватал за руку и вёл за собой, будто охраняя.       За эти две спокойные недели он первый, кто с неподдельным интересом слушал долгие рассказы Серёжи о физике, о том, как устроены частицы и атомы, о том, чему же он хочет посвятить жизнь. Правда, Серёжа так и не рассказал ему о своей машине и о том, как же он попал сюда, но рассказать собирался.       За эти две спокойные недели Олег дурачился с ним на речке больше, чем Серёжа за всю свою жизнь с друзьями. Ему ведь удалось найти, достать из Серёжи этого маленького ребёнка, про которого все забыли, осыпав обязанностями и нагрузив надеждами.       За эти две спокойные недели Олег успел несколько раз увидеть, как Серёжа мучается от плохого сна, и успокоить после очередного кошмара. Даже родители не всегда находили время, чтобы выслушать свое бедное задыхающееся от слез чадо, а он нашёл, к тому же обнял и заверил, что все хорошо.       За эти две спокойные недели Олег подарил Серёже цветов столько, что хватило бы на несколько букетов. Он не дарил напрямую, нет. Они просто шли на речку стирать, или к роднику за водой, или в лес за ягодами, и Олег начинал вкладывать в руки Серёжи то один одуванчик, то другой, то ромашку, то василек.       Серёжа закрывает глаза и прячет лицо в ладонях. За эти три, нет, даже две, недели он прожил более насыщенеую и счастливую жизнь, чем за все его восемнадцать лет. Как бы ему хотелось, чтобы это продолжалось подольше.       Поэтому он не хотел засыпать, боясь, что каждый вечер мог быть последним здесь, поэтому боялся просыпаться, не желая видеть свою комнату и слышать упрёки Марго, поэтому день за днём все больше и больше тянулся к Олегу, ведь именно он дарил все эти новые эмоции.       Серёжа проводит ладонями по лицу и садится ровно, снова выглядывая в окно. От долгой уборки неприятно тянуло руки, поэтому, оповестив Людмилу о том, что он ненадолго приляжет, он падает на кровать и упирается взглядом в белый потолок.       Голова тяжелеет и Серёжа жмурится. По вискам неприятно стучит, но он лежит. Когда же этот стук становится просто невыносимым, он все же открывает глаза и садится на кровати.       Первое, что его удивляет, так это сумрак, в который погружена комната. Очевидно, он сам не заметил, как заснул. Серёжа оглядывается и вздыхает, понимая, что в доме свет не горит вообще. Людмила, наверное, спит, а значит Олег ещё не вернулся.       Второе удивляет ещё больше. Стук, побеспокоивший Серёжу, превращается в какую-то однообразную мелодию, расплываясь по комнате и не сдваливая голову. Разумовскому требуется около минуты, чтобы понять, что стучат в дверь.       Серёжа спешно поднимается, включает свет и откидывает дверной крючок. Должно быть, опять пришёл этот Степан, чтобы что-то узнать. Серёжа бы с удовольствием плюнул ему в лицо, но вместо этого стал придумывать отговорки наперёд.       Поморщившись от непрерывного стука, Серёжа толкает дверь и уже скрещивает руки на груди, как перед глазами оказывается одна только рука.       Нахмурив брови, Серёжа щёлкает выключателем, чтобы зажглась лампочка в сенях. После этого он осторожно выглядывает, сразу же поворачивая голову в сторону обладателя руки. Не успевает он язвительно заметить, что шутка не смешная, как страх выливается на него, словно ведро ледяной воды.       Неровно, криво и медленно сползая по бревенчатой стене стоит Олег. Одной рукой он придерживает правый бок, другой безжизнеено ведёт по дверному косяку. С головы до ног он вымазан грязью, сажей и кровью.       Серёжа, забывая обо всем на свете, выходит в сени и осторожно кладёт руку на чужое плечо. У него едва получается выполнить целый ряд возникших из неоткуда в памяти манипуляций, прежде, чем он смог помочь Олегу встать поравнее и облокотить его о себя же, чтобы хотя бы довести до кровати.       Как они доходят до этой самой кровати он не понимает. Кажется, что на это ушли все силы.       Едва ли он усаживает Олега на кровать, как Людмила подпрыгивает и зажимает рот рукой, тормозя вскрик. Серёжа на секунду оборачивается к ней.       — Я там дверь не закрыл и свет не выключил… — Он виновато опускает взгляд, но почти сразу забывает об этом. — Нужны вода и какие-нибудь чистые тряпочки и полотенца.       Людмила, кивая, поднимается и выходит из комнаты. Сложно не заметить её шок. Даже если не видно состояния Олега, то его прекрасно слышно. Тот болезненно сопел, тяжело дышал и иногда шипел от боли. Удивительно, насколько он мог себя держать. Здесь уже пора бы кричать, орать во всю глотку.       Серёжа аккуратно и ласково, стараясь отвлечь, убирает чужие налипшие на лоб мокрые волосы и кладёт руки на плечи.       — Олег, надо снять рубашку. Придётся ещё потерпеть.       Уверенности в правильности своих действий не было вообще. А вдруг будет только хуже? Если Серёжа не сможет помочь? Он ведь не врач, а всего лишь студент-физик. Но думать об этом было некогда.       Олег кивает, вдыхает поглубже и замирает, чтобы не тревожить рану больше, чем это случится в скором времени.       Серёжа тихо выдыхает и, едва ли уняв дрожь в руках, начинает расстегивать пуговицы. Когда самая последняя выскальзывает из петельки, пачкая все кровью, Разумовский хмурится чтобы ни в коем случае не показать своего страха и отвращения. Извиняясь и в мыслях, и шёпотом, он аккуратно отнимает руку Олега от его, видимо раны и тянет полы рубашки в стороны, решив с начала отлепить её от кожи, а потом уже стягивать с рук.       Олег морщится, жмурится, но не дёргается. Серёжа тянет, не позволяя себе отступить. Да, Олегу больно, но лучше уж больно минуту сейчас, чем месяц потом.       Едва ли рубашка полностью отлипает от тела, Разумовский тут же стягивает её с правой руки парня, чтобы та случайно не вернулась в прежнее положение. Потом снимает её и с левой руки, бросая куда-то на пол.       Серёжа облегченно выдыхает и, насколько может, нежно оглаживает чужие напряжённые руки. Нужно успокоиться. Как бы страшно ни было, нужно держаться. Сейчас Олегу больше никто не поможет.       В комнату наконец заходит Людмила. Она ставит на пол возле кровати небольшой тазик с водой, кладёт на кровать полотенца и ласкутки ткани, а после снова выходит.       Только Серёжа собирается спросить про свет, как женщина возвращается с двумя стульями. Их она расставляет по обе стороны от Серёжи, а после по очереди поджигает не менее десятка свечей и ставит их на стулья и комод, освещаяя Олега.       Серёжа на секунду жмурится, чтобы унять дрожь, а после, опережая всхлипы женщины, берет в руки тряпицы и окунает в прохладную воду.       — Людмила Тимофеевна, соберитесь! Здесь есть хоть какая-нибудь медсестра? Я ведь могу только повязку наложить, чтобы остановить кровь.       — Есть… — Людмила закрывает лицо рукой и делает шаг назад. — Есть одна женщина, она сейчас ребятишек лечит. Но до утра…       — Знаю я, что до утра никак, — Серёжа хмуриться, в тусклом свете выискивая рану. — Завтра позовите её, скажите, что он, не знаю, на гвоздь напоролся. Его ведь осмотреть надо.       Разумовский, кажется перестаёт даже дышать, когда делает первое неуверенное движение, стирая размазанную по рёбрами кровь и грязь.       — Где ж ты так вымазался… — Он фыркает, перекладывая тряпочку, и вытирает уже более уверенно.       Сколько таких мазков он сделал, Серёжа не считал, но едва ли не через каждые два он останавливался, чтобы промыть тряпочку в воде и дать Олегу выдохнуть. Если тряпица не хотела освобождаться от грязи, то Серёжа просто бросал её в воду, подхватывая из стопки новую.       Через, наверное, пять брошенных тряпочек, Олег болезненно, но тем не менее сдавленно мычит и дёргается, отчего Серёжа испуганно убирает руку. Он попал на рану.       — Терпи, будет больно. — Серёжа поднимает серьёзно-хмурый взгляд, встречаясь с измученными и бессмысленными глазами, а точнее с блестящими от свеч точками.       Он, собрав все остатки смелости и сил, быстрыми, но аккуратными движениями вытирает кровь с неровных краёв некрасивого и длинного пореза, с замираением сердца вслушиваясь во все то же болезненное сопение и мычание. Всё было бы легче, если бы кожа в этом месте не была буквально содрана. Сейчас грубая ткань какого-то трепья явно больно скользила по красно-розовому нечто, что вызывало, наверняка, ужасную боль.       Как только получается убрать кровь с раны, Серёжа сначала прижимает более чистый край той же тряпочки к ране и, придерживая одной рукой, другой перебирает всю стопку тряпиц, а потом и полотенец, чтобы найти самое мягкое.       В итоге, самое маленькое полотенце, наверное, для лица, сложенное вдвое, Разумовский прикладывает вместо тряпки и подхватив руку Олега, прижимает ею импровизированную часть повязки.       — Олег, держи крепко. Не отпускай полотенце, ты слишишь? Терпи, ещё немного осталось.       Не получив ответа, но видя осмысленность в том, как рука поудобнее ложится, Разумовский вновь берет новую тряпочку и начинает вытирать остатки крови и грязи.       Когда Серёжа заканчивает смывать кровь с живота, спины, рёбер и рук Олега, он самым чистым полотенцем, чуть смоченным водой, вытирает грязь и пот с его лица.       — Нужны бинты и что-то тёплое, вода или чай, чтобы он выпил.       Лидмила, до этого окаменело стоявшая в самом дальнем углу комнаты, всхлипывая и кивая снова ушла на кухню.       Ей тяжело. Наверняка, Олег или единственный ребёнок, или до этого она уже теряла детей, поэтому видеть его в таком состоянии сильный удар по ней. Она до сих пор не может собраться, взять себя в руки. Серёжа благодарен ей даже за то, что она носит ему все необходимое. Остальное он пока сделает сам.       Разумовский откидывает волосы назад и переводит взгляд на Олега. Он очень плох. Даже если держится он достойно, нет никакой гарантии, что он доживёт до утра. Он слишком бледный, у него слишком безжизненое положение тела, у него слишком стеклянный взгляд.       — Дурак ты, самый настоящий, — Серёжа шмыгает и вновь заглядывает в лицо Олега. — Куда ты снова полез? Тебе же говорили, что в ближайшее время лучше прижаться к стулу и не высовываться. А ты что?       При всей злости и волнении, ругаться не было сил. Хотелось или обнять его, чтобы не отдавать в цепкие палы смерти, или уйти спать, чтобы забыть это все, словно кошмар. Серёжа хмыкает. Потом, все потом.       Людмила возвращается минут через пять. Серёжа, не дожидаясь от неё какого-то наставления — она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, — забирает у неё бинт и секунду прикидывая что-то в уме, немного разворачивает небольшое моток.       Он прикладывает свою руку с одним концом бинта к полотенцу и, отложив руку Олега, начинает аккуратно, но быстро обматывать торс парня. Закончив, он криво завязывает концы и выдыхает.       Оглянувшись, он снисходительно улыбается Людмиле и, оставив стакан с тёплой водой, который она держала в руках, выводит её из комнаты.       — Вы ведь не сможете быть с ним всю ночь в одной комнате. Лучше останьтесь сегодня здесь, постарайтесь отдохнуть, а завтра с утра нужно будет его осмотреть и, по возможности, подшить… Я за ним присмотрю.       Женщина после долго раздумия все же кивает и садится на край сережиной пастели. Серёжа желает ей спокойной ночи и возвращается в комнату, перебирая от волнения пальцы.       Ещё раз осмотрев Олега, он вдыхает поглубже, берет стакан и садится рядом с ним на кровати, аккуратно приобнимая за плечи.       — Тебе нужно попить. Только не торопись.       Серёжа подносит стакан поближе и с несвойственным ему самому терпением помогает его выпить: держит как можно ровнее, унимая дрожь в руках, медленно наклоняет, чтобы ни в коем случае не пролить, одобрительно и успокаивающе поглаживает по плечу.       Отставив почти пустой стакан на тумбу, он помогает Олегу лечь, потом специально оставленным полотенцем ещё раз вытирает наверняка мешаюшую испарину и убирает волосы.       — Попробуй отдохнуть, ладно? Завтра будет лучше. — Серёжа гасит свечи на тумбе и тратит ещё секунду, чтобы посмотреть в ответ, кажется, наблюдающему взгляду. Если есть осмысленность, значит есть и шанс. — Я буду рядом. Но сейчас мне надо немного прибраться.       Он бросает в тазик рубашку и последнюю кровавую трипицу, чистые полотенца, кроме одного, и тряпочки он вешает на руку и, взяв воду, уносит все это добро на кухню. Там, ориентируясь по памяти, отжимает в тазик все мокрые тряпки и бросает их подальше в небольшую печь. Их надо сжечь. А то есть тут один интересующийся всем Степан… Чистое Разумовский откладывает на стол, воду выливает и оставляет тазик в раковине. Налив в ещё один стакан воды, он возвращается обратно.       Людмила, как ему показалось, лежала лицом к стене. Наверняка, опять тихо лила слезы, не в силах успокоиться и уснуть. Трогать её он не стал.       Олег лежал неподвижно, но дышал все так же тяжело. Ему, скорее всего, неимоверно больно, но он продолжает держать себя в руках. Это какую же силу воли надо иметь, чтобы выносить все это?       Серёжа ставит стакан на тумбу. Погасив все свечи, кроме одной, он садится на пол перед кроватью и тихо вздыхает.       Чем же его так? Неужели он не додумался как-то спасти себя? Хорошо, хоть вообще жив… Как он дошёл до дома? Хорошо, хоть вообще дошёл…       Лишь бы дожил до утра.       Серёжа кладёт голову на край кровати и закрывает глаза, позволяя усталости все же охватить тело. Он весь день так переживал, что теперь у него нещадно болит голова. Он чуть морщится.       Но даже сильная головная боль отходит на второй план, когда покрывало едва слышно шуршит. Серёжа открывает глаза и вскидывет голову, боясь, что Олег решил поворачаться или, того хуже, встать. Однако, вместо этого он чувствует лишь то, как чужие пальцы мягко и будто бы специально путаются в его волосах.       Серёжа не любил, когда кто-то трогал его волосы, но сейчас злиться почему-то совершенно не получалось. Вместо этого где-то в носу защипало.       Он грустно улыбается и ловит руку Олега своей, аккуратно поглаживая.       — Надо поспать, Олеж, — Серёжа шепчет, чтобы ни в коем случае не вспугнуть спокойствие громким голосом.       В ответ он слышит только слабый грустный вздох.       Серёжа позволяет себе тихо усмехнуться. Он снова кладёт голову на край кровати и наблюдает за тем, как чужое дыхание медленно выравнивается, а в воздухе повисает тревожная тишина.       Теперь остаётся только ждать.