Миг

      Спит Серёжа плохо: вздрагивает от каждого шороха, просыпается от каждого скрипа, изредка разминает затекшие ноги, но положения не меняет.       Едва ли начинает светать, сон пропадает совершенно, поэтому Разумовский все же позволяет себе подняться и, тихо зевнув, окидывает Олега взглядом.       Где-то в глубине души он надеялся, что волнение и страх отступят, тревога и паника отпустят, а дрожь уйдёт окончательно, но, как только он касается взглядом тронутового алым полотенца, сердце предательски замирает.       Олег за всю ночь не сдвинулся ни на сантиметр, однако теперь лицо его выражает абсолютное спокойствие, не слышно больше ни болезненного сопения, ни тяжёлого дыхания.       Серёжа, понаблюдав, совершенно обессиленно опускается на пол и, отвернувшись, облокачивается спиной о кровать. Неужели он так и не помог ему? Неужели его все же не удалось спасти?       Первые мелкие слезинки досады скапливаются в уголках глаз.       Казалось бы, ну что в нем такого? Серёжа никогда не знал его и, возможно, совсем скоро забудет. Почему же дышать становится все труднее, почему груз вселенской печали тянет вниз, призывая опустить руки?       Разумовский делает глубокий вдох. Нет, надо собраться. Рано говорить, что кого-то не стало, если он не дышит тяжело и натужно.       Поднявшись, он аккуратно, чтобы не разбудить, касается чужой шеи, стараясь сосредоточиться на самых неуловимых ощущениях. Как только волнение на секунду отпускает, Серёжа ощущает, как под подушечками пальцев незаметно, но гордо и вольно пульсирует венка.       Живой.       Серёжа выдыхает, улыбается и осторожно, чтобы не вспугнуть это спокойствие, краешком полотенца стирает прозрачные капельки пота с чужого лба.       Конечно, разве может человек с такой силой воли, как у Олега, не выжить?       Успокоившись, Серёжа снова садится на пол и снова кладёт голову на край кровати. Остаётся только ждать женщину-врача.       Второй раз он просыпается от того, что чья-то рука опасливо ложится на его плечо.       Серёжа невольно дёргается, открывает глаза и вскидывет голову. Хмурясь, он старается разглядеть сквозь цветные точки в глазах, кто же перед ним.       — Ой, напугала? — Людмила дёргается вместе с ним, но тут же поправляет шаль на плечах. — Через десять минут Зинаида Ивановна придёт, поможешь все подготовить?       — Да… Да, конечно… — Серёжа проводит руками по лицу, стараясь смахнуть сонливость, и поднимается. — А Зинаида Ивановна — это кто?..       Пока они как можно быстрее подготовливали «рабочее место», Серёжа узнал едва ли не всю историю жизни врача Зинаиды Ивановны и её внучки, которая всегда помогает ей по работе. Ничего особо примечательного он для себя не выделил, поэтому и не слишком все это запоминал.       Когда тёплая вода, полотенца и тряпицы были в комнате на специально освобожденном для этого комоде возле кровати, то в дом, как по щелчку заходит низенькая женщина с суровым лицом и чемоданчиком. Следом за ней с таким же чемоданчиком проходит точно такая же суровая и невысокая девушка.       Людмила, обменявшись с ними любезностями, провожает их в комнату. Серёжа же ходит следом, надеясь хотя бы отдалённо услышать вердикт.       Женщина, разрезав повязку на боку Олега, без особых церемоний этой же тканью убирает кусочки запекшейся крови, раздвигает края пальцами, долго смотрит, а после громко вздыхает и косится в сторону Людмилы и Серёжи.       — Зачем достали?       Людмила вопросительно поднимает брови и оборачивается к Серёже, ведь именно он вчера колдовал над Олегом.       — Ничего не доставали, там только грязь была, — Серёжа удивлённо округляет глаза и сцепляет руки в замок, чтобы не выдавать свое волнение.       — Ну как же? Осколок, наверное, должен быть, рана как раз, как у бойцов на фронте, — Зинаида рукой указывает на порез.       — Может, он сам достал? Он ведь и пришёл сам… — Серёжа опасливо косится на Олега. Что он вообще мог сделать с собой?       — А может, и сам… — Зинаида цокает и открывает чемоданчик, оставленный на одном из стульев. — В любом случае, сейчас я буду проверять рану, а только потом зашивать. Проверять буду, потому что, возможно, там может что-то остаться. Вам здесь находиться нельзя, сами понимаете.       Людмила кивает, спрашивает, надо ли что-то ещё, но, убедившись, что больше она ничем не поможет, уходит в другую комнату, где садится за стол. Серёжа медлит.       Он, заламывая пальцы, смотрит то на врачей, то на Олега, поддаваясь неясной тревоге. Ему требуются огромные силы, чтобы убедить себя выйти и сесть, как и хозяйка, за стол.       Страшно. Страшно, словно перед прыжком с тарзанки. Никто не может сказать, обязательно ли ты выплывешь, не соскользнет ли рука, не оборвется ли ненадёжная конструкция. Страшно, словно в тёмном лесу. Никто не может сказать, выйдешь ли ты из него, все ли будет хорошо, не нападёт ли на тебя дикий зверь.       Стараясь унять дрожь в руках, Серёжа складывает их на груди и ежится, словно ему холодно. В нем копится усталость, которая неуклонно переходит в головную боль, но расслабиться он себе не позволяет.       — Всё будет хорошо… — Людмила тихо хмыкает и бросает полный надежды взгляд в сторону комнаты.       Ждать, на удивление, приходится недолго: уже через пару каких-то часов Зинаида выходит, громко вздыхая.       — Вымывайте там все, как хотите. Чем его порезало, раз в одной ранке столько грязи и мелкой крошки?       Серёжа опасливо огрлядывает едва ли не полностью залитый кровью хирургический халат, о который женщина преспокойно вытирает руки. Кажется, только от его вида становится дурно. Что же тогда ждёт его в комнате?       — Тогда я начну мыть, — несмотря на весь свой страх перед кровью, Серёжа поднимается и кивает, прощаясь.       Перед тем, как пройти в комнату, он берет заранее подготовленные тряпки для мытья пола и ведро воды. Видимо, Людмила была готова к тому, что убираться придётся долго и упорно.       Выдохнув, Разумовский заходит в комнату и на секунду жмурится, когда краем глаза замечает перепачканую постель. Терпеть придётся долго.       Серёжа обходит кровать и ставит ведро с водой рядом с небольшими капельками на полу. Вот как раз он-то почти не пострадал, в отличие от кровати и свежевыкрашенной белой стены. Разумовский хмуриться и опускается на колени, решив стереть все сначала с пола, чтобы не размазать.       Мелкие капли послушно цепляются и впитываются в сухую тряпку, а после остаются и растворяются в воде. Серёжа несколько раз протирает пол, потом поднимается и вытирает руки о тонкое полотенце.       — Людмила Темофеевна, подойдите, пожалуйста! — едва ли дверь хлопает, Серёжа оборачивается ко входу в комнату.       — Что такое? — Хозяйка почти сразу появляется между штор.       — Нам бы как-то постельное сменить, да и, наверное, подушку и одеяло тоже… И стену отмыть… — Серёжа оглядывается, будто прикидывая варианты решения.       — Его переложить надо? — Людмила бросает измученный взгляд в сторону Олега.       — Да, пожалуй… Поможете мне?       Людмила только кивает, видимо, не находя сил на какой-то другой ответ.       Подхватив Олега за ноги и подмышки, они прикладывают, наверняка, последние силы, стараясь не уронить и не ударить довольно тяжёлого парня. Как бы то ни было, а для истощеной женщины и тощего учёного он практически неподъемен.       Когда же Олега аккуратно укладывают на хозяйскую пастель и протирают его несчастный исколеченный, изрезанный и зашитый бок, Людмила сбрасывает на пол все постельное белье с пострадавшей в ходе операции кровати.       Пока женщина по очереди все это перестирывала на кухне и выносила во двор, чтобы повесить на солнце, Серёжа успевает отодвинуть саму кровать, вымыть и пол и стену до завидного чистого блеска, вернуть все обратно, спросить, найти и постелить новую простынь, так как матрас, на удивление, промокнуть не успел. По просьбе Людмилы он даже перекладывает одну подушку с хозяйской постели на кровать Олега.       Снова вместе с женщиной перетащив парня, Серёжа добровольно проситься в помощники к хозяйке. С её согласия, он выходит с одеялом и покрывалом на улицу. Во дворе, расстелив их на лужайке за домом, он обильно поливает их водой и, вооружившись мылом, принимается усердно оттирать огромные кровавые пятна.       Едва ли у него получается размыть хотя бы краешек пятна, как калитка неприятно и тонко скрипит, впуская во двор гостя.       Серёжа его не видит, но точно слишит его шаркающий тяжёлый шаг и ехидную усмешку, когда ему на встречу, судя по хлопку двери, выходит Людмила. Парень на секунду отрывается от своего занятия, вслушиваясь в тяжкий вздох.       — Зачем ты снова сюда пришел? — Людмила говорит с явным раздражением.       — А то не знаешь, — мужчина, подозрительно знакомый по голосу, усмехается. — Ну, Людонька, не упирайся, все равно моей будешь.       Серёжа дёргает плечом, едва ли не поддаваясь рвотному позыву от той приторной интонации, с которой прозвучали слова. Человек, который может себе позволить говорить так, наверняка противен до скрипа зубов.       Ответа от Людмилы не следует, да и в целом дальше слышно плохо, потому что гость с хозяйкой, видимо, направились в дом.       Серёжу это, конечно, смущает, но не настолько, чтобы бежать скорее к ним и выгонять непонятного мужчину. Он хотет даже остаться на месте и вернуться к стирке, но до его слуха как бы случайно доносится сдавленный скорее писк, который случается в моменты, когда кому-то зажимают рот. В детских драках Марго часто так делала, чтобы Серёжа не дозвался до матери из-за какого-нибудь лёгкого тычка.       Где-то в глубине души рождается неприятное ощущение, плохое предчувствие и тревога. Вряд ли это можно объяснить чем-то, кроме желания «защитить беззащитного».       Ноги сами собой ведут к углу дома, а затем и к резному крылечку. Волнение заставляет кончики пальцев напряжённо подрагивать.       Серёжа видит всего лишь распахнутую дверь и скомканые на полу передник и платок, вооружившись которыми хозяйки защищала от грязи платье и убирала волосы, когда сознание начинает услужливо подсказывать, что же произошло, и что ещё произойдёт.       Возможно, кто-то в деревне положил на Людмилу глаз, а когда её муж ушёл на фронт, начал действовать. Судя по словам этого самого «кого-то», она против его чувств и верна мужу, а значит сейчас он, скорее всего, добивается своего насильственным путем.       Страшно представить, что из этого может выйти. Надо что-то делать.       Какая-то мысль проскальзывает в голове, но Серёжа не успевает её поймать. Зато вполне успевает поймать в поле зрения обычную штыковую лопату, забытую возле самого крыльца. Ею-то он и вооружается.       Едва ли черенок удобно ложится в руку, как он начинает как можно тише пробраться в дом. Откуда-то в его голове появились даже знания о том, какие половицы обязательно нужно перешагнуть, чтобы те не скрипнули.       И вот перед его глазами над прижатой к хозяйской постели Людмилой нависает скривившийся в улыбке Степан. Неудивительно, что голос его Серёжа сразу определил, как противный.       Степан ничего не замечает, явно чувствуя себя победителем, ощущая власть, что так кстати пришлось Серёже на руку.       Попади Разумовский в такую ситуацию в другое время, то максимум бы спугнул мужика хотя бы криком, а то и вовсе бы притворился неведающим, но сейчас какая-то его часть требовала действия. Он и действует: аккуратно прокручивает в руках лопату и замахивается.       Может быть, почувствовав чужой взгляд, или услышав шаг, или потревожавшись лёгким ветерком, Степан поворачивает голову, состроив недовольную гриммасу. Он едва ли успевает испытать ужас, округлив глаза и раскрыв рот, когда Серёжа одним уверенным и чётким движением вгоняет острое ребро лопаты в чужую шею.       Степан слабо хрипит и падает на Людмилу, которая почти сразу сталкивает его с себя. Обычно затянутые печалью ее глаза сейчас выражали лишь страх, а в уголках поблескивали слезы. И неизвестно что пугало её больше: истекающий кровью полицай или только что убивший его Серёжа.       Разумовский не испытывал ничего. Не было ни страха, ни удовлетворения, ни даже самой привычной паники. Словно он лишь наблюдал со стороны.       Сквозь хаотичный поток нечитаемых мыслей пробивалась одна яркая и ясная: надо избавиться от трупа. Вопрос стоял лишь в том, как это сделать.       Случись такое неделей раньше, Олег бы без труда сам со всем разобрался, но он сейчас может только смирно лежать и не угражать собственному здоровью.       Серёжа медленно окидывает комнату взглядом, словно где-то здесь есть решение проблемы. И снова в голове возникает, кажется, вполне логичная цепочка действий.       — Куда его можно спрятать до вечера? — Он хмурит брови и упирает серьёзный взгляд в лицо перепуганной Людмилы.       — В… В летней… Или в чулан… Или в погреб… — Женщина, часто дыша, дрожащими пальцами с великим усилием застегивает три пуговицы на своём платье, так и не отводя взгляд от Серёжи.       Тот же, в свою очередь, сдергивает со спинки кровати тряпицу, приготовленную специально для остановки крови у Олега, и, присев, на секунду замирает. До него только сейчас доходит осознание содеянного. Он убил человека. Убил, не дрогнув, не поведя и бровью, не моргнув и глазом. Убил холодно и быстро.       И, наверное, будь это обычное время, он бы с ума сошёл, упрёкая себя, а сейчас кроме смутного отвращения к этому человеку у него ничего нет. Неужели так на него влияет время и климат?       Серёжа прикладывает к ране тряпицу, убирает лопату и туго обвязывает материал вокруг чужой шеи, благо, длины хватает на два оборота. Свое оружие он без каких-либо колебаний обтирает о неприятный на вид серый пиджак трупа.       Отчего-то казалось, что все силы покинули его сразу после удара, однако, ухватившись за тот же самый пиджак, Разумовский неуклюже, но уверенно тащит Степана в сени.       Наугад дернув за ручку двери по правую сторону от выхода, он попадает в тёмный, прохладный, заставленный старыми полупустыми бочонками с крупой и мукой чулан. Он без особых церемоний прямо на полу бросает тело и как можно быстрее закрывает дверь, скрывая Степана от возможных лишних глаз.       Едва ли Серёжа собирается вернуться в дом, как Людмила с самым недовольным видом встречает его на пороге, словно это не она пару минут назад лила немые слезы.       — Если из-за него мыши заведуться, я вас двоих в реке утоплю, — женщина властно грозит кулаком и подаёт Серёже лопату.       Что ж за семья такая? Чуть что, так сразу в реку…       — Успокойтесь, Людмила Тимофеевна, завтра его уже не будет. — Серёжа кивает, пытаясь придумать хоть какой-то план. — Вы только подскажите… Вадим где живёт?       Хозяйка звонко цокает, явно не одобряя ни вопрос, ни идею Серёжи, хотя последнее она даже не знает, но тем не менее все же объясняет.       Поблагодарив, Разумовский как можно скорее направляется к дому Вадима, не забыв поставить лопату на законное место возле крыльца. Единственное, что его радует в этот день, так это короткая дорога и отсутствие нежеланных встреч.       Серёжа легко стучит в окно небольшого домика. Вадим выглядывает почти сразу, устало выдыхает и открывает одну створку.       — Олега не видел. Ни вчера, ни сегодня не приходил.       — Я не за этим. — Серёжа оглядывается, убеждаясь, что никто не может послушать или случайно услышать. — Помощь нужна.

***

      Разумовский тихо ругается, когда в темноте едва ли не падает, зацепившись ногой за торчащий из земли корень. Вадим идущий впереди усмехается, но через пару шагов точно так же спотыкается.       Почему надо было именно ночью тащится через весь лес, чтобы просто скинуть Степана в реку?       Вопрос, конечно, глупый, Серёжа и так знает ответ, но тем не менее позволяет себе недовольно вздохнуть.       — Может расскажешь, кто его? — Вадим немного поворачивается и кивает на Степана, лежащего в старой тележке.       — Я, — Серёжа отчего-то вздрагивает, вдруг осознавая все, что произошло. — Лопатой…        — По тебе и не скажешь, — Вадим присвистывает и ещё раз оглядывается на Серёжу, — что ты такую тушу завалил.       Сам Серёжа тихо шмыгает носом, не желая дальше развивать эту тему разговора. Только сейчас он начинает чувствовать себя ужасно.       Через минут десять они выходят к спокойному плёсу реки. Ничего друг другу не говоря, они подхватывают Степана под руки и под ноги, подносят ближе к краю воды и с малого, но размаха бросают в воду.       Река, ни теряя ни секунды, уносит тело подальше от деревушки. Серёжа выдыхает с облегчением, чувствуя, будто одна забота падает с его плеч.