Что угодно

      Со стороны это, наверное, как один сплошной пиздец выглядит. Сильнее взгляды удивлённые и охи со всех сторон эту теорию подтверждают. Лишь картонку вправо и влево кручу. Наслаждайтесь.       — Начнём с хорошего. Десять кому-либо, почему я первый? — Матвеев удивляется искренне. Ему пятерок насыпали, обидно должно быть.       — Действительно, Константин, наконец-то это свершилось! — Башаров тоже удивлён.       — Я в шоке, вообще, — Дима глазами хлопает, то в камеру, то на меня смотрит. Лучше второе.       — Мне кажется, Дима, что ты способен обойти тут всех, — слова, которые репетировал долго. Недели две, наверное. Главное не дать голосу дрогнуть. — Если ты не свернешь с пути, тебе сейчас не просто, — в глаза мне смотрит наконец, они блестеть начинают, влажным блеском таким. — На мой взгляд, Дима начинает выгорать эмоционально, — отворачиваюсь, его слёз видеть пока не готов. Слова непросто даются, ведь это правда-матка. Парню ещё хуже, по-видимому. — Это то, что может его подпитать. Это аванс, — вновь на чернокнижника смотрю, с него вся напускная безразличность слетела и от безэмоциональности ничего не осталось.       — Мне приятно слышать это от тебя, — в глазах карих вопросы мечутся. Ответить на каждый хочется, но это потом, без камер. Если он к себе подпустит, если позволит.       — На самом деле, откровенно говоря, я в нём периодически вижу себя лет десять назад, — а вот это я не репетировал. Импровизация, хотя нет. Если от чистого сердца и открытой души — то что-то большее. — Я понимаю, что он переживает. Очень хорошо, — подытоживаю.       Дима кулачком о грудь стукает, надежда появляется. Улыбаюсь вновь, тепло от надежды этой, а не той, что слева стоит, в каждую клеточку тела проникает. Верить в лучшее заставляет. Матвееву выговаривают по самое не балуй. На молодёжном: слить хотят. Но он держится стойко, выдержка и закалка железная выработались.       — Дим, а ведь вы потомственный чернокнижник? — ведущий интересуется, а названный напрягается. Все в зале это почувствовали, уверен.       — Да, — улыбка вымученная выходит. Держись, не показывай слабость этим тварям.       — Расскажите, а как вы брали силу своего прадеда? Тоже на кладбище со свечкой?       — Он приходил ко мне во снах. Да, я работал на погосте, также, — речь ускоряется, плохой признак. Нервничает сильно, слежу за мимикой и взглядом его.       — А вы при жизни своего прадеда застали? — молчание, и улыбка напускная тут же ускользает. Волнение в груди рождается. И у меня, и у него.       — Можно не говорить, ладно? — взгляд затравленный за секунду становится.       – Почему? — Вика, блять, по кочану.       — Ну там история тяжёлая, не хочу, — пиздец, я его вытащить хочу, а вы всё новые гвозди в доски могильные забиваете? Битва пидарасов. — Не, реально, не хочу, короче, — глаза трёт аккуратно. Это не тот Дима, который мог расплакаться в двадцатом сезоне. Здесь другой человек стоит. Ломавшийся сотню раз, но живой. Секунда, и вновь безразличие на лице. Вот они — три года практики.       Матвеев дальше оценки своей работы слушает. Палец к губам тянет — старая добрая привычка ногти грызть. Но держится. Нервозность и страх в каждом движении читаются. Если сегодня я не смогу, то больше никогда. Шанс один. Остальные проебал.       Череватый на себя с Марьяной внимание перетягивает и Дима пользуется этим, успокаиваясь и руки привычно на груди складывая. Дальше вообще сюр происходит. Покойница, покойничек? Пожалуй, в гробах я бы на вас посмотрел.       — Короче, она теперь не с тобой, — Райдос остроумничать пытается, херово выходит. Романова со мной никогда не была. И я с ней тоже. У меня тут только две цели, одна из которых – рука.

***

      Когда взгляды всех на таблицу устремлены, Дима нервничать вновь начинает. Энергия неспокойная, словно стакан полный трясут и содержимое плещется, выливаясь. Ему баллы не нравятся совсем, он чёртов перфекционист с синдромом отличника. На глазах едва уловимые слёзы, сдерживает всеми силами и не силами. Жаль до конца не понимает, что не железный.       Стоп мотор звучит и все раслабляются мигом, у некоторых улыбки как ветром сдувает. Битва лицемеров. Матвеев разворачивается и чуть ли не выбегает. Не вызывая подозрений, за ним шагом медленным следую. Дима по лестнице летит, как бы не навернулся. В служебной комнате микрофон срывает и вещи хватает, я тоже от аппаратуры избавляюсь.       – Дим, – зову тихо, он к двери направляется, но разворачивается.       – Спасибо, Кость, мне пора, – также тихо. Кивает и к выходу следует.       – Остановись, пожалуйста! – в другой раз выход преградил бы, но я уже проебался. Шанс один. – Я извиниться должен... – перебивают.       – Ты прощён, – сбегает. На улице догоняю, он такси в приложении заказывает.       – Нет, Дим. По нормальному должен, правда. Одного прошу! – к плечу чужому тянусь, но прикасаться не смею. Знаем, плавали, проёбывались. – Я отвезти могу.       – Ладно, – соглашается спустя молчание, показавшееся вечностью. Я к машине чёрной веду, усаживаемся, и Матвеев адрес называет, сразу в навигаторе забиваю.       – Музыку поставь какую-нибудь, – на дисплей киваю и Дима, недолго думая, телефон подключает. Что-то мелодичное и спокойное играть начинает. – Прости, пожалуйста, и за Школу, и за стажёра, и за недавние события. Как мудак себя повёл, – на светофоре очередном стоим. Взглядами пересекаемся.       – Мне больше интересна причина. А то десяткой и извинениями откупаешься, а суть прячешь, – отворачивается и в окно смотрит, губы плотно сжаты.       – Хорошо, это сложно, но я скажу. Я, честно говоря, сам себе пообещал, что скажу если ты позволишь, – на педаль газа жму, огни ночной Москвы мерцают. – По поводу школы – недооценил, думал ничего путного не выйдет, а ты, – усмехаюсь, – Лошадка тёмная, усердный и целеустремлённый, до чёртиков! Прости, что не разглядел. Стажёр из-за обиды вылетел. Я не думал тебя в этом сезоне увидеть. Гадал ещё, как справишься. А справился ты отлично, лучше всех тогда, – Дима смешок пускает, всё также отвёрнут от меня. Город рассматривает. – А про прошлые съёмки... Где голос повысил, а после наехал...       – Набежал, как баран, – уточняет и обидно становится. Но в устах его истина. Чем не баран?       – Баран, да и похуже буду. Меня тогда ярость захлестнула, обида, злость. Все эмоции негативные, короче, – возле многоэтажки останавливаюсь и мотор глушу. Никто выходить не спешит. – Я пойму, если ты оскорбишься сейчас, сбежишь, проклятье нашлёшь. Что угодно делай, я себе обещал, – Матвеев разворачивается наконец и напрягается заметно. Я бы тоже напрягся. – Меня с момента какого-то торкнуло, я другим взглядом на тебя посмотрел. Переоценка ценностей произошла. Буквально всех, глобальная. Я всё чаще задумывался, размышлял. Меня к тебе тянет, как магнитом. Не из-за того, что себя вижу. Нет. Тебя, Дим, вижу, такого, какого сам от себя прячешь, настоящего. И желание уберечь откуда-то берётся, я сам не знаю. Меня тогда на голосовании взбесила ситуация с Шепсом. Потому что он... Он общается с тобой, касается, ближе может быть, а я нет. Наверное это ревностью называют, без понятия, честно. Считай это исповедь, я, Дим, не разобрался сам, это ново для меня, но в который раз прошу – прости, не держи зла. Я сам себе не прощаю, но тебя умоляю. Мне худо будет, если смотреть на меня с опаской и обидой будешь, – давно на руки свои на коленях смотрю, пальцы сгибаю-разгибаю. Нервы на пределе.       – Пошли, – Матвеев выходит неожиданно, холодный воздух в салон пуская.       – Куда? – за парнем следую. Ответ очевиден. Надо было "зачем" спрашивать.       – Ко мне. Напьёмся как следует, – заманчивое предложение.       У Димы уютно, квартира просторная, обставленная. На диване сидим, сразу с коньяка начали. У Матвеева он хороший, настоянный. В основном в тишине пьём, и это пиздец. Похороны здравого смысла.       – Простишь? – на рядом сидящего смотрю, в глаза заглядываю.       – Я ещё в особняке сказал, – парень за закуской тянется. Говорит медленно, уже развезло.       – Хорошо, – диалог не клеится, поэтому новый глоток алкоголя. Но уверенности в завтрашнем дне, и даже в сегодняшнем, не появляется.       – А я ведь и вправду проебался, – усмехается едко, – Прабабку увидел, а с женщиной той не работал вовсе. Двадцатый сезон напоминает, – на спинку откидывается, вновь в себя коньяк вливая.       – Да, ты не сказал про мужей, но другое правильно ведь, – вновь тишина тягучая.       – Даже вены резал, – руку протягивает, рубашка до локтя закатана. Я ничего кроме татуировок витиеватых не вижу. Взгляд поднимаю и только после прикасаюсь. Рубцы еле заметные под подушечками пальцев чувствуются. Их много, слишком.       – Охуеть, – снова в глаза карие смотрю. А в них влага стоит, губы прекрасные изломаны. Смех истерический пробивается.       – Дорезал бы – не проебал бы испытание, – руку отдёргивает и смотрит взглядом полным отчаяния. Меня поражает его состояние, какой же пиздец он прошёл. И проживает до сих пор. Стакан с алкоголем забираю, на себя внимание обращаю.       – Дим, ты же справился тогда? – боюсь отрицательный ответ получить. Но мне кивают слегка. – И сейчас справишься, у тебя потенциал огромный, главное не выгореть. Забей на экстрасенсов этих, они, собаки злые, разорвать пытаются. Соперника увидели. Они уже считают тебя достойным! Они боятся тебя! – за запястья беру аккуратно, поглаживаю.       – Они правду видят, блять, факты констатируют, – первые слезинки потекли. Дима руку одну высвобождает и вытирает поспешно.       – Тогда почему их оценки так сильно разнятся с оценками наблюдателей? – ладошку обратно в мою хватку возвращает. – Даже Шепса в дерьмо втоптать пытались. Они же ко всему придираются. Им доказывать нечего, цель руку забрать и всё на этом...       – А я доказать хочу, – заканчивает мысль и молчит. – У тебя подобное было? Ну когда кажется, что выхода нет, темнота кругом, нихуя не получается? – в глаза смотрит, а я вижу того самого Диму из юбилейного сезона.       – Было, ещё как было, – Матвеев ближе прислоняется, обнимает, за одежду пальцами цепляется. Неожиданно очень, руками тело обвиваю.       – Как ты справился? Расскажи, – носом шмыгает, льнёт сильнее, я позволяю. Кажется всё что угодно позволю.       – Медитировал, себя заново искал, помощи у родных просил, к психотерапевту записался, – глажу по спине, успокаивая.       – Помоги, пожалуйста! Мне кажется я из ямы этой не вылезу, – отстраняется и на бутылку алкоголя указывает. Во взгляде сплошная мольба да надежда. Знакомо, болезненно знакомо.       – Всё, что угодно, – чистая правда, весь мир к ногам его худым. Аморально, непонятно – но так правильно кажется. Нечто внутри подсказывает.       – Спасибо, мне спокойнее стало, – сползает вниз и голову на колени мои укладывает. На диване растягивается, глаза закрывает, а рукой ладонь мою ищет. Находит, сжимает, энергетикой делится. Я второй в волосы чёрные пальцами зарываюсь и кожу головы массирую.       – Всё, что угодно...