God's Favorite Customer

Your laws do not compel me To kneel grotesque and bare I myself am the pedestal For this ugly hump at which you stare

— Минги, — Юнхо, в отличие от друга, не поскупился на стук перед тем, как заглянуть в комнату. Минги сидел на подоконнике и нервно пускал дым в открытое окно. Это значило лишь одно: дела действительно были неважные. Он не курил постоянно, но периодически «снимал стресс» таким образом, каждый раз заставляя беспокоиться скорее о его моральном, нежели физическом благополучии. Видимо, озабоченность нынешним состоянием Минги разделял и Лаки. Он сидел на кровати и бросал обеспокоенные взгляды. На лице его замер немой вопрос, который он в конечном счёте адресовал Юнхо. Тот, однако, проигнорировал любопытство Лаки и обратился непосредственно к Минги: — Мы можем поговорить? — Отвали… хён, — Минги швырнул окурок в окно и привалился спиной к раме. Юнхо не мог не улыбнуться снисходительно и тепло, в очередной раз удивляясь, как в его друге подростковая резкость уживалась с воспитанным корейским менталитетом почтением. Как бы Минги ни пытался сойти за местного, он всё ещё казался нездешним, даже немного неуместным со своими закоренелыми традициями. Возможно, именно поэтому с ним Юнхо чувствовал особую родственную связь как с младшим братом, которого у него никогда не было. — Лаки, — тот встрепенулся так, словно всё это время был увлечён чтением, а не бросал взгляды исподлобья, — ты не мог бы оставить нас ненадолго? Лаки всем своим видом показал, что с радостью готов выполнить просьбу, однако что-то в его неуверенной походке говорило о том, что он не прочь бы погреть уши. — Только пару минут. Мне ещё к семинару нужно готовиться. Как только он закрыл дверь, Минги потянулся к лежавшей на краю подоконника пачке и выудил вторую сигарету. — Мне кажется, это лишнее, — заметил Юнхо. — Мне кажется, это не твоё дело, — парировал Минги, поднося к сигарете спичке и прикуривая. Юнхо едва сдержался от того, чтобы осуждающе фыркнуть. Друг сейчас как никогда казался подростком, самым настоящим подростком — закомплексованным, бунтующим, не умеющим толком проговаривать эмоции. — Послушай, — Юнхо вытянул руки ладонями вперёд. Пусть Минги и не видел этого жеста, он должен был показать, что пришёл с миром. — Я понимаю, что тебе не хочется об этом говорить… — Раз понимаешь, то зачем припёрся? В этот раз от родительской улыбки он не сдержался и был искренне рад, что этого никто не заметил. Минги едва ли порадовал бы тот факт, что его воспринимали как капризного тинэйджера в разгаре юношеского максимализма. Сравнение это было пусть и очевидным, но вовсе неуместным. Минги был взрослым, зрелым человеком, и если уж вёл себя так неоднозначно, тому была веская причина. Поэтому следовало взвешивать каждое слово, чтобы не ранить, не спугнуть. — За тем же, что и ты, — заверил Юнхо, медленно шагая навстречу другу. — Предупредить и постараться помочь. Минги впервые за всё это время повернулся в его сторону и одарил пристальным взглядом. — Что случилось у вас с Блантом? Какая-то борьба сейчас происходила внутри Минги, борьба между гордостью и желанием довериться. Когда же последнее наконец одержало вверх, он расслабленно повёл плечами и бросил: — Блант — самоуверенный придурок, любящий разрушать чужие судьбы. Что у нас могло с ним случиться? Риторический вопрос не прояснял суть, но Юнхо решил не напирать. Минги требовалось время на принятие решения. И он сделал свой выбор: затушил недокуренную сигарету и переместился на кровать, приглашая сесть рядом. — Год назад я был на твоём месте, хён. Тоже думал, что смогу найти с Блантом общий язык и стать другом. Только у него нет друзей. Есть только подданные — от вельмож до простых рабов. Думаю, о том, кто есть кто, мне распыляться не стоит? — Юнхо утвердительно кивнул. Об иерархии, которая царила в свите университетского короля, ему было отлично известно. — Какое-то время я был так ослеплён его славой, что согласился на роль обычного шута, а потом… потом Блант вытер об меня ноги забавы ради. Хотя так ведь с шутами и поступают, верно? Минги горько усмехнулся, пусть было и не до смеха. Он был удивительно прав и не прав одновременно. То, что он говорил про Бланта, не было голословным обличением. Юнхо не раз сталкивался с последствиями его власти и только диву давался, почему руководство университета продолжало закрывать глаза на эти наглые выходки. Заблуждался же Минги совсем в ином: Юнхо вовсе не хотел добиться расположения Бланта. Им двигал совсем другой интерес, о котором пока никому не следовало знать. Потому он лишь сочувствующе покачал головой, напустив на себя задумчивый вид. — Теперь ты понял, зачем я приходил? — подытожил свою речь Минги. — Будь осторожен с Блантом. Он здесь неспроста, — сказав это, он посмотрел так выразительно, что сомнений в искренности его предостережений не осталось. Да Юнхо и не сомневался. — Спасибо, Минги, — он тепло улыбнулся и опустил взгляд на лежавшие на коленях ладони. На самом деле, был ещё один вопрос, терзавший его любопытство, но озвучивать его после того как Минги абсолютно безвозмездно, из собственного горького опыта предупредил о том, что не стоило вести дел с Блантом, было немного неуместно. Поэтому Юнхо, решив дать другу отойти от ситуации, поднялся, подбадривающе похлопал по плечу и поспешил покинуть комнату. Стоило лишь выйти за дверь, как он чуть не столкнулся лицом к лицу с Лаки, который тщетно пытался делать вид, что не подслушивал под дверью всё это время. Пойманный с поличным, тот открыл было рот, чтобы хоть как-то оправдаться, но Юнхо приложил палец к губам, призывая молчать, и жестом поманил за собой. Воззвать к совести он не надеялся, да и не собирался. В голове уже созрел другой план. Оказавшись в комнате Юнхо, Лаки забегал глазами по помещению. В конечном счёте его вниманием завладела смятая кровать Бланта: он буквально въелся в неё взглядом. Сомнений в том, что он обо всём знал, уже не оставалось. — Рассказывай, что успел выведать, — выдал Юнхо, скрестив руки на груди и грозно зыркнув. Он решил начать с наскоку, зная наверняка, что эта тактика наиболее эффективна. Лаки — щуплому, замызганному и недоверчивому — тоже порядочно досталось от футбольной братии, так что даже небольшое применение силы было катализатором откровений. Тот был последним человеком, которому стоило доверять секреты, чем Юнхо, пусть и испытывая лёгкое угрызение совести, решил воспользоваться. — Да не подслушивал я, — поспешил привычно оправдаться Лаки, — просто шёл, чтобы поторопить вас. У меня правда много дел. — Именно поэтому ты последовал за мной, а не вернулся в комнату. На справедливое замечание Юнхо он ничего не ответил, лишь глянул исподлобья и тяжело вздохнул: — Да брось. Я всего лишь хотел быть в курсе последних новостей. А новости и правда занимательные, — он метнул взгляд в сторону кровати Бланта и как-то странно хмыкнул. — Ты ведь знаешь о том, что произошло между ними двумя? — Ещё как, — Лаки всё понял без дальнейших пояснений и, кажется, был готов посплетничать. — Драма была шекспировского размаха. Юнхо нахмурил брови. То, как Лаки иногда чрезмерно увлекался переигрыванием, чертовски раздражало. Особенно сейчас, когда шутовство было вовсе не к месту. — Давай без загадок. Я хочу разобраться, что стряслось. Это… действительно важно для меня. Юнхо всё же немного преувеличил степень важности, однако то, чем так легко удалось ранить Минги, не на шутку будоражило его интерес. — «Cherchez la femme», — Лаки продолжил было буффонаду, но одного грозного взгляда хватило, чтобы поставить этого доморощенного актёра на место. — Минги угораздило втюриться в самую настоящую фурию, и за последствиями дело не стало. Потому что этой фурией была Нэнси Браун. Юнхо понадобилось немного напрячь память, чтобы понять, о ком шла речь. Впрочем, долго ломать голову не пришлось: в мозгу всплыл образ с одной из их коттеджных вечеринок. Народу тогда набилось под завязку, но даже так Нэнси Браун выделялась из толпы ярких и фривольных девушек. Она была сногсшибательно красива не «вечной», а модной по нынешним меркам красотой — её длинные чёрные стрелки были так же остры, как и язычок. Нэнси могла бы тягаться в язвительности с самим Блантом, и никто, кроме него, не смел пристыдить её — спутницу лидера футбольной команды. Об отношениях Джеймса с Нэнси знал весь университет, поэтому то, что Лаки сказал про Минги, действительно поражало. Влюбиться в такую девушку было безбашенной глупостью, но, как говорится, сердце знает, что оно хочет. Юнхо обречённо выдохнул и побарабанил пальцами по локтю. О дальнейшем ходе событий несложно было догадаться. — Минги хватило глупости как-то по пьяни сболтнуть об этом Бланту, а Бланту — наглости растрезвонить на весь универ, — продолжил Лаки. Несмотря на его с Минги добрую дружбу, было ясно, что он осуждал эту любовную интрижку. — Поверь, ты не хочешь знать, что тогда сделал Джеймс. Скажу лишь, что жив Минги остался чудом. Юнхо неосознанно кивнул, погружаясь в свои мысли. Что-то подсказывало, что имя чуду было Пак Сонхва. Видимо, именно это имелось в виду под словами про протекцию. Учитывая могущество всезнайки Фрэнка Ли, оно казалось нехитрым делом, однако тут же вспомнились слова Бланта. Он, несмотря на всю свою едкость, был в который раз прав. Что заставило местного серого кардинала снизойти до помощи простому смертному, пусть даже из свиты Бланта? Конечно, Сонхва вполне мог сделать это без какой-либо задней мысли, но сомнение, посеянное им же, дало о себе знать. Здесь, казалось, никто ничего не делал просто так. За каждым деянием стоял какой-то скрытый мотив, и, признаться честно, Юнхо чертовски устал от недомолвок, главной из которых сейчас оставалась следующая: — Как думаешь, почему он здесь? Юнхо был уверен: Лаки, кого жизнь научила тому, что глаза должны быть и на затылке, наверняка был тем, кто мог ответить на этот вопрос без утайки. — Понятия не имею, — тот пожал плечами, но хитрая полуулыбка с его лица не сошла. — Только судя по тому, как он ураганом ворвался в дом и тут же поцапался с футболистами (я тогда был на кухне и всё прекрасно слышал), дела плохи. Мужайся, дружище! Не сказать, что из этого удалось вынести что-то действительно важное, но, по крайней мере, Юнхо утвердился в мыслях: произошло нечто, выбившее Бланта из колеи. Чем это могло закончиться, не представлял, видимо, никто, но готовиться стоило к худшему.

***

Худшее не заставило себя ждать. Где-то под утро, когда сон Юнхо, человека деревенского, был особенно чуток, начались копошения. Блант ввалился в комнату, даже не заботясь быть тихим, заскрежетал чем-то металлическим и плюхнулся на кровать. Послышался щелчок — и помещение заполнил характерный запах табака. — Какого чёрта ты куришь в комнате? — Юнхо повернул голову и посмотрел на затягивавшегося сигаретой соседа осоловелым взглядом. Было уже достаточно светло, чтобы по одному виду понять, что тот был бессовестно пьян. — Надо же, ты ругаться научился? — Блант привычно огрызнулся, стряхивая пепел в металлическую пепельницу. — Слабовато, но уже есть, над чем работать. Юнхо обречённо вздохнул, приподнялся на локтях и распахнул окно пошире, желая прогнать едкий запах. Бороться с Блантом сейчас было бесполезно. Они оба были просто не в состоянии для полноценного противостояния. — Ты время видел? — Юнхо вновь улёгся и потёр глаза, не зная, сможет ли снова уснуть. — Ох, прости, что разбудил, святоша, — в извинениях не было ни капли искренности. — Мы, простые смертные, знаешь ли, иногда «загуливаем». Помогает расслабиться. Юнхо едва подавил желание закатить глаза. Похоже, выспаться ему уже не светит. Какое-то время они молчали. Блант курил, сверля стену расфокусированным взглядом, а Юнхо всматривался в него, пытаясь понять, о чём он думал. Правда, через какое-то время поймал себя на мысли, что просто любовался тем, как по-странному красиво лицо Бланта искажается идущим от сигареты дымом. Удивительно, но когда тот был таким — молчаливым, беззлобным, немного вымотанным — то казался совсем иным человеком. Юнхо вновь вспомнил о наваждении с вечеринки. Сейчас Блант как никогда походил на скорбное изваяние райского создания. То, как играли на лице краски рассветного солнца, делало его живописным произведением искусства, доступным и недосягаемым одновременно. Он словно не был Блантом или Йоханом Каном — альтер-эго, под которыми его знали в университете. Он был Ёсаном. Юнхо узнал это имя случайно: услышал краем уха, как Бланта поносят почём зря его же однокурсники. Видимо, в их понимании корейское имя было самым ужасным из оскорблений, но Юнхо оно почему-то нравилось куда больше, чем поганая кличка или западное имя. Оно казалось таким… настоящим. Может, именно поэтому Ёсан и взбесился так сильно, стоило произнести это имя вслух во время их недавней перепалки: он просто не готов был быть самим собой перед кем-то чужим. Юнхо отчасти понимал это чувство. Он и сам не раз ощущал схожую амбивалентность. В приходе его знали как Аарона Чона, праведного, подающего надежды молодого человека, пусть и с другим разрезом глаз, в семейном же кругу и среди друзей он был просто Юнхо — своим в доску парнем, озорным, но трудолюбивым. Он порой поражался, как сосуществуют в нём две личности, схожие, но всё же разные. Это заставляло его чувствовать своего рода солидарность с Блантом. Интересно, ему было так же странно жить несколько жизней сразу? Какая из них доминировала, а какая смиренно таилась внутри? Когда он осмеливался выпускать истинную сущность наружу? Как сильно он менялся в эти моменты? Все эти вопросы кружились в полусонном мозгу Юнхо, не давая покоя. Ему хотелось узнать не Бланта. Ему хотелось узнать Ёсана, проникнуть под толстый панцирь эгоизма и грубости и дойти до мягкой плоти, но не для того чтобы навредить. Скорее, чтобы взять это нежное естество в ладони, пристально изучить каждый его миллиметр и, возможно, найти ответы на уже совсем иные вопросы. — Ты во мне дыру просверлишь, — усмехнулся Блант, тут же разрушая выведенную мозгом Юнхо картину. Всё же он был и оставался собой — язвительным, самодовольным, не заботившимся о чувствах других. Он затушил сигарету, отставил пепельницу и принялся шарить рукой под кроватью, чтобы через минуту пыхтения и ругательств выудить оттуда початую бутылку чего-то горячительного. — Может, не стоит? — первое, что пришло на ум, когда он откупорил находку и приложился к горлышку. Конечно, Юнхо едва ли был человеком, к которому он стал бы прислушиваться. — Отъебись, — Блант презрительно скривил лицо, махнул рукой, словно пытался отогнать назойливое насекомое, и, набрав в лёгкие побольше воздуха, приготовился к пьяному монологу. — Я всё никак не возьму в толк, чего тебе не сиделось в своей сраной провинции. Работал бы на ферме, женился, наплодил детей — и ходил бы со всем этим выводком на мессу каждое воскресенье. Зачем тебя занесло сюда? — он будто невзначай бросил взгляд на красную бархатную коробочку на прикроватной тумбе и привёл всё к жестокой кульминации: — Или девка твоя тебе не дала, и ты сбежал доказывать ей, что достоин? Это было последней каплей. Как бы Юнхо ни хотел сохранить лицо, эти слова задели самые тонкие струны души. Лицо само собой перекосило ненавистью, а с уст сорвалось: — Ты можешь сколько угодно выхаживаться на мне, но не смей так говорить про Мэри, ублюдок. Выпалив это, Юнхо растерялся. Он и не думал, что в сердцах дойдёт до оскорблений такого рода. Он меньше всего любил, когда, ссорясь, переходили на личности, а теперь сделал это сам. — Ну надо же, учишься браниться прямо на глазах, — Блант был доволен тем, что поймал оппонента на крючок, и торжественно хлебнул из горла. Даже в пьяном состоянии он продолжал источать яд, наслаждаясь амплуа плохого парня. — У тебя отличный потенциал стать отморозком, святоша. Юнхо начал злиться сильнее. Теперь он сомневался. Сомневался в том, что Блант — это всего лишь маска. Может, не было в нём никакой загадки, и он взаправду был уродом без морали и совести? Может, все легенды, слагавшиеся о нём, были не легендами, а чистой правдой? Юнхо столько всего слышал о Бланте, от невинных шалостей до безжалостных заговоров, что после этого проказы футбольной команды, не менее известной своей жестокостью, казались детскими играми. Вопреки предостережению Сонхва, бояться стоило вовсе не Джеймса и его компании, а Бланта, потому что его тонкие манипуляции били куда больнее, чем унижения со стороны тупорылых спортсменов. Неоспоримость авторитета спесивого мажора делала его фактически неуязвимым, но была у этой привилегии и обратная сторона. И Юнхо готов был во что бы то ни стало показать, в чём она заключалась. — Да что с тобой не так? — он вылез из-под одеяла и сел ровно, чтобы если не вести диалог на равных (ибо о каком равенстве можно говорить, если собеседник сильно пьян?), то хотя бы придать себе серьёзный вид. Он не особо надеялся, что разглагольствования возымеют эффект, но где-то глубоко в душе искрилась надежда, что правда всё же не оставит Бланта равнодушным. — Думаешь, деньги делают тебя лучше других? Нет, они делают тебя своим рабом, заставляют беситься с жиру, но кто ты без них? Кто ты без всего, что досталось тебе от богатого папочки? Он решил говорить намеренно спокойно, но бить точно, наповал. Каждое слово было тончайшей иглой, чей укол был едва заметным, но отдавал ноющей болью. Тактика явно имела нужное действие. Самодовольную улыбку стёрло с лица Бланта, и на смену нахальному выражению пришло удивление. Наблюдать за преображением поначалу было занимательно. Юнхо ждал, чем в итоге разразится Блант — сарказмом, подчёркнутым безразличием или яростью — но тот, как обычно, не последовал ни одной из предположенных моделей поведения. На секунду показалось, что его глаза заволокло блестящей пеленой, но он вовремя понял, что маска треснула по швам, и приложился к бутылке с чем-то похожим на отчаяние. Юнхо уже сталкивался с подобным однажды. С тем же отчаянием на виски набрасывался отец, когда их ферме грозило разорение. Неясно, что он тогда искал на дне бутылки — утешение или ответ на вопрос «за что?» — но в памяти Юнхо навсегда отпечаталась истина: только по-настоящему обречённый человек может пасть так низко. Что же довело Бланта до крайности? — Нет у меня больше богатого папочки, — выпалил он, не дав долго теряться в догадках. — Точнее, у него больше нет сына. Что-то ёкнуло в Юнхо после этих слов. Не столько от того, насколько шокирующей была новость, сколько от напускного равнодушия, с которым прозвучало признание. — «Беситься с жиру», — Блант фыркнул и прокрутил в руках бутылку, наблюдая за тем, как бьётся о мутные стенки жидкость, так, словно это действительно было предметом его интереса. Однако Юнхо знал, что на душе у его соседа было совсем иное. Что-то, что тяжело было выговорить. Тяжело, но необходимо. — Забавно. Он сказал почти так же. Что травка и мальчики — это баловство испорченного деньгами ребёнка. Только вот это не баловство. — А что, серебряная пуля от скуки? — Юнхо понимал, что наносил действительно болезненный удар, но пошёл на него вовсе не из мести за колкости Бланта, а чтобы тот хотя бы попытался раскрыть глаза и осознать своё поведение. Это было непростым шагом, особенно после стольких лет самообмана и в таком состоянии. Сейчас тот был как никогда уязвим, словно загнанный в угол хищник. Он больше не был диким котом. Он был напуганным котёнком, шипевшим, но не осмеливавшимся напасть на обидчика. У Юнхо не было намерений причинять зло. Он хотел приручить, готов был подставить руки, не боясь быть исцарапанным, лишь бы найти ключ к сердцу. Потому что нет на свете злых людей, есть только несчастливые. — Зачем тебе всё это? Блант впервые за разговор осмелился посмотреть Юнхо в глаза, и тот сразу понял по взгляду: котёнок спрятал когти, но скалиться не перестал. Так рвалась наружу иная сущность. Уже не Блант и даже не Йохан. Сам Ёсан. — А правда, что гомиков называют содомитами в честь сраного древнего города, стёртого с лица земли вашим распрекрасным богом? — он отвёл взгляд и тут же сменил тему. Ему всё ещё было сложно открыться полностью, и сарказм был самой простой защитной реакцией. — Странный он у вас: то заклинает любить ближнего своего, то уничтожает тысячи людей за то, что они трахались с мужиками. Юнхо показалось, что его пробило электрошоком. Щёки запылали огнём, губы зудели, а ладонь подсознательно потянулось к лицу, чтобы растереть их. Желательно в кровь. Он поёжился. Стоило прикрыть окно. Из него слишком сильно несло сквозняком. — Те люди… их грех был вовсе не в том, что они практиковали мужеложство, — он набросил на себя одеяло и растёр руки. Лишь бы Ёсан ничего не заметил. — Это были дурные люди, порочные и алчные. Юнхо повезло: сосед был слишком поглощён своими мыслями, продолжая рассматривать бутылку. Правда, прикладываться к ней больше не спешил. — Прям как я, — он закупорил горлышко, вернул бутылку в тайник под кроватью и картинно воздал руки в квазимолитвенной позе. — Эй, боже, если ты там вообще есть, не поскупишься на молнию-другую для одного дурного человека? Только не промах… — Мне жаль, что так случилось с твоим отцом, — теперь уже Юнхо поторопился перевести тему, то ли не желая выслушивать очередные богохульства, то ли пытаясь вывести на новые откровения. Неясно, разгадал ли эту стратегию Ёсан, но его взгляд заставил растеряться. Наверное, не стоило так говорить. Жалость — последнее, что ему нужно в данной ситуации. — А разве жалеть мне подобного — не грех? — перестав изображать из себя богомольца, Ёсан привалился к стене и сжался в клубок, обняв подтянутые к груди колени руками. Эта поза, казалось, многое значила. Он обнажил душу перед Юнхо, и, если это действительно было так, то это была самая израненная из всех душ, которую приходилось видеть. — Разве твой бог не велит ненавидеть таких, как я? Юнхо тайно ликовал: котёнок прекратил шипеть и теперь молча сидел в углу. Хотелось скорее протянуть руку и зарыться пальцами в мягкую шёрстку, но он понимал, что пока ещё не заслужил такого доверия. Нужно было действовать постепенно. И перво-наперво следовало показать, что он не враг. — Не знаю, о каком боге говоришь ты, но мой Бог учил меня милосердию. Ко всем живущим на земле. Хочешь верь, хочешь нет, но я правда не ненавижу тебя. Просто… не могу понять. Сказав это, Юнхо понурил голову. «Иногда маленькая неправда бывает страшнее большой лжи», — так говорил отец Джон, и до этого момента он был с этим согласен. — «Просто»… как же у тебя всё «просто», — Ёсан хмыкнул, качнулся из стороны в сторону пару раз и завалился на бок, кажется, и не заметив перемены настроения. — Иди-ка лучше спать, Ёсан. На этот раз огрызаться он не стал, лишь улыбнулся, всё ещё полупьяно и впервые за это время беззлобно, и послушно закрыл глаза, мгновенно провалившись в сон. Юнхо какое-то время наблюдал за тем, как мерно вздымалась его грудь, и всё пытался придушить воспоминания, не ко времени всплывшие в уставшем мозгу. Загадка пребывания Ёсана в общаге была наконец разгадана, но от этого не чувствовалось удовлетворения. Гложущее любопытство никак не унималось, хоть Юнхо и не имел никакого права лезть в его жизнь. Возможно, стоило всё ещё раз обдумать на свежую голову, но сейчас он был убеждён: он сможет найти разгадку к пазлу под именем Кан Ёсан.