God's Favorite Customer

Love's always gonna leave ya No matter what they say You only know what it is once it's gone away

На следующее же утро Юнхо вновь столкнулся с неприступной стеной упрямства. Похоже, после каждого признания Ёсан загонял истинные эмоции всё глубже, словно чего-то опасаясь. Юнхо хотел бы скорее узнать, что было тому причиной, но вчерашний разговор дал понять, что нежелание открываться было вызвано вовсе не скверным характером, а какой-то тайной. Его тоже сильно ранили однажды, и не потерять после этого веру в человечество дорогого стоило, благо, Бог как всегда направил на путь истины своего нерадивого сына, запутавшегося в себе и других. Ёсану, казалось, тоже требовался кто-то, способный выудить из панциря, научить вновь быть искренним. Юнхо очень надеялся стать этим кем-то. Однако были в их недавнем разговоре и очевидные плюсы: былой разлад сам собой сошёл на нет, уступив место куда более мирному отмалчиванию, но даже это уже казалось большим прогрессом. Ёсан перестал плеваться ядом, не действовал на нервы и даже пару раз предпринимал попытки навести порядок в комнате, но даже так Юнхо не мог радоваться переменам чистосердечно, потому принялся наблюдать — втихомолку, украдкой — за его повадками, и вскоре пришёл к вполне однозначному заключению: с Ёсаном явно что-то творилось. Усталость, которую он скрывал за кошачьей леностью, резкие движения, когда он в очередной раз тянулся к сигаретам и пепельнице, странная бледность — это были явные признаки каких-то неясных изменений. По-прежнему нося маску Бланта в университете, в комнате он избавлялся от опостылевшей роли, но не то чтобы отдыхал от неё, скорее, мучился побочными эффектами. Юнхо бы праздновать победу, только вот она была пирровой, потому что он как никогда испытывал желание помочь, уповал, что Ёсан наконец сможет переступить через гордость и довериться. Но тот, вероятно, всё ещё не был готов к такому, по крайней мере, на трезвую голову. От Юнхо не могло укрыться очевидное — Ёсан стал слишком часто прибегать к сомнительным способам отпустить ситуацию — и слукавил бы, сказав, что его это не напрягало. Однако что-либо сделать было явно не в его силах. Ёсан будто специально напивался где-то вне коттеджа и, приходя домой, сразу заваливался спать, чтобы не слушать нравоучений, или же придумывал какие-то притянутые за уши истории, почему в комнате сладковато пахло жжёной травой. Юнхо мало того что других проблем хватало, приходилось неосознанно думать ещё и об этом. В голову то и дело лезли тёмные мысли. Что если Ёсан сцепится с кем-то в баре? Что если будет накрыт полицейскими или, того хуже, пьяный, попадёт под машину? Что если он не рассчитает дозу и обкурится вусмерть? Каждый день, уходя на учёбу или возвращаясь с работы, Юнхо боялся, что застанет его в бедственном состоянии или же не застанет вовсе. Это бесило так, что хотелось взять Ёсана за грудки, встряхнуть хорошенько и обругать покрепче, чтобы выбить из головы всю дурь. Выбить — а потом попросить прощения и вывести на здоровый разговор, без недомолвок, обид и недопонимания. Сложно было это признавать, Юнхо понимал, что у него кишка тонка, потому только и мог, что с горечью слушать неубедительную ложь и молить Бога уберечь Ёсана от глупостей.

***

Юнхо чувствовал, что грядут перемены. Хотя это, похоже, ощущал весь университет. Никто толком не мог охарактеризовать, что именно вызывало такие мысли, но общие настроения почему-то казались не самыми обнадеживавшими. Дело было вовсе не в предэкзаменационной мороке. Студенты замерли в ожидании чего-то, но вовсе не рождественского чуда. Три столпа всё чаще всплывали в стихийных перешёптываниях, и Юнхо игнорировал бы пустые сплетни, если бы мог. Университетские джунгли были вовсе не готовы к смене власти, хотя этим и попахивало. Он хотел было понять, откуда исходит опасность и чем она может обернуться, но что-то важное то и дело ускользало от его взгляда. Пару раз он порывался разведать обстановку на сходке задротской компании, но каждый был поглощён своими собственными проблемами и желал передохнуть от придворных интриг. Тогда Юнхо вновь обратился в слух и принялся наблюдать за виновниками волнений как опытный охотник. Столпы хранили показной нейтралитет по отношению друг к другу, только вот что-то в их взаимодействии буквально кричало, что пакт о ненападении трещит по швам. Джеймс и команда с ещё большим остервенением творили всякую дичь уже прямо в стенах кампуса, Ёсан отыгрывал роль Бланта так, словно это была финальная игра в сезоне, а Сонхва разрывался на части, стараясь услужить всем и каждому. Чего таиться, больше всего из этой троицы Юнхо напрягал Ёсан, настолько, что он наконец набрался смелости и решил поговорить серьёзно. Придя домой после смены, Юнхо заскочил на кухню и, недолго думая, прихватил две бутылки лагера, делая пометку возместить убыток в пивном запасе Минги. Не хватало ещё сцены на почве кражи продуктов, а к этому, казалось, всё и шло. Между Джеймсом и Минги в последнее время обострился старый конфликт и, похоже, ни одна из сторон не спешила уладить его мирным путём. Жизнь в коттедже всё больше напоминала бомбу замедленного действия, активировать которую могло любое неловкое слово или действие. Благо хоть Ёсан, вопреки всеобщим ожиданиям, не лез в огонь — то ли считал мелкие склоки выше своего достоинства, то ли попросту не хотел очередного скандала со своим участием. Очень хотелось бы верить во второе. Юнхо замер у двери и протяжно выдохнул. Надо было, наверное, подойти к разговору с каким-то планом: импровизация никогда не была его сильной стороной. Однако это было излишне, ибо Ёсан как всегда пускал всё на самотёк, привнося в размеренную жизнь градус стихийности. Вот и сейчас он в мгновенье внёс поправки в ожидания Юнхо, намеревавшегося побеседовать по душам, но серьёзно. Открыв дверь в комнату, тот чуть не выронил из рук пиво и хотел уже было звать на помощь, но хриплое «Расслабься» подействовало отрезвляюще. Пора уже было привыкнуть к этой экстравагантности, а Юнхо всё никак не мог. — Закрой дверь, — это была даже не просьба, а приказ. — На ключ. Он молча повиновался и рассеянно осмотрел Ёсана, сидевшего прямо на полу, откинув голову на кровать, и бездумно втыкавшего в потолок. Всё бы ничего, если бы лежавшее на простыне зеркало не было перепачкано в белом порошке. Юнхо вздрогнул. Он знал, что Ёсан курил травку, но чтобы тот имел дело с кокаином — а это наверняка был кокаин — такое было впервые. «Вот и поговорили», — вздохнул он. Сил возмущаться не было, да и достучаться до совести Ёсана, который был в таком состоянии, едва ли представлялось возможным. — Ты сегодня рано, — Ёсан открыл один глаз и мельком мазнул по бутылкам. — У нас что, день Святого Патрика? Юнхо рассеянно пожал плечами. — Да и насрать. Гони пиво, пока не нагрелось. Ёсан вновь прикрыл глаз и требовательно протянул руку, даже не заботясь о том, что Юнхо был в совершенно другом углу комнаты. Юнхо подавил очередной вздох и, откупорив бутылки, протянул одну Ёсану. Тот принял её не глядя, отсалютовал, едва не облившись, и жадно приложился к горлышку. Юнхо сел на край кровати и отставил свою бутылку на пол — желание пить напрочь пропало — воспользовавшись тем, что Ёсан закрыл глаза, пристально изучил его ещё раз и пришёл к неутешительному выводу: что-то опять случилось. Вспомнился тот самый день, когда Ёсан так же отчаянно топил обиду на отца в алкоголе, только вот теперь он перешёл эту черту и явно искал куда более сильного забвения. Видно, произошло нечто куда более травмирующее, и Юнхо больно закусил губу, сдерживая желание прочитать отповедь. Почему Ёсан вновь наступал на те же грабли, предпочитая травить себя вместо того, чтобы высказаться? Впрочем, ответ лежал на поверхности. Для него Юнхо по-прежнему был всего лишь любопытной Рози, сующей нос не в свои дела. Даже те крупицы доверия, которыми он до этого соблаговолил одарить соседа поневоле, уже были большим, на что можно было рассчитывать. — Я понимаю, что это глупый вопрос, — всё же решился спросить Юнхо, — но у тебя точно всё в порядке? — А сам как думаешь? Несмотря на язвительность, такой ответ был по-своему благосклонным: Ёсан не послал далеко и надолго, а дал понять о своём состоянии в довольно специфической манере. Юнхо хмыкнул и всё же отведал пару глотков нагревшегося пива для смелости. — Ты хочешь… можешь поговорить об этом со мной? — смысла спрашивать напрямую не было — Ёсан проявлял удивительную упрямость при любого рода допросах — поэтому Юнхо и не ломился напролом с нравоучениями, как наверняка сделал бы раньше, а постарался быть осмотрительнее. Если Ёсан готов был поговорить — тогда стоило поговорить, если же нет — правды из него было не выпытать и железными клещами. Ёсан молчал так долго, что Юнхо подумал было, что тот попросту уснул. — Почему они всегда уходят? — протяжно выдохнув, Ёсан опустил пустую бутылку на пол, но та выпала из его дрожавших пальцев и укатилась, звякнув о ножку стола. — Почему оставляют, Юнхо? Юнхо вперился в него взглядом, не веря своим ушам. Его только что назвали по имени? Не надоевшим «святоша» или обидным «квота», даже не христианским именем, под которым его знали в университете, а настоящим именем? Как же… как же это было непривычно. И как приятно. Теперь паузу затягивал уже Юнхо. Было очень трудно найтись с подходящим ответом. Он пожал плечами, попутно осознав, что его жест остался без внимания, и задумался. К чему Ёсан вообще говорил об этом сейчас? Это реально тревожило его или было лишь последствием наркотического опьянения? — Знаешь, в детстве у меня был друг, — вдруг начал он, закинув руки за голову и вытянувшись. — Точнее, это он считал меня другом, для меня же… он был первой любовью. Детской, неловкой, неосознанной. Я даже толком не понимал, что мои чувства были не такими, как обычно испытывают к друзьям… Ничего, что я тебе такое рассказываю? В обморок от отвращения не грохнешься? Юнхо был сбит с толку, но постарался скрыть дрожь, пробившую кончики пальцев. Что он мог сказать? В таком состоянии — он знал — у людей часто развязывался язык, так что он решил позволить Ёсану высказаться, даже если самого его обуревали противоречивые чувства. — Нет, всё в порядке, продолжай, — заверил Юнхо, присаживаясь на пол напротив, и опёрся спиной на край кровати. Хотелось быть на равных, выслушать и, может, дать какой-то совет. Что-то подсказывало, что именно это Ёсану и было нужно. — Так вот. Как-то мы с этим парнем, — он усмехнулся, — а ведь я даже имени его не помню — мы с этим парнем нашли котёнка. Обычного, уличного, рыжего, как пламя. Буквально спасли от других дворовых котов, которые чуть не разорвали его на куски. Я не то чтобы хотел этого котёнка привечать, но мой друг… он был так очарован этим драным комком шерсти, что я просто не мог отказать ему, ведь у меня появился лишний повод быть с ним рядом. Время шло, котёнок вырос в наглого кошака, моя любовь наконец облеклась в форму, но я всё никак не мог найти в себе силы признаться, да и малодушно боялся быть отвергнутым. А потом… мой друг уехал. Просто так, почти ничего не сказав. Лишь пришёл перед самым отъездом, пробормотал что-то невнятное про семейные обстоятельства и всучил мне проклятого кота. Только вот я не мог позаботиться даже о себе и своём разбитом сердце, что и говорить об этой рыжей бестии. Он, кажется, ненавидел меня всей душой: не подпускал к себе, шипел, царапался. Я и хотел было вышвырнуть его к чёрту, но понимал, что этот кот — всё, что у меня осталось от любимого человека. Он был памятью, утешением, даже несмотря на дрянной характер. Но, как я уже сказал, рыжий гадёныш меня терпеть не мог, до такой степени, что решил, что скорее подохнет, чем будет жить со мной под одной крышей. Спустя пару недель он просто-напросто сбежал, а когда я нашёл его… он уже был мёртв. Его раздавило машиной в нескольких кварталах от моего дома, рядом с местом, где когда-то жил мой друг. Тогда я потерял всё — и любовь, и кота. Остался ни с чем. Ёсан замолк резко, оборвав рассказ так же стихийно и беспорядочно, как начал. Юнхо вытянуло из омута мыслей какой-то неведомой силой. Он и подумать не мог, что история поглотит так сильно, но именно это она и сделала — засосала с головой и оставила внутри гадкое, тянущее чувство, словно тина, осевшая в лёгких утопленника. Юнхо знал, слишком хорошо знал, о чём говорил Ёсан, и когда поднял глаза, ожидая увидеть строптивого мажора, топившего боль в притворстве и наркотиках, увидел лишь мальчика, разбитого участью, которая была ему непосильна, ребёнка, вырвавшегося наружу сквозь пелену извращённой взрослости. — Это было так давно, но мне иногда кажется, что я до сих пор чувствую ту боль, — Ёсан приподнял голову и теперь смотрел глаза в глаза с таким кричащим отчаянием, что сердце Юнхо невольно сжалось и забило тревогу. — Я боюсь, понимаешь? Боюсь испытать что-то подобное вновь, потому что не знаю, как с этой болью бороться. Потому что мне есть, кого терять. Зов о помощи — вот что читалось в его взгляде. Вывернутая наизнанку душа, что обильно кровоточила, была обнажена без былого страха. Это был акт всеобъемлющего доверия, на который можно бло пойти только в полном отчаянии. Всё в Ёсане сейчас кричало: «Помоги мне или добей меня», и разве Юнхо осмелился бы обмануть его ожидания? Он ждал этого слишком долго, но даже представить себе не мог, что в человеке, так кичливо носившем маску ублюдка, будет столько боли и страданий. Юнхо с трудом выдавил доверительную улыбку. Он должен был по достоинству оценить смелость Ёсана, ибо это меньшее, что можно было сделать. У каждого поступка была своя цена: на откровение следовало платить откровением. Раньше это показалось бы ему непомерно сложным — открыть себя нараспашку после того, чего ему однажды такая открытость стоила, но, как бы ни странно это было признавать, Ёсан оказывал на него удивительное влияние. С ним хотелось быть полностью честным, но не той резкой и колючей честностью, которой славился Блант, и даже не мягкой и сглаживающей углы, но искренней, прямодушной, той, на которую можно осмелиться только на исповеди. И пусть последняя мысль немного отдавала богохульством, Юнхо не видел в ней ничего плохого, ибо что может быть плохого в доверии и желании помочь? Он глубоко вздохнул, будто готовился переплыть Атлантику, и наконец решился: — Когда я был маленьким, у моей семьи было большое стадо коров, и я, как всякий ребёнок, питал к животным особую любовь. Я знал каждую корову и бычка по кличке, втихомолку носил им лакомства, бегал на выгон вместе с старушкой-пастушихой. Только вот если коровы были дойными, то бычков обычно растили на убой. Каждый раз, когда я не досчитывался бычка, мама придумывала какую-то историю, чтобы утешить меня. Я, в силу возраста, верил её словам и быстро забывал об этом, пока однажды случайно не увидел, как отец забивал одного из моих любимцев. Я был в такой ярости, что перестал разговаривать с отцом, не мог пить молоко и есть мясо ещё пару месяцев. Но потом я понял кое-что. Что дело не в привязанности. Дело в предназначении. Моя мать продолжила бы доить коров, мой отец забивал бы бычков, а я по-прежнему пил бы молоко и ел бы мясо, потому что это жизнь. Потому что на всё есть Божий Замысел… Я знаю: поначалу такое утешение кажется слабым, но потом становится куда проще. Закончив, Юнхо обратил взгляд на Ёсана. Тот сидел в неестественной позе, наверняка приносившей дискомфорт, и, вероятно, осмыслял монолог. Прочитать его было сложно. Юнхо испугался, что своей горе-проповедью исчерпал доверие, но Ёсан, сумев облечь думы в слова, наконец обратился к нему: — Забрать дорогое и заставить человека страдать — это ты называешь божьим замыслом? Больше похоже на наказание или злую шутку. Голос Ёсана сквозил неясной обидой как у ребёнка, не понимавшего очередной родительский запрет. Юнхо кивнул: он хорошо знал причину такой реакции, наверное, даже слишком хорошо. — Бог никогда не наказывает просто так, — объяснение сорвалось с губ машинально. — Он посылает испытания, и, какими бы сложными они ни казались, они всегда посильны. На душе стало как-то неприятно. Совсем не с таким чувством следовало нести слово Божье. Отец Джон всегда говорил, что лучше промолчать, чем сказать то, что сам не до конца понимаешь, но Юнхо действовал именно так. Он слышал эти слова столько раз, что даже не сразу осознал, что транслировал их подобно радио, бездумно и неосмысленно, сам себе не веря. И как после этого он мог убедить в чём-то Ёсана? Хотелось хорошенько приложиться о что-то твёрдое, чтобы выбить из головы глупости и дать действительно дельный совет, но идей не было. Только заученные наизусть прописные истины, теперь напрочь лишённые смысла. — Тебе он тоже посылает испытания? — Ёсан вмешался в ход мыслей очередным провокационным вопросом и, ткнув пальцем в небо, попал в больную точку. — Или ты любимый клиент бога? «Если бы ты только знал…» — едва не сорвалось с языка, но Юнхо быстро справился с порывом сорвать покров со своей главной тайны и поспешил малодушно отделаться ещё одной проповеднической фразой: — Бог не капиталист, и клиентов у него нет. Как и любимцев. Он испытывает всех по способностям и даёт по потребностям. — Выходит, он коммунист? Он не сразу понял смысла этого ответа, но, обдумав его, засмеялся в голос. — Выходит, — признавать определённую правоту святотатства оказалось на удивление легко для совести, возможно, потому что в подколке чувствовалась искренность. Юнхо хотел было ответить на это шутливой отповедью, но Ёсан как всегда нарушил планы, выпалив: — Спасибо. Юнхо думал, что удивить его сегодня уже ничего не смогло бы, но новое признание окончательно сбило с толку. — За что? — он постарался скрыть изумление, чтобы не задеть им Ёсана. — За то, что выслушал, — тот улыбался, глядя глаза в глаза, так, чтобы Юнхо понял наверняка: он был абсолютно искренен. — И за самый бестолковый совет, что я когда-либо получал. Они оба беззлобно усмехнулись и расслабленно выдохнули. Былое напряжение окончательно сошло на нет, и воцарившаяся тишина впервые за всё это время была не удушавшей, а по-своему комфортной. Ёсан, кажется, начал медленно отходить. Его слегка потрясывало, то ли от озноба, то ли как побочный эффект от наркотика, но он не спешил за новой дозой. Это радовало. Юнхо без особого удовольствия попивал пиво, погрузившись во внезапно нахлынувшие воспоминания. Интересно, как там сейчас дела на ферме? Он ведь так и не звонил домой с начала учёбы, пусть и отчаянно порывался. Не звонили, однако, и ему. После скомканного прощания родители вряд ли были обижены, но не торопились идти на контакт. Возможно, просто не хотели досаждать ему своими «приземлёнными» проблемами, а возможно, он просто был дураком, забывшим оставить им номер и теперь мучавшим себя пустыми волнениями. Надо было срочно браться за ум. На носу день благодарения. Чем не повод дать о себе знать? — Эй, ты там уснул? Ёсан неуклюже помахал рукой, привлекая внимание. Пришлось опомниться и подать признаки жизни. — Расскажи мне немного про своё детство, — в этот раз он обратился с просьбой. Не приказывал, не повелевал, а спрашивал, будто просил одолжения. — Тебе и правда интересно? — Мне и правда скучно, — передразнил Ёсан, ложась прямо на пол и раскидывая в стороны конечности. Юнхо мягко улыбнулся и отставил в сторону недопитое пиво, видя, что тот искал любой повод отвлечься от давящего отходняка. — Ты так замёрзнешь, — заметил он, придвигаясь ближе и нависая над застывшем в позе морской звезды Ёсаном, которого теперь трясло не на шутку. — Отвали, — храбриться и язвить это ему никак не мешало. — От тебя жаром пышет, как от радиаторной печки. Юнхо хмыкнул: если Ёсан мог огрызаться, значит, всё было не так плохо. Захотелось как-то ненавязчиво подколоть в ответ, чтобы немного отвлечь от неприятных ощущений. Он вспомнил старый добрый приём Минги и, недолго сомневаясь, решил применить его. В рамках дозволенного, конечно. Терять с трудом заработанное доверие в мгновение ока не входило в планы. — Вот как? — он улёгся плечом к плечу к Ёсану и слегка боднул его, но, перехватив пристальный взгляд, понял, что всё же переборщил. — Прости. Юнхо хотел было встать и отсесть подальше, чтобы лишний раз не испытывать терпение, но Ёсан схватил за плечо и потянул на себя, устраиваясь ближе. — Я люблю радиаторные печки. В смысле, люблю, когда тепло… — Юнхо мог ощущать, как потряхивало лежавшего рядом Ёсана. А может, трясло его самого. От какого-то странного чувства — не то радости, не то гордости. Он смог заслужить благосклонность? Или эта откровенность снова сойдёт на нет, стоит наркотическим грёзам спасть? — Ну так что, будешь рассказывать — или мне сто лет ждать? Он скрыл улыбку, стараясь устроиться поудобнее на совсем не удобном полу. Из окна несло промозглым ночным воздухом, заставлявшим ёжиться от холода, но устроившийся под боком Ёсан грел душу и тело, и, освежив в памяти дорогие сердцу воспоминания, Юнхо пустился в рассказ.