God's Favorite Customer

Out of control

And as far I can see

No religion can save me now

Through I'm trying to believe

Когда они вышли из клуба и сели в подвернувшееся под руку такси, Юнхо подумал, что всё это ему просто пригрезилось — и страстный танец, и смелые касания, и полный желания взгляд. Ёсан сидел, прижавшись к другому краю заднего сиденья, и делал вид, что не знает своего попутчика. Это напрягало. Может, он наконец отошёл от наркотического опьянения и осознал, что произошло? А может, просто-напросто передумал и теперь не знал, как сказать нет? Юнхо не понимал, что делать, куда деть тело и взгляд, потому что руки сами тянулись к Ёсану, так что пришлось зажать их между ног, а глаза искали его глаза. Дорога домой казалась невыносимо долгой. Юнхо даже хотел прикрикнуть на полусонного водителя, чтобы тот не зевал на светофорах, но боялся вымолвить хоть слово и навлечь на себя гнев Ёсана, поэтому лишь молчаливо глазел на стекло, пытаясь разглядеть в нём отражение. Стоило машине остановиться перед коттеджем, Ёсан выскочил на улицу, и Юнхо не осталось ничего, кроме как рассчитываться с водителем своими кровными и, поёжившись от промозглого ветра, поплестить к дому, казавшемуся одноглазым из-за одиноко горевшего окна прихожей. Неприкрытая входная дверь, наспех сброшенные в угол ботинки, включённая на лестнице лампа — следы стихийного пришествия Ёсана, которые сложно было однозначно трактовать. Юнхо скинул джинсовку, повесил её на крючок, разулся и, недолго думая, потушил свет. Прошёл на кухню, глотнул воды, умыл лицо, проверил, не забыли ли парни выключить телевизор в гостиной. Одним словом, делал всё, чтобы не идти наверх. От Ёсана сейчас можно было ожидать чего угодно, и готовиться явно стоило к худшему. Дверь их собственной комнаты, в отличие от входной, была плотно прикрыта, и изнутри не доносилось ни звука, словно там никого не было. Это немного обнадёживало, но Юнхо понимал, что ступить внутрь нужно было так, будто завтра не будет. Потому, затаив дыхание, открыл дверь и столкнулся с полутьмой, разрезаемой одной лишь настольной лампой. Стоило только войти и прикрыть дверь, как Ёсан вжал его в стену и впился в губы губами. Он слегка опешил от напора, но быстро включился в процесс. Былое возбуждение накатило с новой силой, будто не было той мучительно-неловкой поездки и внутренних терзаний. Ёсан снова был непозволительно близко, обдавал теплом и обжигал холодом одновременно. Терзал губы, дразнил забравшимися под футболку руками, плавил мозги одним своим присутствием. — Какого чёрта ты так долго? — бросил Ёсан, разорвав поцелуй лишь для того, чтобы перевести дыхание и стянуть с себя пуловер. Юнхо на мгновенье перевёл взгляд на его часто вздымающуюся грудь. — Мне казалось, ты передумал, — решил признаться он, уперевшись головой в стену и прикинув, чем это ему может обернуться. Ёсан не возмущался и не язвил, лишь ещё раз пристально осмотрел и спросил не то беспокойно, не то выжидающе: — А ты? Ты не передумал? Стоило уверенному «Нет» сорваться с губ, он коротко кивнул самому себе, и тень улыбки озарила его лицо. — Хорошо. Тогда… — Юнхо не дал договорить: первым подался вперёд для поцелуя. Он хотел задать темп, не бешеный и пошлый, как их недавний поцелуй, а спокойный, почти застенчивый, полный заботы. Ёсан, к удивлению, не спешил, лишь добавил к губам лёгкие, почти невесомые поглаживания пальцев, паривших по щекам, шее, ткани футболки. Этого было мало — тонкий материал смазывал ощущения, и Юнхо пожалел, что не успел раздеться. — Сними, — Ёсан послушно выполнил просьбу, стянув с него рубашку и футболку, и вернулся к своему занятию. Контраст температур пьянил: его холодные пальцы оставляли снежные касания на груди и животе, а губы обжигали пламенем, и Юнхо просто не мог соображать, да и не пытался. Все запреты были забыты, когда он сам решил прижаться ближе, кожей к коже, и углубил поцелуй, повторяя нехитрые манипуляции, которым его успел научить Ёсан. Весь мир шёл кругом, перед закрытыми глазами плясали мириады разноцветных звёзд, и растекавшееся по телу наслаждение начало отдаваться болезненными ощущениями. Джинсы стали безжалостно узкими, и Ёсан, будто нарочно подавшийся вперёд и впившийся пальцами в ягодицу, совсем не спасал ситуацию. Нужно было срочно менять положение: ноги норовили подкоситься в любую минуту, а возбуждение требовало куда больше внимания, чем томящее трение. Юнхо отстранился, напоследок коснувшись губами родимого пятна, и позволил себе немного полюбоваться таким Ёсаном — разгорячённым, страстным. Нереальным. Красивым настолько, что не хватило бы слов, чтобы описать его. Он был так рядом, что его частое дыхание опаляло кожу, а глаза искрились в приглушённом свете, и Юнхо едва сдержался от того, чтобы одной простой фразой спугнуть, нарушить тончайший баланс. Слов не потребовалось: Ёсан взял за руку и повёл в сторону кровати, не разрывая зрительного контакта, да и разве можно было отвести взгляд, когда комната — да что комната, весь мир! — сузился до размеров одного человека, неразгаданного и до боли знакомого одновременно. Пружины матраса тихо скрипнули, стоило одному телу опуститься на кровать, и прогнулись под весом их двух, но было плевать на неудобства. Юнхо навис над Ёсаном, пытаясь удержать равновесие, и наконец опустил взгляд. Он прикоснулся к ключице, пробуя на ощупь тепло и мягкость загорелой кожи сначала одними лишь пальцами, затем куда смелее ладонью прошёлся по груди, прессу, животу и, набравшись храбрости, припал губами к родинке на ребре. Их было совсем немного, не иначе как оттого, что природа посчитала грехом портить такую идеальную красоту, но каждую Юнхо готов был восславить поцелуями. Особенно когда тело Ёсана стало ещё податливее и подалось вперёд, само подставляясь под касания. Юнхо поднял взгляд, желая видеть реакцию, и был более чем удовлетворён, когда Ёсан взял его за подбородок и притянул ближе, заставляя навалиться сверху и почувствовать сердцебиение грудной клеткой. Поцелуи были стихийными и короткими, словно Ёсан хотел исследовать ими как можно больше пространства на теле Юнхо, и тот едва мог дышать, зарываясь пальцами в волосы, царапая нежную кожу поясницы и сгорая от нетерпения. Из них двоих менее стойким оказался Ёсан. Он, не отрываясь от дразнящих покусываний, потянулся к ширинке Юнхо и поспешно расстегнул молнию. Облегчение было кратковременным: когда ладонь шмыгнула под кромку белья и прошлась по возбуждённому члену, он тихо простонал и толкнулся вперёд. Это было ещё большей мукой, особо изощрённой пыткой, но именно этого, кажется, Ёсан и добивался. Пришлось прерваться, чтобы с трудом избавиться от джинсов и белья. Теперь, когда их не разделяло ничего, можно было любоваться великолепием тела Ёсана без стеснения — атлетичностью мышц, оттенком кожи, игрой светотени, придававшей ему сходство с античной статуей. Только вот статую принято было вдумчиво созерцать издалека; тело же Ёсана требовало прикосновений, поцелуев, ласки. Каждый сантиметр жаждал внимания, восхищённого и пристального, а порой грубого, напористого. Юнхо опустил руки на его талию, сделал пару круговых движений, опустился ниже, на бёдра и ягодицы, и развёл сведённые колени, устраиваясь между ними и громко выдыхая, когда Ёсан подался вперёд, обнимая за шею и притираясь. Зажатый между телами член изнывал от ощущений, требовал разрядки, и Юнхо опрокинул Ёсана на спину, с силой вжимая в матрас. Он понимал: настал тот самый момент, которого хотел и боялся больше всего. Воспоминание, смутное из-за фейерверка впечатлений, мелькнуло вспышкой, и Юнхо тряхнул головой, пытаясь его отогнать. — Ты когда-нибудь занимался сексом с мужчиной? — Ёсан задал вопрос привычно, будто интересовался о погоде. Это ещё больше сбивало с толку, потому что подобрать «нормальный» ответ было трудно. — Нет, — полуправдивое признание и отведённый взгляд, — но я знаком с… «техникой». Юнхо поспешил отвлечь Ёсана поцелуем: тому совсем не обязательно было знать о том, что некоторые вещи пришлось проверить методом проб и ошибок. Отрицать горький опыт было бесполезно, оставалось лишь пустить приобретённые против желания знания в нужное русло. Ёсан подался в сторону, пошарил рукой в складке между матрасом и каркасом кровати и достал маленький футляр. Юнхо поспешил отогнать мысль о причине подобной осмотрительности, но всё смятение тут же испарилось, потому что в глазах Ёсана помимо желания читалось такое безоговорочное и искреннее доверие, что хотелось обнять его крепче и никогда не отпускать. Юнхо щёлкнул крышкой, выдавил немного вазелина и растёр между пальцев. — Скажи, если что-то не так, — он огладил внутреннюю поверхность бедра с нескрываемым восхищением, ввёл один палец и принялся разрабатывать узкое колечко мышц, перебирая волосы, водя носом и губами по шее. Ёсан под ним выгнулся, откинул голову назад, перехватил за запястье, направляя и поощряя. — Только не останавливайся. Юнхо и не думал. Теперь пути назад уже не было, так же, как не было границ и запретов. Лишь самый прекрасный человек на планете в его руках — реликвия, произведение искусства, идол. Когда мышцы Ёсана стали чуть податливее, он добавил второй палец, затем третий, и принялся массировать усерднее. Терпение было на пределе, одних поцелуев и укусов стало не хватать. Хотелось не просто быть кожей к коже, хотелось стать одним целым, продолжением друг друга. — Юнхо… — прошептал Ёсан прямо в губы, — пожалуйста… Это было сигналом к действию. Юнхо вывел пальцы, поудобнее подхватил под ягодицы и, немного приподняв, аккуратно вошёл. Глубокий выдох — и перед глазами заискрился целый водопад брызг. Так хорошо. Было так хорошо. Он толкнулся, несильно, доверяясь ощущениям — и короткий стон стал маленькой, но наградой. Тело горело огнём снаружи, но это было ничем по сравнению с тем, каким пламенем его охватило изнутри. — Ты… — Ёсан приподнялся, чтобы тут же обнять за плечи и выдохнуть куда-то на ухо. — Что ты делаешь со мной? Не было смысла отвечать на этот вопрос словами. Потому Юнхо потянулся к его губам, желая разделить улыбку на двоих, и принялся двигаться, не желая отпускать. Ёсан тихо стонал, видимо, не желая разбудить соседей, но его голос звучал до того одуряюще громко, что не было слышно даже собственных мыслей. Забвение. То, что сейчас охватило Юнхо, можно было описать лишь этим словом. Ему не хотелось выходить из сладкого транса, лишаться тепла, но он ощущал, что близился самый желанный момент. Его хотелось отсрочить так же, как и ускорить, и то, как Ёсан сам стал поддавать бёдрами, говорило, что он жаждал того же. Пару толчков, немного стихийных и рваных, и Юнхо кончил, больно прикусывая губу — то ли чтобы не подать голос, то ли чтобы не сболтнуть ненужного. Охватившая нега наслаждения туманила разум и делала его мягким, словно желе. Ёсан в его руках задрожал и излился, прижимаясь ближе, пачкая их обоих и размазывая сперму по коже. Он не спешил открыть глаза, утопая в удовольствии, и Юнхо не мог удержаться от того, чтобы провести рукой по покрывшейся потом шее и прикоснуться губами к виску. Такому Ёсану хотелось сказать так много, выложить всё, что было на сердце, но ещё больше — молча созерцать и касаться, разделяя с ним одну страсть. Выйдя и уложив его на спину, Юнхо потянулся вперёд, чтобы убрать упавшие на глаза пряди. — Ты так прекрасен, — не смог удержаться он, водя подушечками пальцев по щекам, целуя в прикрытые глаза и прижимая к себе. Ёсан молчал, пытаясь восстановить дыхание, и Юнхо мог чувствовать сердцебиение, такое же стихийное, как у него самого. Он на ощупь нашёл губы, оставив на них лёгкий поцелуй, и повернулся на бок, давая устроиться рядом на узкой кровати. Прижавшийся грудью к спине, омываемый волнами блаженной неги, Юнхо выводил на коже любовника неясные узоры и пытался понять, что чувствует. Он прикрыл глаза и прислушался сначала к телу. Ему казалось, что по венам вместо крови текло жидкое золото, раскалённое, жгучее, но до того бесподобное, великолепное, что можно было позабыть боль в восхищении. Затем настало время воззвать к разуму, и Юнхо боялся обнаружить спектр тех негативных эмоций, которые преследовали его почти всю сознательную жизнь. Но теперь, рядом с Ёсаном, не было того страха или сомнения, лишь всеобъемлющая нежность, которую хотелось лелеять в памяти так же сильно, как и отдать без остатка. Кажется, он отдался чувству сильнее, чем думал, только это не казалось ошибкой, грехом, это было таким искренним актом привязанности, что никто не мог убедить его в неправильности содеянного. Ни постулаты, в которые он безоговорочно верил, ни люди, которые всегда говорили ему, что делать. Юнхо хотел бы, чтобы Ёсан смог прочитать всё, что творилось в его сердце, по одному лишь взгляду, но так же хорошо при этом понимал, что произошедшее между ними уже было большим, чем можно представить. Прийдя в себя, он приподнялся и, уткнувшись носом куда-то в шею Ёсана, прошептал: — Пора привести себя в порядок. Тот оставался безмолвным и не думал двигаться. Юнхо перевернул его на спину, чтобы нормально поговорить, когда вдруг заметил, что помимо капелек пота по щеке стекала тонкая струя. — Что случилось? — вырвалось раньше, чем он успел отреагировать. Ёсан будто не слышал. Он лежал, как солдат после проигрыша, разбитый, отчаявшийся, неверящий в происходящее. — Я не должен был… не должен был., — мантрой твердил Ёсан, жмурясь, не желая открывать глаза и видеть перед собой Юнхо. — Ёсан… Его голос сквозил беспокойством, а пальцы пытались нащупать возможную причину слёз, но так и не смогли. Плечо обожгло сильным толчком, матрас заскрипел от резких движений. — Оставь меня в покое, — просипел Ёсан. Он попытался встать, но неуклюже запутался в ногах и едва не упал. — Подожди, — Юнхо потянулся вперёд и схватил его за запястье, понимая, что нужно остановить, объясниться, но Ёсан просто разжал захват, не осмеливаясь посмотреть в ответ, и бросил лишь короткое: — Это было ошибкой. Что было дальше, затерялось в тумане. Шуршание салфеток и одежды, звяканье пряжки, хлопок двери — и комната погрузилась в тишину. Правда, ненадолго. Когда в мир вернулись звуки, один из них звучал отчётливее других. Зловещее. Похоже, за окном разыгрался ветер, зашелестел листвой, заскрипел ветками. Только помимо завывания Юнхо слышал целую симфонию звуков. Симфонию его конца. Привычный стук и скрежетание веток об оконное стекло сменились ярким, нарастающим скрипом дерева у дома, затем треском, протяжным, будто дерево, подобно человеку, выло от боли. Адский грохот, сотканный из десятков шумов, был кульминацией зловещего концерта, символом божественной кары и высшим предостережением. Юнхо явно помнил зияющую дыру в стене и бьющий в лицо ветер, и сейчас, кажется, эти ощущения вернулись. Этой ночью ему было не уснуть, и не стоило даже пытаться, потому что сценарий всегда повторялся, разыгрывая в голове одну и ту же сцену звукового театра: тяжёлые шаги, шелест соломы, всхлипы и пошлые шлепки тела о тело — всё, что осталось в памяти с тех пор, но причиняло боль, будто произошло вчера. Он обречённо вздохнул и прикрыл глаза. Таково было его искупление за чужие грехи.