God's Favorite Customer

I think tonight

We can take what was wrong and make it right

Baby, it's all I know that you're half of the flesh

And blood that makes me whole, I need you so

— Я уничтожу всю его коллекцию Боуи. Юнхо не сдержал усмешки, хотя и понимал, что свою угрозу Ёсан вполне мог претворить в жизнь. — Привет, — виновато улыбнулся он, ставя на место вазу. Ёсан, кажется, до последнего не верил, что он подаст голос, потому и недовольно фыркнул, убирая с глаз выбившуюся прядку. Юнхо бросил взгляд на валявшийся на полу флакончик: только теперь стало ясно, зачем именно тот был нужен. — Помощь нужна? Он и не ожидал, что Ёсан, скрестивший на груди руки и посмотревший так, будто одним взглядом хотел испепелить пришедшего (а заодно, вероятно, и брата), согласится, подберёт флакончик и проследует в ванную. Юнхо решил, что испытывать его терпение теперь явно не стоило, потому прошёл следом, подспудно осознавая, что ни капли не смыслит в деле, на которое подписался. Пока Ёсан разводил раствор в миске, мешая его как-то очень уж усердно, он смог осмотреть внутренности ванной и пришёл к выводу, что она едва ли в лучшем состоянии, чем дом в целом. — Ты хоть знаешь, что делать? — Ёсан развернулся, дернув кисточкой и забрызгав краской стенку ванны. Юнхо махнул рукой, мол, задачка нехитрая, и выдвинул из-под раковины табуретку, которую приметил во время осмотра. Ёсан двинул бровью, не особо веря в успешность дела, но всё же вручил ему кисточку и миску и подставил голову. И вот тогда настал момент, к которому Юнхо не был готов. Не потому что совсем не понимал, как приступить, а потому что требовалось прикоснуться к Ёсану и сделать вид, что это ничего не значило. Рука сама собой потянулась к его коже и замерла в миллиметре от неё, так что можно было ощутить тепло, только взгляд, перехваченный в зеркале, говорил, что лишних касаний Ёсан не приемлет. Казалось, они вновь вернулись к тому эта­пу, когда он, слов­но дикий кот, позвол­ял любоваться собой издалека, но норовил пустить когти в пло­ть, стоило подойти слишком близко. Юнхо не нравилась эта дин­амика, но он всё же верил, что тому была причина, потому, пр­отяжно выдохнув, принялся за работу.​ В целом, сам процесс был не таким сложны­м, как ему представлялось, но наигранная скром­ность недотроги-Ёсана вовсе не облегчала​ задачу: приходилось постоянно держать кисточку на весу и отд­авать неловкие прика­зы повернуться, накл­онить голову или сес­ть ровно. Ёса­на, кажется, всё уст­раивало, потому не оставалось ничего, кр­оме как изгаляться, пытаясь не мазнуть едкой краской мимо во­лос и не капнуть себе на одежду. Эта сос­редоточенность удиви­тельно помогала очис­тить голову и притом наконец собрать воедино мысли о том, что на самом деле происходило между ними в последнее время. Юнхо подумал был­о, что это будет как­-то неловко —​ анали­зировать чувства в присутствии их непоср­едственного виновника —​ но, кажется, им­енно Ёсана ему и не хватало всё это врем­я. Так думы словно бы могли обрести крис­тальную ясность или, в худшем случае, проясниться хоть немного. Он начал прокр­учивать в голове соб­ытия минувших месяцев —​ с самого начала их знакомства и до на­стоящего момента. То, как впервые столк­нувшись с Юнхо в би­блиотеке, Блант опра­вдал своё прозвище и статус, как разбиты­й, обнажал душу и по­том корил себя за это, как провоцировал и сам же бесился, по­нимая, что всё беспо­лезно, как больно ра­нил, а потом, скрепя сердце, признал ошибки, чтобы со­вершить их вновь. Как спас​ жизнь и придал ей новый смысл —​ перестать бояться кошмаров прош­лого и зажить по сво­ему собственному жел­анию, а не чужой ука­зке. Всё это сделал Ёсан —​ и Юнхо не мог передать, как много это значило. В нём сей­час бурлил целый оке­ан эмоций —​ от прос­той благодарности до безмерной любви, чи­стой, ​ искренней, не­порочной. Той любви, которой ему заповедал Господь, без границ и барьеров. Ночь, что они разделили на двоих, не имела ничего общего с главным ужасом его жизни. Она была не гнусной попыткой удовлетворить плотские страсти, а моментом единения ду­ши и тела. Даже если для Ёсана это было простым сексом, Юнхо готов был лелеять близость, как ценнейшее воспоминание. Теперь он знал наверняка: его чувс­тва были куда больше, чем просто привязанность, и хотелось кричать об этом Ёсану, но он понимал, что все­му своё время.​ Вымазав остатки крас­ки, Юнхо положил кис­точку в миску, ​ отст­авил её в раковину и залил водой. Как он ни старался быть ак­куратным, всё же испачкал пальцы в кра­ске и оставил пару мазков​ на шее Ёсана.​ — Ацетон на кухне, —​ бросил тот, пре­дупредив невысказанн­ый вопрос, —​ ​ на верхней полке, в бутылке из-под водки. Юнхо молча проследовал туда, не решившись ничего уточнить. Видимо, это было какой-то отличительной особенностью дома — удивлять неподготовленного гостя. Кухня, как он и полагал, представляла соб­ой интереснейшее зре­лище. Когда-то навер­няка уютная, сейчас она пребывала в таком виде, будто ей не пользовались вовсе. Ламинат был частично ободран, словно кто-то хотел сделать ремонт, но передумал. Некоторые ящики были открыты настежь, яв­ляя миру завалы всяк­ой кухонной​ утвари, другие держались на честном слове и, кажется, могли отвалиться от одного прикосновения, а холодильник и вовсе походил на металлического уродца из фильмов ужасов, готового ожить и уничтожить человечество в любой момент. Из запасов еды имелась лишь скромная пачка цветных кукурузных колечек (по виду явно просроченных), зато ассортимент спиртных напитков был поистине впечатляющим. Однако пробовать хоть что-то из пестревших всеми цветами радуги бутылок после слов Ёсана Юнхо бы опасался: ещё неизвестно, что было внутри. Найди нужную бутылку среди десятка других оказалось не так-то просто. Пришлось тщательно обнюхать горлышко пары из них, чтобы наконец найти вонючий ацетон, неясно зачем вообще перелитый в чёртову бутылку водки. Либо это была какая-то шутка, либо гостей в этом доме очень сильно не любили. Прихватив в довесок более-менее чистую тряпку, раньше наверняка бывшую красивой узорчатой салфеткой из изысканного материала, Юнхо вышел с кухни, но возвращаться в ванную не спешил. С одной стороны, хотелось воспользоваться заминкой и внимательнее изучить причудливое жилище, с другой — он думал выиграть время перед разговором, который, кажется, сейчас пришёлся бы как никогда кстати. Только вот даже осознавая всю его важность, Юнхо едва ли мог найти в себе силы начать. Да и как именно стоило дозировать информацию, чтобы не спугнуть Ёсана, не вызвать в нём гнева и отвращения? Юнхо терялся в догадках, словно нерадивый студент перед экзаменом, только вот если у студента был второй шанс, то у него не было права на ошибку. За то время, что Юнхо был на кухне, Ёсан успел переместиться в гостиную на диван и без особого интереса смотрел какую-то кулинарную программу по старенькому телевизору. Юнхо замер в дверном проёме и осмотрел результат своих трудов. Трудно было предугадать, какого цвета в итоге будет Ёсан, но теперь он выглядел довольно забавно, походя раскраской на вилок цветной капусты. Юнхо спрятал улыбку за рукавом, проследовал в комнату, устроился на противоположном краю дивана и смочил салфетку в ацетоне. Гостиную тут же заполнил характерный едкий запах. Ёсан сморщил нос и чихнул, но продолжил игнорировать сидящего рядом Юнхо. Смыв остатки краски с пальцев, тот бросил взгляд и придвинулся ближе. Ни на секунду не отвлекаясь от телевизора, Ёсан повернулся боком и вытянул шею, давая пройтись по испачканной коже как ни в чём не бывало, но это казалось затишьем перед бурей, а не восстановленным доверием. — Нам нужно поговори­ть, — всё же решился произнести Юнхо, убирая тряпку и бутылку на исцарапанный журнальный столик. Ёсан и не ду­мал поворачиваться, будто зомбированный яркой картинкой. — А есть о чём? — бросил он между делом, сменив позу — откидываясь на спинку дивана и прижимая колени к себе. Юнхо коротко хмыкнул и, схватив с подлокотника пульт, выключил телевизор. — Просто выслушай меня, ладно, — пришлось взять Ёсана за коленки и силком повернуть к себе, чтобы посмотреть глаза в глаза. Наверное, это было ошибкой. Под его пристальным взглядом было куда сложнее высказать то, что на душе, но этот разговор не приемлел другого исхода. На мгновенье прикрыв глаза и глубоко вздохнув, Юнхо начал: — Недавно ты задал мне один судьбоносный вопрос — о том, что бы я выбрал: любовь или Божий замысел. Сначала я думал, что ответ однозначен, что нужно выбрать что-то одно, метался туда-сюда, но потом вдруг понял: Бог и любовь ведь неразделимы. Ибо Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге. Нельзя пойти против Его замысла, если сам этот замысел есть в любви. Здесь нет противоречий, есть лишь ложные трактовки, против которых я готов выступить ради тех, кого действительно люблю. Удивительно, как на духу удалось выразить всё то, что терзало душу и разум, не давало покоя раньше. Юнхо почувствовал поразительную лёгкость, словно совершил главную исповедь в своей жизни и теперь был чист перед собой и Богом. Только вот в этот раз в игру вступал третейский судья — тот, кому суждено было выносить приговор. И Ёсан, будто понимая всю ответственность роли, но не желая принимать её, отстранился, вновь приняв закрытую позу. — Даже если тебя не любят в ответ? — его вопрос резанул по сердцу острым кинжалом, и тем болезненнее был этот порез, потому что была в нём та крупица правды, на которую Юнхо в последнее время малодушно закрывал глаза. — Разве это не безумие: бросить всё — и остаться ни с чем? Пожертвовать своим будущим ради неоправданной блажи? Да, Юнхо и сам допускал, что его признание могло оказаться невзаимным. Когда Ёсан проговорил это прямым текстом, было куда больнее, однако он не думал сдаваться. Жизнь показала, что один в поле воин, если имеет твёрдую веру и благую цель, за которую можно сложить голову. — Даже так, — Юнхо улыбнулся, пусть получилось немного выстрадано, и положил ладонь на колено Ёсана, слегка сжав. Какое бы решение тот ни принял, Юнхо готов был принять его, но только не изменить себе. — Потому что это не блажь и не жертва. Это то, что придаёт мне силы противостоять всему миру, чтобы защитить свой собственный. Ёсан усмехнулся как-то отчаянно, обречённо. — Ты идиот, Чон Юнхо. А я идиот побольше твоего, — выдал он, обернувшись, и долго отмалчивался после этой короткой ремарки. Юнхо и не думал торопить, зная, как важно не судить сгоряча. — Я всегда боялся этого чувства, ибо одних оно делало самыми могущественными людьми на планете, а других повергало на колени. Я ненавижу быть слабым, ненавижу одну только мысль о том, что моё доверие предадут снова. Это так сложно — научиться вновь верить, но рядом с тобой… мне хочется попробовать. Потому что если ты разобьешь мне сердце, значит, и терять в этом мире будет нечего. Юнхо будто ударили наотмашь, а потом излечили волшебным касанием — таким казался диссонанс, который зародился в его душе после этих слов. Ёсан только что обнажил душу, как никогда в жизни не обнажал, и видя её неприкрытой и доверенной ему одному, он готов был петь оды вместе с сладкоголосыми ангелами, чтобы излечить раны, открывшиеся его взору. Однако Ёсан прикрыл его рот ладонью и прошептал: — Не обещай ничего сейчас, просто… докажи, что я не ошибся в тебе. Хватило одного короткого кивка и взгляда, куда более красноречивого, чем любая пафосная речь. Ёсан был прав: чувство, что они разделяли, было не про слова. Оно было про взоры, касания, даже тишину — и доверие. Безоговорочное доверие между двумя людьми. Он дал понять, что наконец готов к смелому шагу. Юнхо убрал ладонь со своего лица, чтобы перехватить крепче и оставить на ней невесомый поцелуй. Ёсан смотрел на собственную руку как зачарованный и мягко улыбнулся, проведя большим пальцем позагрубевшей коже. — Извини, что порчу момент, — вдруг сказал он, нарушив тишину, — но голову печёт адски.

***

Ванна была, кажется, безвозвратно испорчена краской, но оно точно стоило результата. Юнхо уже несколько минут кряду перебирал волосы Ёсана, колючие и вьющиеся от химического воздействия красителя. Светлый каштан, как утверждала этикетка, из этого всего не получился, и Ёсан бурчал, проклиная производителя, но Юнхо не мог оторвать глаз от переливавшейся в свете лампы бронзы. Они лежали в обнимку на диване, так близко, что можно было чувствовать дыхание, щекочущее шею, и он ни на что не променял бы эти мгновения спокойствия и благости. Ёсан в его руках был таким ручным, таким ласковым, что казалось, будто это был сон, но Юнхо знал наверняка, что всё это наконец случилось с ним наяву. В коридоре послышались шевеления, и он вспомнил, что даже не удосужился запереть дверь. — Эй, детишки, вы тут? — Хонджун тактично постучал в дверной косяк прежде чем войти в гостиную, и тут же картинно прикрыл глаза. — Крайне признателен, что вы решили ограничиться диваном, но я бы предпочёл, чтобы все любовные игрища проходили за пределами моего дома. Ёсан лениво потянулся и приподнял голову, напоминая восставшего ото сна кота. Ассоциация лишь закрепилась в сознании Юнхо, когда тот впился в кожу ногтями. — Ну прости, что осквернили девственность твоей халупки, — съязвил Ёсан, пропуская сквозь пальцы окрашенные пряди, и принял сидячее положение. Хонджун скрестил руки на груди и покачал головой, ни капли не обижаясь, перенимая шутливый тон. — Ты, я смотрю, совсем осмелел. Не заваришь-ка нам с Юнхо чайку? А мы пока кое-что обсудим. Ёсан вопросительно посмотрел в ответ, не понимая, чего ожидать. Они все прекрасно знали, что в этом доме чаю не было в помине, да и чайник наверняка где-то затерялся за ненадобностью, но спорить не стал и поплёлся на кухню, не забыв боднуть брата плечом. Юнхо проводил его взглядом, а когда тот скрылся из виду, был вынужден перевести внимание на Хонджуна, глядевшего в ответ с определённого рода любопытством. — Выйдем? — прозвучало вполне себе дружелюбно, но Юнхо всё равно чувствовал некий дискомфорт. Не то чтобы быть один на один с братом Ёсана доставляло ему неудобства, просто… он очень хорошо понимал, о чём пойдёт речь. Выйдя на крыльцо, Хонджун устроился в кресле, нисколько не заботясь о чистоте своих брюк, и указал на кресло рядом. Юнхо идти против этого предложения не осмелился. Чем больше он знал Хонджуна, тем больше проникался к нему каким-то необъяснимым уважением, почти благоговением. Потому, присев на самый край сиденья, стал с нетерпением ждать, о чём же тот заведёт разговор. Хонджун начал издалека, явно не торопясь перейти к сути. Видимо, он не хотел говорить о таких вещах с наскоку. — Насчёт халупки Ёсан, конечно, прав, но ему это лучше не знать: вконец зазнается. Да и дареному коню в рот не смотрят. Юнхо улыбнулся. Обаянию Хонджуна было трудно сопротивляться, да и не хотелось вовсе. Мало с кем вообще удавалось достигнуть подобной лёгкости общения, ещё и в такой короткий срок. Было ощущение, что они знакомы полжизни, а не всего ничего. — Хорош тот дом, где живут добрые люди [вольная интерпретация старой доброй поговорки «The house is a fine house when good folks are within»]. Хонджун кивнул на житейскую мудрость и постучал по креслу, будто оно было его старым приятелем. — Ну этому дому похвастать нечем: ни бывшими жильцами, не нынешними. Дальше этого туманного замечания дело не зашло. Видимо, он пока не хотел делиться историей с Юнхо. Куда больше его сейчас интересовало совсем другое. — Вижу, вам всё-таки удалось поговорить, — прозвучало скорее как утверждение, нежели вопрос, так что Юнхо не считал нужным отвечать. Хонджун был достаточно хорош в чтении между строк. — Хорошо. Он опёрся на подлокотники, чтобы встать, и тут же устроился напротив Юнхо на изгороди. Кутавшийся в лёгкую куртку, с копной непослушных волос, он походил на воробья, пригревшегося на ветке в надежде уловить последние лучи солнца перед холодной зимой. Такой маленький, но отчаянный и смелый. — Не думай, что я лезу не в своё дело, — начал Хонджун, смотря пристально, но без вызова, — просто Ёсан и правда много значит для меня. Человека ближе него у меня нет — и вряд ли когда-то будет, поэтому я хочу убедиться в том, что он счастлив. Большего мне и не надо. Он перевёл внимание на окно, будто хотел пробить взглядом доски, которыми были забиты рамы, и найти брата, хозяйничевшего на кухне. На его лице появилась тень улыбки. — Он сложный. Сложнее самого хитроумного кодового замка, так что мне самому потребовалось время, чтобы найти к нему ключик, и то, что я увидел внутри… — Юнхо вновь поймал на себе его взгляд, в этот раз мягкий и понимающий. — Мне кажется, ты знаешь, о чём я говорю. Ты тоже нашёл ключик, верно? Он только и смог, что кивнуть в ответ. Этого было вполне достаточно, чтобы его поняли наверняка. — Я хочу верить тебе, Юнхо, — голос Хонджуна обволакивал, утешал, поддерживал, а главное, давал надежду, что не все в этом мире были против них, — тому, что рядом с тобой он наконец обретёт себя. За одной лишь фразой крылось куда больше, чем можно было представить, и Юнхо был по-настоящему польщён таким доверием. — То, что ты мне говоришь… — всё же сказал он, улыбаясь в ответ, — я ценю это. Правда ценю. Хонджун признательно кивнул, поднялся с изгороди и поёжился от холода. — Не подведи Ёсана. Я хоть и ростом не вышел, но устроить взбучку смогу. Шутливая угроза была встречена смешком из-за приоткрывшейся двери. — Иди пей свой чай, умпа-лумпа. Юнхо не сдержался и прыснул, когда Хонджун схватил подвернувшуюся под руку газету, которых в почтовом ящике накопилось великое множество, и швырнул её в захлопнувшуюся дверь. На душе давно не было так легко и спокойно, как сейчас, в чудаковатом доме похоже непохожих братьев.