God's Favorite Customer

This world can hurt youIt cuts you deep and leaves a scar

Things fall apart, but nothing breaks like a heart

Начать доверять друг другу было сложно. Ёсану требовалось переступать через себя, чтобы не видеть в каждом слове или действии подвох, а Юнхо —​ справиться с предубеждениями и временами накатывавшими кошмарами. Он пару раз просыпался посреди ночи в холодном поту, и только объятья могли принести покой. Ёсан не приставал с вопросами, видимо, понимая, что так лишь растревожит рану, и Юнхо каждый раз корил себя, смотря в полные беспокойства глаза. Ему правда хотелось рассказать обо всём, просто…​ он не был готов.​ Помимо участившихся страшных снов ему пришлось столкнуться и с внутренним противоречием. Его тянуло в церковь, потому что только там он мог найти успокоение, но сама мысль о том, что его бренное тело будет осквернять дом Божий, подавляла искреннее желание. То, что было между ним и Ёсаном, вовсе не казалось ему неправильным, пусть церковные постулаты и твердили об обратном, и Юнхо разрывался между чувством и долгом, пытаясь найти золотую середину. Ещё никогда в жизни он так отчаянно не искал ответа в Священном Писании, как сейчас. Ему хотелось найти если не истину, то лазейку, способную облегчить его метания. В голове то и дело всплывали его собственные слова. Как могло быть так, что люди, твердившие, что любовь и Бог неделимы, столь строго судили тех, чьи чувства шли вразрез с законами морали. Да и что была эта мораль? Сплошное противоречие, бессмысленная​ аксиома, которую никто не смел оспорить. Юнхо и хотел бы быть тем отчаянным, осмелившимся пойти против давно устоявшихся принципов, но понимал, что слишком для этого слаб. Был ли смысл бросать вызов всему миру, если этот самый мир сейчас сузился до одного-единственного человека, который сам был сплошное противоречие? Юнхо просто хотел душевного спокойствия и, к удивлению, обрёл его в стихийности Ёсана. В тихих​ словах, нежных​ касаниях, молчаливом присутствии и сладком томлении. Ёсан был морем, ибо его чувства походили на приливы и отливы. Он то ластился и полыхал страстью, то был резок и не подпускал к себе. Юнхо пытался свыкнуться с этими перепадами, но в них был весь Ёсан: его невозможно было разгадать полностью, можно было только подстраиваться под едва уловимый ритм и попытаться приручить. Юнхо нравилось ощущение, подобное азарту, нравилось быть ведомым и вести самому. Рядом с Ёсаном он забывал о заботах, терял голову, но едва ли жалел об этом, и лишь где-то глубоко в душе содрогался от страха потерять то, чего они успели достичь.​ Время медленно, но верно лечило раны. Простые разговоры были на удивление действенны и помогли разобраться в том, что мучило их столь отчаянно долго. Ёсан поведал о «заточении» в доме и том, как на самом деле много сделал для него Хонджун, а Юнхо в свою очередь поделился историей детских лет и прихода к вере. Лишь одного он пока не осмеливался сказать, выжидая нужного момента, но малодушно веря, что он никогда не настанет… Только вот радость обретённой близости с Ёсаном омрачилась разногласиями с Минги. Точнее, это были даже не разногласия, а игра в избегание. Юнхо видел, что между ними будто выросла стена. Он стоял у самого её основания и тщетно пытался докричаться, но друг не мог его слышать, да и не хотел.​ Встречи задротского клуба стали реже: то все были слишком заняты, то игра не хотела сводиться к логическому концу, то, слово за слово, беседы перетекали в мелкие ссоры. В скором времени они перестали собираться вовсе и лишь иногда пересекались в стенах университета, но никогда не полным составом. Друзья, чувствуя обострение отношений между Юнхо и Минги, провели рокировку, в результате которой компания разбилась на два лагеря. И если Юнхо и не думал хоть как-то выслуживаться в их глазах, то Минги провёл целую кампанию: заболтал Лаки, убедил в своей правоте сначала Бобби, потом и Фредди, — и лишь Сара была глуха к его сладким речам, потому что знала всю подноготную. Она единственная приняла его сторону и пыталась вразумить остальных, но те отмахивались, делая вид, что им неинтересен исход противостояния. Юнхо вновь начал мучиться сомнениями. Точно ли он поступил правильно? Может, отчуждённость Минги имела под собой какой-то конкретный повод? Он всё порывался поговорить напрямую, но холодность друга отбивала охоту, заставляя безвольно опустить руки. И Юнхо, наверное, ещё долго не смог бы найти в себе силы, если бы Минги не пошёл на диалог сам. Он пришёл, когда Юнхо был в комнате один, наверняка неслучайно. Если раньше Минги просто-напросто дулся, видя Ёсана, то в последнее время начало доходить до того, что он демонстративно покидал кухню или гостиную, стоило тому туда заявиться. Юнхо хотел бы знать, в чём была причина подобного протеста, ибо ни одна из его догадок не была обнадёживающей. — Доброе утро, — он приветливо улыбнулся, откладывая лист с эссе и отодвигаясь от стола. На лице Минги не дрогнул ни один мускул. Он продолжал пристально вглядываться в лицо Юнхо, словно хотел уловить какие-то перемены. — Просто скажи мне, хён, — начал Минги, давая понять, что им никак не избежать этого разговора, — что происходит между тобой и ним, — короткого кивка в сторону кровати Ёсана вполне хватило, чтобы уловить суть. — Я правда хочу это знать, — он скрестил руки на груди, кажется, напрягаясь ещё больше. — Даже не так. Мне нужно знать. Юнхо вздохнул. Рано или поздно они должны были вновь поднять эту тему, и теперь он оказался зажат в углу без возможности уйти от ответа. — Это… сложно, — он не врал: то, что они с Ёсаном делили на двоих, было запутаннее самых хитрых головоломок, не поддавалось изучению и не облекалось в слова. Но разве такое объяснишь Минги? — К чёрту отговорки, мать твою. Скажи мне всё, как есть. Юнхо понимал, что, и правда, звучит так, будто ищёт себе оправдание, но когда речь заходила о чувствах, ему всегда было тяжело говорить открыто. Особенно когда дело касалось чувств к Ёсану. — Прозвучит глупо, но ты вряд ли поймёшь, — он ненавидел, как позорно звучал, но на ум как назло ничего не шло. Оставалось лишь выиграть время, чтобы понять, насколько много Минги вообще можно рассказать. С одной стороны, хотелось поведать всё без утайки, с другой — отделаться лишь смутными намёками. Юнхо вспомнил разговор с Сарой, потом с Хонджуном. В их словах чувствовались поддержка, понимание, но он не был уверен, сможет ли получить то же от Минги или же столкнётся с порицанием или даже ненавистью. Он боялся. Боялся потерять расположение близкого человека, но сейчас именно оно было на чаше весов, уравновешивая доверие. Нужно было сделать выбор — и в этот раз он должен быть однозначным. — Да что с тобой творится? — на лице Минги мелькнула тень сомнения. Он поджал губы, словно пытался удержать какую-то колкую фразу, но всё же решил дать ей вырваться: — Почему ты так отчаянно хватаешься за него, будто от этого зависит твоя жизнь? Зачем ты опять и опять стремишься выгородить, думая, что в силах исправить? Пойми ты наконец, ему не нужна дружба, ему нужны раболепные слуги, готовые сложить голову по первому же приказу. Неужто ты решил стать одним из этих придурков? Град вопросов едва не подкосил и без того растерянного Юнхо. Он ожидал напористости, но в этот раз она была настолько отчаянной, что было совсем не по себе. Ему не оставили иного выбора, кроме как признаться. — Дело не в служении и даже не в дружбе, — Юнхо решил попытать удачу, попросив пощады в последний раз. — Всё и правда куда сложнее. Руки Минги безвольно опали. Кажется, он наконец понял, что с таким трудом пытался донести Юнхо, и его реакция заставила сердце сжаться от боли. — Ну и как, стоила того эта правда? — наверное, в голосе было слишком много резкости, но Юнхо не мог контролировать себя, разбитый и потерянный. Почему так горели уши, словно бы от стыда неясно за что? — Так не должно быть, — всё, что смог выдавить из себя Минги. Он, похоже, до сих пор не мог прийти в себя и разговаривал не с Юнхо, а с самим собой. — Это какая-то шутка. Он просто… он задурил тебе голову, а ты, наивный, повёлся. Отрицание, в котором он пытался найти оправдание, ранило ещё больнее. Тот будто не верил, что это могло быть обоюдным решением, а не чьей-то развращённой фантазией. — Вовсе нет. Я… — Юнхо замялся. И правда, что он мог сказать? Что долго мучился сомнениями, боролся с собой, наступал на горло принципам и теперь наконец был счастлив? Звучало так глупо, что он не осмелился произнести это вслух. — Просто попытайся понять. Минги покачал головой почти что машинально. — Понять что? Что ты с ним…? Блять, я и представить себе не могу. — Почему? — Юнхо до последнего не хотел задавать этот вопрос, ибо знал сотни ответов, один другого болезненнее. Минги принял закрытую позу, будто так хотел казаться неуязвимым для контраргументов. Видно было, что любые оправдания он будет воспринимать в штыки. — Да потому что это мерзость, — он произнёс последнее слово так, что Юнхо припечатало к месту, как бабочку шпилькой. — Извращение. Нормальным людям не может нравиться такое. Юнхо только и смог, что горько усмехнуться. — Значит, я ненормальный, — он потёр переносицу, пытаясь отогнать накатившую головную боль. Отрицать, что её виновником был он сам, было глупо: стоило сразу пресечь этот разговор, только вот толку, если правда рано и поздно всплыла бы и, может, тогда обернулась бы куда более серьёзными последствиями. — Послушай, хён, — Минги немного смягчился, меняя стратегию, — брось ты эту глупость. Сам же знаешь, что это большой грех. Покайся, исповедуйся — и перестань даже думать об этом. И обязательно сходи в управу, чтобы они рассмотрели вопрос о переселении. В этой комнате воздух явно отравлен какой-то дрянью. Юнхо протяжно выдохнул и прикрыл глаза на пару мгновений. Кажется, оставалось задействовать последний имевшийся на руках козырь. Только вот суждено ли ему обернуться выигрышем? — Помнишь, однажды я спросил, действительно ли ты так любишь Нэнси? — Минги кивнул, пусть и не совсем понимал, к чему был вопрос. — Я тогда прочитал всё по одному лишь взгляду: это не игра, это то, что ты чувствуешь. Спроси меня так же. — Прекрати, — бросил он, явно не желая принимать правила игры, но Юнхо сорвался на крик: — Спроси! Минги фыркнул и неуверенно поинтересовался: —​ Ты и правда влюблён в него? Юнхо знал наверняка: его поймут без слов. Минги понял и, видимо, сделал для себя вывод не в его пользу. Не сказал ни слова, он глянул так, будто его ударило молнией. Пришлось отвести глаза, чтобы не видеть это выражение лица, только вот образ отпечатался в памяти уже навсегда. — Мне тебя жаль… — наконец признался Минги, выпрямляясь, и даже не пытался скрыть отвращение, — пусть эту жалость ты и не заслужил. Юнхо потребовалось много сил, чтобы не завыть от боли из-за этих слов. — Минги… — он протянул руку вперёд, будто хотел схватить друга и вымолить милость, но тот отшатнулся как от огня и бросил напоследок: — Я думал, что обрёл друга, даже больше — брата — но как же сильно на самом деле ошибался. Когда дверь захлопнулась, Юнхо опал на спинку стула и закинул голову назад. Кажется, с уходом Минги его сердце разлетелось на мириады мельчайших кусочков. Всего за пару месяцев он успел привязаться к нему всей душой и до последнего верил, что сможет сгладить возникший разлад, только теперь это едва ли представлялось возможным. Минги нанёс ему глубокую рану, наверное, даже более глубокую, чем Ёсан когда-то. Ведь если Ёсан нехотя, но готов был пойти на примирение, то Минги дал понять наверняка: их дружбе только что пришёл неминуемый конец. Юнхо и хотел бы броситься вслед, объясниться, вразумить, но невозможно было достучаться в закрытую дверь. Потому ему только и оставалось, что по осколкам собирать то, что осталось от его разбитого сердца.