A black hole

      Эймонд не знает, что забыл здесь, в этом облюбованном крысами районе: он зачем-то попёрся за Джейсом, хоть и увидел его впервые за... десяток лет? Возможно. Он не уверен. Но всё же на кой чёрт Эймонд попёрся за Джейсом?       Джейс — дальний родственник по отцу. Не такой уж дальний, если подумать, однако их семьи не общались: в первый и последний раз они встретились в прошлой жизни, когда ещё были детьми, на похоронах Визериса, и хоть Эймонду было лет четырнадцать, всё, что он помнит из того дня — это чужие люди в доме, их пустые глаза и пустые фразы, традиционное для таких мероприятий фальшивое сочувствие, нетрадиционное — знакомство с семьёй.       Ля-ля-ля, Эймонд, это Джекейрис, он твой брат-сват-внук-дед. Племянник, кажется. Там ещё мелкий был, но его имени Эймонд ни за что не воспроизведёт, особенно сейчас, со сгорающим в крови алкоголем, туманящим разум спиртовыми парами.       Удивительно, что он нашёл в том вонючем клубе родное лицо, ещё более удивительно, что они с этим лицом узнали друг друга, и совсем уж за гранью фантастики, что Эймонд согласился "продолжить у меня, я тут недалеко живу, давай, Эйм, не отмазывайся, ты, вроде, хороший парень".       Хороший парень Эйм ненавидит ублюдские сокращения, и всё же он здесь, в самом поганом районе Лондона, заплетающимися ногами вышагивает в направлении совершеннейших трущоб, где, судя по всему, живёт его новый знакомый и по совместительству старый родственник.       Опьянение понемногу растворяется холодным воздухом ночи, и в голову бьёт осознание, что в таких районах порядочных людей не водится. Джейса он знает от силы часа два, то есть абсолютно не знает, и даже если Джейс не собирается его убить и ограбить, то наверняка им встретится по пути парочка желающих.       Дерьмо. Надо было свалить ещё у поворота.       Эймонд думает, что ничто не мешает ему свалить прямо сейчас, и он почти открывает рот, чтобы выдать какую-нибудь неубедительную ложь перед тем, как попрощаться, но Джейс останавливается, машет рукой в сторону кривой лестницы, ведущей к утонувшей в тени навеса двери, и коротко сообщает:       — Пришли.       Ну, раз пришли, то, наверное, уже поздно давать задний ход.       Эймонд закусывает губу и кивает, молча следуя за Джекейрисом по скрипучим ступенькам. Он очень старается не упасть и убедить себя, что ему нечего бояться, но всё же по сторонам оглядывается.       Затхлый запах ударяет в нос, когда они переступают порог. Джейс идёт по узкому коридору, утыканному дверями разной степени заблёванности, и походка его не в пример ровнее походки Эймонда.       Эймонд чувствует себя ещё более уязвимым. Выход прямо за его спиной, и он с каждым шагом и вдохом всё отчаяннее хочет им воспользоваться.       Какой чёрт его дёрнул? Боже.       Ладно, нестрашно, ситуация под контролем. Пока что. Блять.       Джейс тормозит в самом конце коридора у окна, ведущего на пожарную лестницу, звенит ключами, выуженными из заднего кармана затасканных джинсов, с третьей попытки вставляет ключи в замок. Он не так пьян, как Эймонд, но координация подводит и его. Это обнадёживает.       Эймонд понятия не имеет, почему пытается поверить в мысль, что ему сейчас не дадут арматурой по башке, вместо того чтобы просто уйти.       Наверное, не хочет показаться трусом.       И поэтому ведёт себя, как полнейший кретин.       Совладав с замком, Джейс оборачивается через плечо, помигивает и улыбается пьяно.       — Добро пожаловать, - говорит он торжественно, толкает дверь, и та проваливается в гущу непроглядной тьмы.       Эймонд входит во тьму вслед за дверью и Джейсом, он ждёт арматуру, но только включается свет.       Кажется, пронесло.       Паранойя усмиряется, Эймонд начинает ровнее дышать. В небольшой квартирке Джейса пахнет мышиным дерьмом и порошком для стирки, вещи разбросаны по всем горизонтальным поверхностям, так что приходится смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Они проходят на крошечную кухню, где Джейс сразу открывает окно.       — Не дворец, но жить можно, - он как будто пытается оправдаться, но по глазам видно, что ему плевать. — Садись, чего стоишь.       Эймонд хочет сказать, что "не дворец" — слишком смелый комплимент этой дыре, однако вовремя прикусывает язык и опускается на ближайший стул, приставленный к узкому обеденному столу. Стол, как и всё вокруг, завален хламом: коробки, банки, обрывки упаковочного пластика, островки просыпанной соли, высохшие куски хлеба, которыми Джейс, видимо, решил подкармливать мышей.       Грязь, нищета, запущенность.       Эймонд не представляет, как можно дойти до такой жизни.       — Почему ты здесь? - спрашивает он неожиданно даже для самого себя.       Проклятый абсент был определённо лишним. Как и визит к Джейсу.       Оперевшись бёдрами о подоконник, Джейс берёт с батареи жестяную банку от кофе, очевидно служащую ему пепельницей, ставит её рядом с собой и лезет в карман серой худи за пачкой Мальборо. Эймонд наблюдает движения пальцев со ссаженными в драке костяшками и ждёт, когда его пошлют нахер с такими тупыми вопросами, однако Джейс зажимает во рту сигарету, чиркает зажигалкой, глубоко затягивается и выдыхает вместе с дымом:       — Жизнь и не так выебать может, Эйм.       М. Философски и исчерпывающе.       Эймонд пытается решить, что хочет больше: попросить сигарету или попросить не называть его Эймом. Он справедливо рассуждает, что и первое, и второе — в некоторой степени наглость, поэтому, наверное, стоит выбрать что-то одно.       Горький дым дразнит обещанием дозы никотина, и чаша весов уверенно клонится к "пусть называет как хочет, я всё равно вижу его в первый и последний раз".       Ну, что ж.       — Можно мне?..       — Джейс, сука, опять какую-то тёлку припёр, я же говорил тебе... - Эймонд вздрагивает, оборачивается резко, натыкается взглядом на пацана, стоящего в дверном проёме, и думает, что вот сейчас его и начнут убивать, но пацан только роняет руку, которой причёсывал всклоченные каштановые кудри, и сообщает: — А. Ты не тёлка.       Невероятно точное наблюдение.       Эймонд заторможенно качает головой. Паника схлынывает вместе с долей алкоголя, растворённого в крови адреналином — он столько нервов убил за последний час, — и Эймонд будто наконец видит его, своего несостоявшегося убийцу, наконец может различить черты, проступившие сквозь пелену чернильными кляксами.       Весь он, этот каштановый пацан, — одна сплошная клякса на белом холсте его чересчур большой футболки: одежда не по размеру, кажется, считается модной, но Эймонд не вникал никогда, а сейчас наблюдает, как из растянутой горловины торчит ключица, тонкая, словно птичья кость — неизвестно, что там насчёт моды, но выглядит это... Эймонд не хочет задумываться над характеристикой. Выглядит, как ключица.       И волосы тоже, как волосы: крупные кольца мягких кудрей, прикрывающие лоб и уши, воронье гнездо по сути и содержанию — если сунешь в него руку, то наверняка найдешь пару яиц для глазуньи, и у Эймонда дёргаются пальцы от желания пройтись ими по беспорядочным кудрям, чтобы убедиться, что никаких яиц там нет.       Рот пацана — мягкий розовый зефир, подпирающий щёку кривой усмешкой. Лысую щёку, чистую, без щетинистой синевы, потому что пацану лет восемнадцать максимум.       Но самое жуткое, самое чёрное, самое ослепительное в нём, в этой кляксе на белом фоне, — это, конечно, наглые глаза, сверхмассивные, искривляющие пространство-время, в которых не то что черти пляшут — сам Люцифер арендовал помещение под оргию.       Если упадёшь, уже никогда не выберешься.       Люцифер на очевидный интерес к его персоне самодовольно скалится, вызывая у Эймонда приступ тахикардии.       — Это Люк, мой брат, - небрежно произносит Джейс между затяжками.       Твой брат Люк потрясающе красивый, Джекейрис, и Эймонд вот-вот истечёт слюной, поэтому он предусмотрительно не открывает рот, а лишь безмолвно кивает, пытаясь вспомнить, но скорее догадаться, от чего "Люк" является сокращением.       Не от Люцифера же, в самом деле. Или от Люцифера?       — Люцерис, - Люцифер тянет ладонь, оплетённую синими венами, предлагает пожать её, видимо, но Эймонд слишком отупел, разглядывая мальчишку, чтобы постичь смысл его манёвра: он пялится на пальцы с лунками выкрашенных в чёрный глянец ногтей, на суставы и провода сухожилий под кожей, и только когда слышит насмешливое покашливание над головой, удосуживается выдавить хриплое "Эймонд", и обхватить узкую ладонь своею. Тёплая и хрупкая, Люцифер-Люцерис — Люцерис, Господи Иисусе — смеётся ломко, а Эймонд просто идиот. Люк опускает руку — осиротевшие пальцы сжимаются вокруг пустоты. — Прости, Эймонд, эти твои длинные волосы... Тебя легко перепутать с тёлкой. Но теперь я вижу, что ты скорее пират.       Пират. Ах да, пират...       Эймонд машинально трогает шрам, рассекающий надвое веко, за которым прячется глазной протез, и рядом с Люком вдруг чувствует себя ущербным.       — Какой ещё пират, придурок? - рычит Джейс на брата, застыв тлеющей сигаретой над банкой с окурками. — Ты опять обдолбался?       Люцерис вскидывает на Джейса удивлённый взгляд и произносит, растягивая гласные:       — Да у него же нет глаза.       — Я знаю, - Джекейрис издевательски копирует его тон. — Говорить это прямо в лицо неприлично, невоспитанный ты кусок дерьма, - и снова губами обнимает сигаретный фильтр.       Эймонд спешит вмешаться:       — Всё в порядке, Джейс, я не обижаюсь.       Он действительно не обижается, было бы за что: у Эймонда нет глаза — и это факт. Разочаровывающий, но факт, и если бы он крысился на каждого, кто его подмечал, то давно сошёл бы с ума. И потерял бы второй глаз в какой-нибудь тупой драке.       Люк улыбается так, что дыхание перехватывает.       — Видишь, пират не обижается, - и подмигивает ему.       Дьявол.       Он поворачивается спиной, и Эймонд понимает, что вот-вот помрёт от удушья, лишённый способности раскрывать лёгкие навстречу воздуху, отравленному дымом, — Люк в шортах, и взгляд, не прикованный теперь к его поглощающим свет глазам, опускается к голым бёдрам и ниже, по подколенным ямкам к икрам, где катаются мышцы от того, что Люк, копаясь в верхнем ящике, то и дело встаёт на мыски. Ахилловы сухожилия теряются в серых носках, а Эймонд теряется в пространстве.       Голос Джекейриса возвращает его к реальности:       — Зря ты так, - Эймонд моргает — раз, два, три — и наконец совершает глубокий вдох. Джейс на него не смотрит, следит за движениями брата, тушит сигарету о банку и лезет в пачку за следующей. — Если ему позволить, засранец на шею сядет, - он снова зажимает фильтр во рту, с третьей попытки высекает колёсиком кремниевую искру, и газовое пламя танцует на его пальцах, оплавляя папиросную бумагу и сушёный табак. Люцерис бросает на брата тяжёлый взгляд, но брату его взгляды нипочём: Джекейрис длинно затягивается и, окутывая слова дымными кольцами, велит младшему: — Пиздуй к себе, мелочь, тут взрослые дяди разговаривают.       Эймонд не считает себя взрослым дядей и не считает, что Люк должен куда-то пиздовать.       Куда-то, где Эймонд не сможет наблюдать его острые локти, выглядывающие из широких рукавов футболки, и каштановую прядь, завивающуюся вокруг седьмого позвонка на шее.       Он мысленно умоляет Люцериса не уходить и наверняка имеет выражение лица, как у побитой собаки, но в нём бродит лишняя стопка абсента, а Люцерис всё равно не обращает на Эймонда никакого внимания.       — Сдались мне ваши тухлые разговоры, - Люк фыркает и закатывает глаза, повернувшись, прячет в карманы шорт то, что выудил из коробки, разбивает сердце Эймонду коротким: — Я к Робу, буду утром, - и выходит из кухни под обеспокоенное напутствие брата:       — Осторожнее там!       Из коридора доносится:       — Хорошо, мамочка! - и следом хлопает дверь.       Эймонд тонет расфокусированным взглядом в коридорной тьме, поглотившей белое пятно футболки.       — Говнюк, - Джейс плюхается на стул рядом, стукнув дном бутылки по столу.       Откуда он её?.. Хотя плевать.       — А Роб — это... - несмело начинает Эймонд, но его никто не слушает.       — Ну что, продолжим? - Джекейрис улыбается, отвинчивая крышку. Тут же под его рукой обнаруживаются стаканы, и он щедро льёт в них — Эймонд, щурясь, вглядывается в этикетку — текилу. Блять. Желудок в панике сжимается, порываясь исторгнуть содержимое. — Расскажи мне, как ты лишился глаза, Эйм.       Господи боже. Эймонд роняет плечи, обнимает пальцами ободок любезно придвинутого к нему стакана и просит наконец:       — Можно мне сигарету?       Он рассказывает эту совершенно неинтересную и уже набившую ему оскомину историю, избегая красочных подробностей, чтобы не спровоцировать волну других вопросов, таких же скучных и неинтересных. Эймонд знает их все наизусть и знает, как их избежать, потому что каждый, кто хоть немного с ним сближался, обязательно спрашивал, как так случилось, что глаз изчез с его лица.       Иногда, когда знакомство обещает быть недолгим, Эймонд придумывает что-нибудь эдакое, что-нибудь, что не имеет никакого отношения к действительности — эта маленькая ложь развлекает и его, и собеседника: она никогда не раскроется, зато впечатлённый человек будет рассказывать своим друзьям или бармену в пивнушке о парне Эйгоне, лишившемся глаза от того, что любовник неудачно кончил ему на лицо, вызвав воспаление и отказавшись везти несчастного в больницу, отчего глаз вытек наутро, а жестокий любовник, которому Эйгон вообще-то собирался сделать предложение, испарился из его жизни вместе со стекловидным телом.       Однако Джейсу Эймонд не врёт, выкладывает честно и сухо, как всё было на самом деле: в одиннадцать лет на дне рождения приятеля он и одна из приглашённых девчонок не поделили пластикового игрушечного дракона. Они яростно пытались отобрать его друг у друга, и в какой-то не особо прекрасный момент дракон выскользнул из рук девчонки и проехался острым хвостом прямо по глазу Эймонда, разорвав веко и склеру. Хирурги очень старались, но напрасно — глаз спасти не удалось, и поэтому теперь в его левой глазнице красуется протез.       Собственно, ничего интересного. Эймонд давно перестал оплакивать то, что потерял, и сейчас старается не думать о том, что отказался приукрасить историю для Джекейриса, объективно мимолётного персонажа в его жизни, из-за Люка: он надеется увидеть мальчишку снова. И желательно не один раз.       Это слишком наивно даже для него.       — А почему голубой?       Эймонд моргает заторможенно, вглядываясь в поплывшее лицо Джейса.       — Как ты догадался?       Теперь уже Джейс заторможенно моргает, затем хмурится и указывает пальцем на протез.       — Я просто... вижу.       А. Он об этом. Господи, конечно же, он об этом.       Эймонд вливает в себя очередную — очередную лишнюю — порцию текилы, хватает сухарик из распотрошённой пачки, закидывает его в рот, надеясь перебить горечь, но спирт жжёт глотку, и он произносит, едва не выдыхая пламя:       — Как Тессеракт.       Глаза Джейса становятся круглыми, а Эймонд заваливается на стену, не в силах больше сохранять вертикальное положение.       — Тессе... что, блять?       — Тессеракт, - повторяет Эймонд, проглатывая "р", ставшую для него слишком сложной. — Не знаешь вселенную Марвел?       Джекейрис задумчиво щурится, а затем предполагает:       — Это где чувак с кучей бабла превратился в зелёного пришельца и залез на Эмпайр-стейт-билдинг?       Эймонд поражается неожиданному кроссоверу, но гораздо больше тому, что Джейс умудрился произнести "Эмпайр-стейт-билдинг".       — Почти, - он кивает, наблюдая, как чужая рука склоняет горлышко бутылки над его стаканом. — Тессеракт — это один из Камней Бесконечности. Он связан с пространством, и с его помощью можно создавать чёрные дыры.       Градусная струя прерывается, Джейс сидит на стуле из последних сил.       — О... И нахера тебе эти дыры?       Эймонд выдыхает дым в потолок.       — Я их изучаю. В институте.       — Учёный, что ли?       Аспирант вообще-то, но Эймонд кивает опять.       — Учёный.       Губы впечатлённого Джекейриса вытягиваются трубочкой, и текила снова устремляется в стакан.       — Настолько двинутый, что засунул себе Тессехрень вместо глаза? - с насмешкой уточняет он, но спохватывается: — Погоди, так эти дыры не поебота из фильма? Их реально можно сделать?       — Мы точно не знаем, - Эймонд жмёт плечами, затягиваясь — никотин кружит голову, и хочется уснуть прямо на стене.       — Какой-то хуёвый из тебя учёный.       Джейс качает головой, а Эймонд не спорит. Из него не только учёный, но и человек хуёвый, если учесть, что всё это время он думает о младшем Джекейрисовом брате: от мерзкой текилы мысли тяжёлые и неповоротливые, но они упорно скатываются в размышления о запястьях, ключицах, кудрях и непроглядной черноте глаз, а оттуда — прямиком в живот.       Мерзкая здесь не только текила.       Джейс вдруг смурнеет, и Эймонд пугается того, что он смог прочитать эти его тяжёлые мысли.       — Погоди, так в чём прикол твоих дыр?       Не смог. Хвала Иисусу.       Эймонд пытается объяснить прикол своих дыр, потом пытается снова, и ещё разок, но когда Джекейрис спрашивает, не тот ли зелёный монстр этот Шварцшильд, Эймонд перестаёт пытаться, говорит, что именно тот, и видит довольную улыбку Джейса, постигшего суть мироздания прямо у него на глазу. Покойный Шварцшильд в воображении Эймонда беспокойно вращается на шпиле Эмпайр-стейт-билдинга.       Эймонд выясняет, что всё же Джейс и Люк ему племянники, что есть ещё один, Джоффри, но его Джейсу не доверили и отправили в приёмную семью. Джейс считает, что для Джоффри так лучше, ведь он ещё мальчишка и всегда был особенно хрупким, не то что они с Люком. Они с Люком переживут любое дерьмо, а вот Джоффри переживать дерьмо не должен — он и так еле оправился от смерти Рейниры, хорошо хоть, что смерть Лейнора застал совсем ребёнком.       Рейниру Эймонд не знал, мать старалась не упоминать дочь Визериса от первого брака: да, где-то есть, где-то живёт, ну и пусть живёт, ну и чёрт с ней. Кажется, Рейнира считала Алисенту слишком юной для отца, слишком похожей на охотницу за его состоянием.       — Мать злилась, что Алисента все бабки деда прибрала к рукам, - доверительно сообщает Джейс.       Эймонд усмехается.       — Он всё проиграл к концу жизни. Не осталось у него никаких бабок, только долги.       Джейс смотрит неподвижно, поджимает губы.       — Зря злилась, получается.       — Зря.       Все злились зря.       Было бы здорово, наверное, расти вместе одной большой семьёй. Может, и отец не сгнил бы в азарте, и Рейнира не погибла бы, и Эйгон не мотал бы второй срок.       И Люцерис был бы рядом всегда, а Эймонд видел бы, как он взрослеет, превращаясь в сладкое наваждение.       Бы-бы-бы. История такого не терпит, а Эймонду нравится смаковать: как было бы, если бы — обычно он думает, что было бы здорово, гораздо лучше, чем есть.       Обычно все так думают.       Джекейрис рассказывает о своей работе, но Эймонд так глубоко погряз в фантазии о несбыточном и упущенном, что не улавливает даже, где и кем работает Джейс. Текила в никотиновом тумане тянет его голову вниз, приглушая краски и звуки, он оседает, расплывается на стуле под её тяжестью, ощущая себя падающим в центр, неумолимо стремящимся к горизонту событий.       Бум!       За Большим Взрывом следует большая головная боль.       Эймонд рушится в объятья жёстких диванных подушек.       Блядский боже.       Бо. Же. Господи. Иисус, Мария и Иосиф.       Мать не простила бы его за богохульство, но к чёрту мать, и к чёрту её Иисуса, который, как она не перестаёт утверждать, всех нас любит, однако не забывает награждать похмельем.       Сколько он спал? И как оказался на диване? И кому продать душу за стакан воды?       Эймонд со стоном открывает единственный глаз и прямо перед носом видит синюю кружку в руке Люцифера.       Люцифер велит насмешливо:       — Пей, алкоголик.       Эймонд не то чтобы против, но он только что неожиданно уверовал и теперь думает, не продешевил ли с душой. Он пытается сглотнуть, но в горле сухо, так что нет, не продешевил.       Приподнявшись на локте, Эймонд принимает кружку из пальцев с чёрными ногтями, знакомится с её мутным зеленоватым содержимым и хрипло спрашивает:       — Что это?       Люк отвечает уклончиво:       — Не текила, - плюхается на диван рядом, подмигивает, и Эймонду становится совершенно плевать, что это — он делает первый глоток, едва не выворачивается наизнанку и после пьёт быстро, стараясь не зацикливаться на невероятно кислом и отдающим плесенью вкусе сомнительного пойла. Достигнув дна, он слышит: — Один из ингредиентов — голубиный помёт. Наскрёб с карниза специально для тебя.       Эймонд поднимает взгляд на Люцериса, довольного своей шуткой. Он не верит ему, но от мысли о помёте хочется блевать.       — Шучу, - спешит сообщить Люк, наблюдая его бледнеющее лицо. — Это изобретённое Джейсом антипохмельное. Через час будешь огурцом. Рецепт не скажу, иначе Джейс оторвёт мне яйца: он мечтает запатентовать это убийственное варево и разбогатеть. Но птичьих говен там нет, клянусь, - в доказательство предельной честности Люцерис вскидывает руки со скрещенными пальцами, но тут же роняет их и кивает на кружку: — Как тебе?       Эймонд с ним тоже предельно честен:       — Отвратительно.       Люк морщит нос и выглядит при этом очаровательным.       — Согласен, над вкусом Джейс ещё работает. Зато хлестать текилу было весело, правда? За всё нужно платить, пират.       Такой же философ, как и Джекейрис.       Люк отнимает у Эймонда опустевшую кружку, ставит её на пол рядом с диваном, а Эймонд вдруг понимает, что кудри Люцериса влажные, а бедро, прижимающееся к боку, — голое.       Грудь наливается жаром, и пока этот жар не сполз ниже, Эймонд неспешно — спешить сейчас в принципе нет никакой возможности — отодвигается, впечатавшись в спинку дивана.       — Который час? - интересуется он, сбивая мысль с чрезмерной, но такой пленительной обнажённости. — Ты давно вернулся?       Люцерис с какого-то перепугу воспринимает освобождение пространства за приглашение его заполнить, рассаживается вольготнее, откидывается на спинку и заодно на Эймонда, укладываясь поясницей прямо туда, куда ему категорически нельзя укладываться.       Эймонд каменеет — обычным телом, не пещеристым, — а Люк не замечает ничего — по крайней мере, именно на это направлены молитвы новообращённого католика.       — Вот только что, - отвечает Люк, но Эймонд уже успел забыть, что спрашивал. — Хотел поспать, но ты занял мой диван, поэтому я сгонял в душ и замутил тебе коктейльчик в лучших традициях гостеприимства.       — Прости, я... - Эймонд мямлит и отчаянно мечтает сбежать, о чём сообщает тут же: — Я сейчас уйду, - и это не столько вежливость, сколько стыд вместе с нежеланием обзавестись новым поводом для стыда.       Ведь повод уже назревает.       — Не смеши, - Люк смотрит на него со снисхождением и кажется настоящим дьяволом во плоти: Эймонда рядом с ним и под его взглядом немилосердно жрёт пламя. — Ты даже уползти не в состоянии. Я не против, лежи, очухивайся.       Эймонд не согласен. Прямо сейчас он в состоянии побить всякие спринтерские рекорды, лишь бы оказаться подальше от Люка, его горячей поясницы и слишком голых ног, поэтому Эймонд пытается отчаянно и из последних сил:       — Мне бы тоже сходить в душ, если можно, конечно.       Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста.       Люцерис пожимает плечами.       — Отчего же нельзя? Иди, - и, хвала всем несуществующим богам, отодвигается в угол дивана, выпуская Эймонда из плена своего тела. Эймонд группируется и поднимается слишком резво для страдающего похмельем, но ситуация не терпит промедления. — Полотенца в ящике под раковиной, - информирует Люцерис, пока Эймонд, растеряв всю энергию в первом жизнеспасительном рывке, пытается совладать с головокружением в неловком перемещении по направлению к ванной. — Не шуми только, Джейс спит у себя, и он бывает редкостным дерьмом, если его случайно разбудить, - Эймонд кивает голосу за спиной и тут же жалеет об этом: висок простреливает болью, и он стонет, схватившись за стену. Люцерис насмешливо приободряет его: — Давай, по стеночке, по стеночке, - и ворчливо фыркает под нос: — Алкаш.       Эймонд вовсе не алкаш, но на возражения у него нет сил.       Путь к ванной осложняется тем, что Эймонд не знает, где ванная: он не может спросить, потому что кричать нельзя — да и не получится при всём желании — и надо вернуться к Люку, а это слишком сложно, поэтому, распинывая обувь и коробки под ногами, он бродит по коридору, пока не натыкается на две двери.       Первая оказывается шкафом, но вторая — спасибо, боже — ванной.       Эймонд запирается внутри. Он смотрит в зеркало и не узнаёт себя. Становится стыдно, что Люцерис видел его таким.       — У тебя всё равно нет шанса, - говорит он отражению.       Отражение напоминает о существовании ненулевой вероятности того, что мы живём в симуляции, поэтому шанс есть у всего, и у всех, и у Эймонда в частности.       Шанс переспать с племянником. Но дело ведь совсем не в "переспать", нет, это что-то другое, что-то в голове и сердце, что-то особенное, и такого никогда не случалось с ним до сих пор.       Вряд ли Люцерис чувствует то же самое, но если вдруг все они живут в симуляции, то, наверное, терять особо нечего, значит, можно и рискнуть, можно и попробовать...       Эймонд смотрит на себя пристальнее и закатывает глаз.       Максимум, что можно попробовать — это привести себя в порядок, но даже такой минимум требует все силы.       Кафель ванной частично расколот, частично отсутствует, пожелтевшую раковину пересекает трещина, и краны гудят, выплёвывая ржавую воду. Ванны как таковой здесь нет, но есть душ, и унитаз, и паста, и расчёска с поредевшими зубчиками, между которыми вьются тонкие нити волос. Волосы Эймонда тоже вились раньше, пока подростковые гормоны не убили его мягкую волну.       Холодные струи заставляют вздрогнуть и вдохнуть резко, но кожа болезненно горячая, и обрушившийся лёд ощущается на ней благословением.       Эймонд даже приходит в себя, хотя, возможно, причина кроется в зелёном антипохмельном пойле, но ни пойло, ни вода не вымывают из его мыслей Люцериса. Он пытается понять, как ему лучше поступить: выйти из ванной к Люку или выйти из ванной к входной двери и исчезнуть за ней, не попрощавшись.       Лучше — бежать.       Но хочется остаться.       Натянув на влажное тело (полотенца он так и не нашёл) вчерашние, пропахшие клубом и спиртным вещи, Эймонд завязывает мокрые волосы в узел, чтобы липнущие к шее пряди не раздражали, и возвращается в гостиную, служащую Люцерису личной комнатой.       Здесь серо и уныло, как во всей их маленькой квартирке, но Люцерис своей подростковой егозливостью, блеском глаз и улыбкой будто привносит света, хоть он и клякса сам по себе.       Негромко бубнит телевизор, включённый на спортивном канале, а Люк всё так же сидит в углу дивана, скрестив голые ноги, не прикрытые даже теми возмутительно короткими шортами — на нём одна лишь огромная футболка, и Эймонд усиленно не думает о том, что она там едва прячет. Люк увлечённо переписывается с кем-то, бегая пальцами по смартфону, и замечает Эймонда только тогда, когда тот опускается на диван, оставив между ними метр расстояния.       Безопасный Метр Приличия.       Место для Иисуса, как сказала бы мать.       Люк кладёт хер на приличия и Иисусов: он тут же перемещается в непосредственную близость и тянет руку к волосам Эймонда.       — Чего завязал, не высохнут же, - возмущается он, распутывая узел, заставляя кожу покрыться мурашками, а сердце — замедлить ритм.       Какой же... беспардонный, но Эймонд не может возразить, не может и звука выдавить: он словно парализован, и ловит электрические импульсы от пальцев, снующих в волосах, и задыхается от тоски, когда они его покидают.       Люцерис отстраняется, а Эймонд невольно тянется за ним, но вовремя одёргивает себя.       Люк остаётся рядом, касается острым коленом его бедра, пахнет тем же гелем для душа, что и Эймонд, и кажется, будто это роднит их, хотя они и без того друг другу родные. Кажется, будто Люк заполняет собой всё пространство.       Будто заполняет собой Эймонда.       Проклятье. Это или похмелье, или сумасшествие.       — Нравится футбол? - спрашивает Эймонд, чтобы хоть что-нибудь спросить.       Люк моргает усердно, будто сбрасывая сон с кончиков ресниц, понимает, что речь о гудящем телевизоре, и качает головой.       — Нет, включил для фона, чтоб что-нибудь трещало, - он добавляет с некоторой неохотой: — Не люблю тишину.       Его волосы почти высохли, только кончики острые и тёмные от влаги. Если Люцериса расчесать сейчас, он станет пушистым — когда Эйгон расчёсывал свои чистые кудри, то походил на одуванчика. Мама умилялась, а Эйгон злился. В шестнадцать он побрился под 0,5 и стал злиться по другим, не связанным с волосами причинам.       Эйгон был колючей, ходячей проблемой, слишком агрессивным и взрослым для своих лет. Люцерис же хранит в себе детскую искренность и непосредственность, но это не делает его ребёнком — это делает его лёгким, и своей лёгкостью он, как магнитом, притягивает.       Эймонд понимает, что пялится, но ничего с этим не собирается делать.       — Почему ты не любишь тишину? - он задаёт вполне обычный вопрос, но получает на него не вполне обычный взгляд: Люк смотрит с настороженным удивлением.       — Ты хочешь знать? - зачем-то уточняет он.       Эймонд в растерянности жмёт плечами.       — Я же спросил, значит, хочу. Это секрет?       Люк щурит глаза, словно ищет подвох, и его радужку даже блик не высвечивает — настолько она угольно-матовая.       — Вовсе нет, - он улыбается, возится на диване, устраиваясь, и принимается за торопливый, сбивчивый рассказ, сопровождаемый взмахами рук, вспышками интонации, катающейся по синусоиде, незатухающим теплом во взгляде: — В общем, у нас всегда было шумно в детстве: сначала мы с Джейсом разносили дом, потом Джоффри орал, потому что обделался, а мама пела, меняя ему подгузник, — знаешь, как это мамы делают, да? Не нормальную песню, а типа "ля-ля-ля, чей малыш обкакался? Мой малыш обкакался! Сейчас я возьму и поменяю себе малыша!" — такую вот дичь, но Джоффри переставал орать и начинал смеяться. Отец у нас музыкантом был, поэтому репетировал на своём Гибсоне в подвале, а мы с Джейсом сидели на ступеньках лестницы и слушали его, мечтали, что у нас тоже будет группа, когда подрастём. Отец учил нас играть, у Джейса здорово получалось, а я пел неплохо, поэтому дома никогда не было тихо, вообще никогда. Мама говорила, что это правильно, что так и должно быть в счастливой семье. Потом отца убили в баре, где он выступал, и мы перестали мечтать о группе, Джейс к гитаре больше не прикасался. Мама пела реже, Джоффри рос и становился тихим — он неожиданно умным оказался, всё торчал в своей комнате и учился, ни шороха не издавал, даже разговаривал только по делу. Забавный парень. Но в тот день, когда умерла мама... Я был один дома, пришёл со школы раньше Джоффри, у Джейса ещё не закончился рабочий день, мама должна была вернуться уже, но задерживалась. Я позвонил ей, а мне ответил полицейский. Он и сказал, что её нет больше, и я... Не помню, что чувствовал, но в доме было так тихо, так пусто, как будто все звуки умерли вместе с ней, и всё счастье умерло, и... И я не знаю, зачем гружу тебя всем этим. Чёрт, прости, дурацкая история. Совсем не для похмелья.       Удивительно — или же нет, — но Люцерис, пока говорил, не переставал улыбаться несмотря ни на что: его улыбка то ширилась, сияя, то опадала печально, но не сходила с губ, будто он бодрился или же делал вид, что это ничего, это нестрашно, не так уж больно похоронить отца и мать, не так уж больно потерять семью, не так уж больно, когда привычная жизнь до основания рушится.       Джейс сказал, что они с Люком переживут любое дерьмо, и Люк, сидя перед Эймондом, вымучивая беззаботную улыбку, извиняясь за искренность, изо всех сил пытается продемонстрировать, как легко он справляется с переживанием дерьма, но он не справляется — в уголках космически-тёмных глаз блестят влажные звёзды.       Эймонд поражён историей, слезами, силой, их сдерживаемой, тем, что Люцерис ему открылся, и потому, забыв об осторожности, он накрывает пальцы, беспокойно сковыривающие лак с ногтей, своими и просит:       — Нет, Люк, не стыдись откровенности, - прикосновение пульсирует ритмом сердца, но Эймонд проглатывает сердце вместе с комом, застрявшим в горле. Люцерис роняет взгляд на свою ладонь, пленённую другой, прожигая им кожу. — Я рад, что ты поделился. То, что произошло с вашей семьёй, ужасно, и совершенно нормально, что это болит в тебе, - но то, что это вдруг заболело в Эймонде, всё же не совсем нормально, однако собственное особое участие он принимает как данность — когда-то это должно было случиться, когда-то он должен был встретить того, кто зарезонирует в нём. — Эй, слышишь? Посмотри на меня, - Эймонд улыбается мягко, встречая такую же мягкую улыбку, приправленную слезой, скатившейся в уголок рта. — Не плачь.       Люк, стыдливо посмеиваясь, высвобождает пальцы и утирает ими глаза.       — Ох, боже, развёл нюни на ровном месте. Прости.       Лишённый возможности его касаться, Эймонд сжимает руку в кулак.       — Тебе не за что извиняться.       — А ты прям весь такой понимающий рыцарь, да? - Люцерис вдруг смотрит с вызовом, резко, будто лезвие обнажив, на секунду пугает, но тут же примирительно вскидывает руки: — Это не наезд! - и лицо его светлеет, когда он признаётся: — Обычно я не ною первому встречному о своей тяжёлой судьбе — у кого она лёгкая-то, ну? — но ты какой-то... Чёрт. Как это называется, когда человек смотрит на тебя и думает: "Вот этому чуваку я могу рассказать всё, что угодно, и он меня не засрёт"?       — Располагающий?.. - допускает Эймонд, и Люцерис, распахнув глаза, подпрыгивает.       — Да! Точно, блин, а ты ещё и умный!       Эймонд сильно сомневается, что человека, пускающего слюни на малолетнего пацана, можно назвать умным, однако не спорит, подмечает только:       — Никто никогда не называл меня располагающим. Обычно всех отпугивает мой глаз.       Люцерис, не стесняясь, разглядывает его лицо, отчего он чувствует себя голым и иррационально хочет спрятать в ладони искалеченную глазницу — Эймонд умудрился уснуть с протезом и не промывал его со вчерашнего дня: веки покраснели и слезились, выглядел он — в принципе — дерьмово, капли, которые всегда лежат в кармане джинсов, особо не спасли ситуацию, поэтому под испытующим взглядом от смущения горят щёки.       — И, видимо, тебя это не особо парит, раз ты вставил себе голубой протез, - Люк склоняет голову на бок, придвигается, упираясь коленом в колено Эймонда. — Почему голубой, кстати?       Люк близкий и пахнет таким же гелем для душа. Эймонд сглатывает.       — Как Тессеракт, - он добавляет на всякий случай: — Это из Марвел.       — Серьёзно? - Люцерис гнёт бровь скептически, смеётся, дразнится, кривляясь: — "Тессеракт — это из Марвел"! Ты ещё расскажи мне, что Земля круглая!       Эймонд не может удержаться:       — Ну, фактически она геоид и то не...       — Господи, так душно стало, надо скорее открыть окно! - Люк дёргает футболку на груди, дурачась, и Эймонд, глядя на него, такого живого и бойкого, проникается этой юношеской непосредственностью, чувствуя себя свободнее, счастливее даже. — В ящиках дивана, прямо под твоей задницей, лежит моя коллекция комиксов, так что, конечно же, умный дядя, я знаю, что Тессеракт — это из Марвел, - Люцерис играет бровями, будто разгадал Эймонда, и Эймонд, с которого сошли все краски на слове "дядя", искренне надеется, что всё же не разгадал. — Перемещение в пространстве, значит. Я бы выбрал Камень Реальности.       Люк будто не замечает излишне пристальных взглядов или же притворяется, что не замечает, но Эймонду мучительно кажется, что его интерес до смешного очевиден — он старается не быть таким вовлечённым в Люцериса, однако всё равно ловит малейшее движение чёрных ресниц.       — И что бы ты изменил?       Люк, облокотившись на спинку дивана, подпирает голову ладонью, и Эймонд неосознанно копирует его — они сидят друг напротив друга и как в зеркало смотрятся.       — Да много чего, - отвечает Люцерис, рисуя на молочной коже бедра сердечки. У Эймонда сохнет в горле, потому он старается на эти сердечки не пялиться. — Игрался бы с реальностью, пока она не стала бы такой, как я хочу.       — А какую ты хочешь? - вопрос выходит хриплым, а не пялиться не выходит — сердечки кочуют к колену, упирающемуся в него, и задумчиво замирают в сантиметре от сердечного приступа.       Люк наклоняется чуть ближе, словно собирается открыть тайну.       — Чтобы все мои были живы, чтобы мы были вместе, чтобы Джейс снова взял в руки гитару, - его тон падает до практически шёпота, и он добавляет, совсем смущённый: — Чтобы дома никогда не было тихо. Банально, да?       Эймонд ни моргнуть не может, ни взгляд отвести: что-то происходит — в душе и между ними.       Что-то, похожее на рождение нейтронной звезды.       В имени Люцериса — свет, свет и в нём самом: в первостепенном желании, чтобы близкие были живы и счастливы, чтобы шумное детство вернулось, чтобы он снова мог быть ребёнком.       Люцерис такой чистый, что Эймонду противно от своих неизменных порывов, но чем глубже тоска в графитовом взгляде, тем сильнее зудит потребность прикоснуться.       — Нет, - Эймонд наконец качает головой. — Как правило, люди отвечают, что хотели бы себе денег и шлюх.       Люк смеётся — коротко и тонко, как звон хрусталя бокала.       — Ну, денег я тоже хочу. Но сначала семья, - его улыбка опадает, он придвигается, отчего становится тесно дышать, вжимается ногами, оставляет между ними слишком мало пространства для способности мыслить. — Знаешь, Эймонд, те, кого отпугивает твой Тессеракт, кретины конченые. Своими двумя глазами они не видят главного.       — И что же главное? - голос звучит незнакомым, тихим и умоляющим.       Люцерис молчит, но мягко кладёт ладонь на грудь Эймонда, и сердце замирает под ней.       Эймонд смотрит в его глаза, падая в бездну со скоростью света, чувствуя, как время становится вязким. У него давно уже нет возможности отмотать назад и вернуться к началу координат, но сейчас он растворён в происходящем, безразличен к последствиям, и всё, что ему нужно — это прикосновение губ Люцериса.       Эймонд не такой смелый, чтобы решить за них обоих, и потому Люцерис целует его первым.       Бездна на вкус, как мятная зубная паста. Её пальцы скользят по груди вверх, опаляют холодом шею, прячутся во влажных волосах — они ласковые и знают, чего хотят.       Эймонд хочет всё то же самое и вечность впридачу, проведённую с ощущением близости Люка, разливающейся топлёным маслом в животе.       Его рот горячий и осторожный поначалу, но с каждым движением всё более настойчивый. Ресницы дрожат чёрным веером, Люк льнёт навстречу, вжимая Эймонда в спинку дивана. Эймонд понимает наконец, что имеет право касаться, и касается — стискивает пальцами талию под широкой футболкой, тянет на себя, слышит стон и в следующую секунду тонет в тяжести мальчишеского тела на своих коленях.       Люцерис тонкий и ничего не весит, он ощущается нарастающим давлением в паху, нехваткой кислорода, самим кислородом, и Эймонд сейчас — новорождённый, первым вдохом раскрывший жизнь в себе. Ему мало, он оплетает Люка объятьями, окружённый им, шарит ладонями по узкой спине, изучает жар мятного рта, выцеловывает край челюсти, опускается на шею, где тревожно не спит сонная артерия.       Люцерис в его руках — расплавленный металл, пластичное пламя, текущее сквозь пальцы. В нём нежность кожи и жестокость хватки в волосах. В нём, по-детски несдержанном, — неожиданно взрослая страсть.       Люк вжимается в горячую тесноту за ширинкой, и Эймонд зажмуривается, ошеломлённый. Осмелевшие ладони падают на острые колени, ведут по бёдрам вверх, пробираются под футболку, не находят препятствия: Люцерис обнажён — всё это время был обнажён — и пульсация внизу становится нестерпимой. Эймонд тихо стонет, грубо сминая ягодицы, вынуждая Люка снова качнуться навстречу, снова благословить его сладким давлением на изнывающем члене.       Боже.       Ещё немного — и он кончит в штаны.       Им нельзя быть громкими, поэтому комната полнится лишь мокрыми звуками их поцелуев, шумом дыхания, шорохом трения двух тел. Люк тихо-тихо мычит прямо на ухо, пуская по нервам разряд, когда Эймонд обхватывает его член, оттягивает крайнюю плоть, размазывает каплю смазки по головке.       — Ещё, - просит Люцерис.       Эймонд послушно ведёт ладонью, за что получает в награду стон и дразнящее движение бёдер.       Люцерис шипит:       — Ты слишком, блять, одетый, - копошится, цепляет футболку Эймонда, стаскивает, заставляя поднять руки, отбрасывает на пол и снова впивается в губы, блуждая пальцами по голой теперь коже.       Следы его касаний ведут прямо к сердцу.       Люк стекает вниз, как густой мёд, оседая поцелуями на шее, ключицах, груди, животе, ловко расправляется в пуговицей и ширинкой, стаскивает джинсы вместе с бельём до лодыжек, и Эймонд едва успевает найти себя в происходящем, как снова теряется, когда тёплый рот обволакивает его. Он ударяется головой об стену, откинувшись резко, стискивает зубы, боясь громким, вибрирующим на связках стоном разбудить Джейса. Дыхание сбоит, и приходится призвать всю волю, чтобы не кончить в тот же момент.       Эймонд выдыхает медленно, глядя в потолок, пока Люк — господибожеблять! — влажно мажет языком от основания до головки, и судорожно вспоминает заведующую кафедры физики низких температур и сверхпроводимости миссис Уэстлер, которую встретил однажды в бассейне университета в очень откровенном бикини. Через пару месяцев она померла, потому что ей было восемьдесят пять чёртовых лет, но светлый образ её, потерявшей верхнюю часть купальника во время заплыва, приходится сейчас как нельзя кстати. Наверняка миссис Уэстлер рассчитывала, что вспоминать её будут исключительно в контексте научных достижений, а оно вон как всё обернулось.       Жар опадает, и Эймонд опускает взгляд на възерошенную голову, обитающую в районе его паха. Люк хлюпает слюной, насаживаясь ртом, головка скатывается по нёбу в узкое горло, а Эймонд дуреет от желания начать толкаться в него. Он зачёсывает пальцами кудри, закрывающие обзор, заворожённо наблюдает, как губы скользят по члену, как Люк неспешно ласкает себя под футболкой, как помогает рукой.       Он очевидно делает это не в первый раз.       Люцерис берёт целиком, давится, жмурится, выпускает член, запыхавшийся, и поднимает глаза, блестящие выступившими слезами.       Его рот припух и покраснел, он гнёт его в похабной ухмылке, он невероятно прекрасен, и Эймонда растаскивает на части возбуждением.       Люк тянется в угол дивана, выуживает из щели между подушками смазку и презерватив, рвёт зубами упаковку, раскатывает презерватив по члену Эймонда, пока тот растерянно отслеживает его резкие движения, пытаясь осознать и наличие заначки в диване, и то, что Люк собирается сделать.       Люцерис взбирается на него вновь, выдавливает смазку в ладонь и отбрасывает тюбик туда же, откуда он его достал.       Эймонд очухивается, когда Люк заносит руку назад:       — Подожди, нельзя же... - он вздрагивает от прикосновения пальцев, распределяющих по члену лубрикант.       — Не переживай, всё в порядке, - Люк смазывает и себя тоже, лижет губы, приставляет головку ко входу. Эймонд мнёт его бёдра, вглядываясь в беснующийся мрак матовых глаз. — Я чист и готов, - в голове проносится "когда успел?", но Люцерис чуть опускается, трогательно вскинув брови, сжимая внизу тугим теплом, и все мысли исчезают разом, оставив после себя звон пустоты.       Эймонд думает лишь о том, что ему нужно больше — больше его тепла, больше его вокруг. Он несдержанно давит на бёдра Люка, погружаясь глубже, пока не оказывается в нём полностью, охваченный мягкой теснотой.       — Какой жадный, - шепчет Люк на ухо и оставляет лёгкий поцелуй на виске.       Эймонд впитывает дрожь и бархат кожи, шелест долгих выдохов, горячий запах в основании шеи — Эймонд наполнен Люцерисом, а Люцерис наполнен им.       Он зовёт:       — Люцерис, - и тот откликается поплывшим от желания взглядом.       — Да?       Сказать нечего, хочется просто повторять его имя, искрящееся, как пузырьки шампанского на языке, до тех пор, пока оно не вытеснит всё прочее, пока не станет единственным, что знает Эймонд.       Люцерислюцерислюцерислюцерис.       Ангел с именем дьявола. Нежная лилия в грязи порока.       Непостоянный мир трещит и сыпется, но чернота глаз напротив — незыблемая константа. В этой тьме зародилась вселенная, в ней она и умрёт однажды.       Прикоснувшись к его губам поцелуем, Люк поднимается и с тихим стоном неспешно опадает вниз, разнося по нервам всплеск сладостного напряжения. Он лезет рукой под футболку, и Эймонд, опустив взгляд, задирает край, чтобы полюбоваться на то, как карамельно-глянцевая головка исчезает в кулаке с чёрными ногтями в такт набирающим амплитуду движениям на члене Эймонда — Люк постепенно раскачивается, насаживаясь резче и глубже, дышит, постанывая, ласкает себя, и от удовольствия, окрасившего его черты беззащитной мягкостью, собственное удовольствие множится стократно.       Люцерису хорошо с ним, и хочется сделать всё, чтобы ему всегда было хорошо — достать для него Камень Реальности или изобрести самому, поселить в большом доме и окружить шумом, окружить счастьем, стать его шумом и его счастьем.       Он слишком прекрасен для этого места и слишком прекрасен, чтобы быть настоящим.       Наверняка Эймонд всё ещё спит или перепил до белой горячки: Люцерис ему мерещится, и этот сон так или иначе закончится разочаровывающим пробуждением, поэтому стоит насладиться им сполна.       Эймонд подхватывает Люка, по пути окончательно скидывая джинсы, кладёт на диван под протестующее мычание, целует, задирает футболку, обнажая белые живот и грудь — он опускается по ним прикосновениями ласкающих пальцев и губ, оглаживает крошечные взбухшие соски, уверенно движется вниз, где в сопровождении приглушённого стона принимает в рот напряжённый член. Люцерис вскидывает бёдра настречу его горлу и так восхитительно шипит, что Эймонд может кончить от одного этого звука, от одного осознания, насколько Люцерису приятно.       Он не спешит, смакует вкус, запоминает тяжесть, катает головку на языке, придерживает разведённые ноги — Эймонд будет пить его, как дорогое вино, разбирая на составляющие, раскладывая на ноты, на оттенки, на диване.       Люк изводится, дышит часто, толкается, он просит:       — Пожалуйста, Эймонд, я хочу... - и пальцами во влажных волосах путается.       — Что ты хочешь?       Дрожащим стоном звучит:       — Тебя в себе, - Эймонд жмурится от нахлынувшей волны, нависает над Люцерисом, порозовевшим, растёкшимся от горячего возбуждения, и входит плавно, наслаждаясь видом приоткрытого в изумлении рта, застывшим вдохом, вернувшимся ощущением желанной тесноты.       Эймонд движется медленно, любуясь отражением своих движений в лице Люцериса, всё более нетерпеливого, приближающегося к грани — его рука на члене ускоряется, и он сорванно шепчет:       — Сильнее, сильнее, Эймонд, я уже... Не могу... Сейчас...       Балансируя едва-едва, чувствуя крепнующую хватку пальцев на плече, Эймонд размашисто врезается в тело под собой, пульсирующий, как оголённый нерв, и когда Люк, хватив судорожно воздуха, выгибает спину, он ловит его долгий стон губами, целуя жадно, и наконец отпускает контроль, высвобождает концентрированное напряжение, и оно, подстёгиваемое мелодией, сотканной из звуков чужого удовольствия, топит удовольствием и его.       Эймонд впечатывается в Люцериса, сминает тонкое тело, желая целиком с ним слиться, и дрожит в затухающих волнах оргазма, не уверенный, что смог быть тихим на пике.       Боже. Боже.       Пусть время остановится навеки.       Усталость течёт по венам вместе с томной негой, ленивый поцелуй обрывается сонным счастливым взглядом — Люк смотрит из-под ресниц, улыбаясь, дыхание его в норме, хоть и тяжёлое до сих пор. Эймонд не хочет шевелиться никогда в жизни, но им нужно привести себя в порядок, и он выскальзывает из гостеприимного жара, лишаясь благословенного единения.       Сперма Люцериса тает на полукружиях рёбер.       — Салфетки возле телика.       Сняв презерватив, Эймонд завязывает его узлом и бросает рядом с диваном — сейчас он оботрёт Люка, натянет штаны и обязательно найдёт в этом доме мусорку, чтобы Джекейрис не догадался, что их дядя сотворил с его милым младшим братом. На ватных ногах он в три шага добирается до коробки салфеток, выдёргивает пару штук — Люк тянет руку, но Эймонд сам вытирает жемчужные потёки с его кожи.       Люк улыбается, наблюдая за ним.       — Что?       Салфетки падают на пол рядом с презервативом.       — Заботливый.       Эймонд с трудом вдевает себя в джинсы, пытаясь понять по тону, комплимент это или несмешка. Когда он, оправив край футболки, поднимает взгляд на Люцериса, тот уже спит, подложив под голову ладонь.       Слишком прекрасен, чтобы быть настоящим.       Невозможно не залюбоваться им, безмятежным и мягким. Люк зябко жмёт к себе колени, и Эймонд вертит головой в поисках одеяла, но находит только сиреневый худи, по-модному безразмерный, в который можно десять Люков запихать. Он стаскивает его со спинки стула, укрывает им голые ноги, слышит сверху:       — Я вырубился, да? Прости, - Люцерис зевает тут же, пытается проморгаться, прогнать сон, но Эймонд, целомудренно прикрыв футболкой обнажённую задницу, велит:       — Спи, ты устал.       Люк зевает опять и хитро тянет:       — Всё из-за тебя.       — Мне не стыдно, - Эймонд склоняется над ним, разнеженным, целует тёплые губы, а Люк цепляет пальцами его запястье.       — Побудь со мной, - просит он. — Не уходи.       Люцерис двигается к спинке, освобождая место, и, как только Эймонд послушно укладывается рядом, он закрывает глаза, ткнувшись лбом в его плечо.       Кудри щекочут нос, приходится пригладить их к макушке, и в этом жесте слишком много отеческого, чтобы Эймонда не передёрнуло в кратком моменте отвращения к самому себе.       Люк, его юный племянник, по незнанию совестью не мучается и потому спокойно спит, размеренно раздувая дыханием грудь.       — Люцерис, - шепчет Эймонд, уползая ладонью по шее и острию лопатки вниз.       — М?       — Ты невероятный.       Ладонь останавливается на прохладной коже ягодицы, оглаживая ласково.       — Ты тоже, пират.       Сознание вязнет в попытке запечатлеть касание шёлка на кончиках пальцев. Веки смыкаются сами по себе, и Эймонд понимает с сожалением, что вот-вот настанет время прощаться.