A black hole

      Эймонд просыпается от шума с кухни и не сказать, что он прямо уж спал, скорее бродил по кромке тревожного сна — ему чудилось что-то чёрное, кипящее и липнущее к ногам, поэтому он рад наконец очнуться.       Голова не трещит, но будто ватой забита — на обычное похмелье это не похоже, скорее на лёгкую тошноту при посадке самолёта, и Эймонд думает, что в случае, если Джейс решит проблему со вкусом и поставит своё жуткое зелёное зелье на производство, он почку продаст, но обязательно вложится в дело.       О чёрт. Чёрт! Джейс.       Эймонд надеется на лучшее, но понимает: вероятность того, что Джекейрис, гремящий окурочной банкой на кухне, не заглянул к ним, стремится к нулю так же быстро, как сходит на нет его сонливость.       Люк крепко спит, закинув на него руку, и вылезти сейчас из этих объятий почти наверняка означает в них больше не вернуться.       Эймонд убеждает себя, что не трус, но ему страшно. Реакция Джейса предсказуема, и предсказание это ни разу не оптимистичное. Если бы дядя Гвейн провернул подобное с Хелейной, Эймонд с особой жестокостью оторвал бы ему яйца и заставил бы их сожрать, но у него самого всё же есть некоторое смягчающее вину обстоятельство: он серьёзен по отношению к Люцерису.       Вряд ли Джекейрис проникнется его чувствами, конечно, однако Эймонду они придают сил, и он, прижавшись напоследок губами ко лбу, завешенному кудрями, осторожно сползает на пол с дивана, направляясь навстречу сложному разговору.       Эймонд выходит в коридор, прикрыв за собой дверь, поворачивает налево и буквально в два шага оказывается напротив Джекейриса, подпирающего бёдрами подоконник. Тот крутит в пальцах тлеющую сигарету, поднимает взгляд на Эймонда, и Эймонд, окаменев в дверном проёме, тоже начинает тлеть.       — Я думал, ты хороший парень, Эйм, - голос Джейса хриплый от сна и вчерашнего загула, в нём остро горчит дым и злость. — А ты трахнул моего младшего брата, пока я спал в соседней комнате.       Эймонд, растерявший вдруг всю бравадную уверенность, болезненно хмурится: облачённое в слова, его преступление звучит неожиданно мерзко.       — Прости, Джейс, так вышло, я не хотел...       Джейс вскидывается на неубедительную попытку оправдаться:       — Кому ты пиздишь тут? - он затягивается, сигарета сгорает до фильтра и летит в банку к остальным. Его рука подрагивает, сжимая пустую пачку. — Не хотел, конечно. Ты захотел его, как только увидел, но я надеялся, что у тебя хватит совести не трогать своего, блять, племянника! - смятая пачка летит в Эймонда, но Джекейрис промахивается, а Эймонд не двигается, не моргает даже, не дышит. — Вы же с ним родственники, ёбаный ты недоносок.       Эймонд честно не считает это непреодолимым препятствием: его с Люцерисом ничто, кроме ДНК, не роднит, а сходство ДНК в их гомосексуальном случае не имеет значения — Люк не забеременеет, они не произведут нездоровое потомство, к тому же родство достаточно дальнее, чтобы можно было почти смело им пренебречь. Исключительно в фантазии Эймонда, видимо.       Они всего лишь дядя и племянник, причём Рейнире Эймонд приходится не родным, а единокровным братом, но почему-то, когда Джекейрис смотрит с таким упрёком, в голове отчётливо звучит голос матери, умоляющей бога простить грехи её сына.       Он едва не заикается, когда произносит:       — Всё непросто, Джейс, - будто когда-то бывает просто. — Люцерис особенный, и я... Это серьёзно.       Джекейрис меняется в лице, вытягивается напряжённо, взводится, как курок револьвера.       Вот-вот раздастся выстрел.       — Особенный? Ты для него тоже особенный?       Джейс усмехается и не верит ему — это нормально, ведь он не может понять.       Джейс никогда не узнает своего брата так, как узнал его Эймонд.       Но Эймонд ни за что не сдастся.       — Думаю, так и есть, - он наделяет твёрдостью каждый звук, уверенный в том, что ему нужно, как никогда ни в чём не был уверен.       Выстрел сопровождается не взрывом пороха, а издевательским смехом Джекейриса — его слова бьют дробью по рёбрам:       — Это он тебе сказал, да? Поди поплакал о своём сиротстве, лужу слёз напустил и со словами "ах, Эймонд, только ты меня понимаешь!" прыгнул на член. И ты поверил, - Джекейрис хохочет, а Эймонд теряется — ему кажется, что один из них идиот, и он подозревает идиотом себя. Джейс убеждает его в этом окончательно: — Господи, мозгов у тебя, как у пятилетки. Каждый его клиент такой же "особенный", придурок, потому что, если вам нассать в уши, вы больше заплатите. Учёный, блять, на хую верчёный, а элементарных вещей не понимаешь, - Джейс стучит по виску пальцем, нервничая, шарит по карманам в поисках пачки, и Эймонд бы напомнил ему, что он пару минут назад бросил её, пустую и мятую, в своего тупого, как винная пробка, дядюшку, но способность говорить покинула его вместе с верой в людей. Каждый его клиент. Не может, блять, быть. — Ну, дошло теперь? Шлюха он, твой особенный Люцерис. Трахается за деньги и своей, судя по всему, охуенно сладкой задницей разводит лохов на бабки. Поэтому плати за услугу, лох, и сваливай.       Джекейрис рычит в брезгливой ярости, Эймонд понимает смысл его слов, но не анализирует: в голове трещит, как помеха, "шлюха он, твой особенный Люцерис".       Шлюха он. Шлюха.       Шшшлюхххааа.       Белые мухи ползут по экрану — конец вещания.       — Сколько?       Бумажник обнаруживается в заднем кармане, из налички в нём — тридцать фунтов.       — Сколько есть, - бросает Джейс. — Ты всё же его херов дядя, а у инцеста тариф особый, — Эймонд кивает, кладёт на стол две купюры, слушая писк в ушах. Он хочет уйти отсюда больше всего на свете, он хочет забыть обо всём больше всего на свете. — Немного платят за чёрные дыры, да? — Эймонд игнорирует насмешку, разворачивается, собираясь сбежать, в спину ему летит: — Чтоб я тебя не видел здесь больше, извращенец ебучий, - и он срывается с места.       На мгновение тормозит у двери гостиной: там с ладонью под нежной щекой уснула его сладкая мечта — уснула и разбилась вдребезги.       Маленькое лживое создание.       Эймонд боится, что если увидит Люцериса вновь, то найдёт для него оправдание и для себя надежду, поэтому бежит к выходу, обувается второпях и вырывается в коридор, как из душного пламени.       В коридоре несёт плесенью и кошачьей мочой, но дышится здесь не в пример легче. Он натыкается на пухлую соседку с мелкой тявкающей псиной, и псина заливается пуще, как только видит его.       Эймонду плевать. Он отшатывается от тётки с собакой, тётка отшатывается от него так же и бухтит, проходя мимо:       — Нарик обдолбанный.       Пусть так. Пусть. Плевать. Господи.       Улица слепит утренним солнцем и осознанием, что денег на такси не осталось.       Прогуляться полезно. Сейчас — особенно.       Эймонд поднимает взгляд к небу, бескрайне голубому и чистому, и оплакивает в душе чистоту, которой никогда не было. Он оглядывается на покосившуюся дверь за спиной, улавливая лай сумасшедшей собаки по ту её сторону.       Люцерис всё ещё там. Они всё ещё там. Всё ещё спят вдвоём на диване, убаюканные иллюзиями.       У чёрных дыр колоссальная гравитация — если попадёшь, уже не выберешься, но Эймонд сбрасывает наваждение, отчаянно гонит образ, отпечатавшийся на сердце, со стоном сжимает пульсирующие виски и устремляется прочь.