Коса на камень

      Больше всего на свете Альбине хотелось бы сказать, что волнение и тоска были единственными эмоциями, одолевающими её после получения тех злосчастных сообщений. Но это было бы откровенной, а главное, лицемерной ложью.       Как бы это мерзко не звучало, банальное беспокойство смешивалось с кое-чем ещё. С одним неприятным, отвратительным комком, описывать который даже не хотелось толком. Смешивалось, и вовсе вытесняя волнение.

Мамуля: Да всё в порядке, ты чего) Полежала недельку - уже выписывают. Не забивай голову, правда.

      Она хорошо понимала — мама не писала ей исключительно из-за нежелания беспокоить. Боялась нарушить её привычный ритм жизни, испортить какие-то испытания. Банально заботилась о ней же, зная характер дочери.       Но от осознания, обиды почему-то не становилось меньше.       Потому что отнюдь не впервые за последний год Альбина ощущала себя так, словно... Словно её просто вычеркнули из этой семьи. Будто она сделалась дальней, малозначимой родственницей, которой новости сообщали раз в год, когда звонили, чтобы поздравить с Новым Годом. Как если бы она была никем, сделавшая для них всех ничего. Так, словно по ней просто не скучали.       Будто её пропажи и не заметили толком.       Альбина злилась. Но на кого — она не знала.       Злиться на маму, на эту святейшую женщину, одаривающую её теплом, никогда не получалось; сейчас особенно. И подавно гнева не вызывала у неё Настя, которая наверняка провела неделю на нервах, в полном одиночестве.       Не было виновников. Вот совсем. Виновников не было, поэтому она начинала винить себя.       А от того, Ясевич могла лишь беспомощно метаться по квартире, пытаясь прийти в себя. Выходило из рук вон плохо, и дурацкие попытки сопровождались нервным стуком посуды о раковину.       Внезапный стук в дверь едва ли спасал плачевное положение дел.       А осознание, что там снова её ждал Олег, и вовсе разрушил последние надежды Альбины на спокойствие.       — Ты в порядке? — не церемонясь, выпалил он в приоткрытую дверь. — Тебе вчера очевидно нездоровилось - я не лез. Но ты не отвечала на звонки и сообщения. Прям нормально так не отвечала. В чём дело?       Альбина шумно выдохнула, сжимая ладонью ручку двери.       Попыталась собраться с мыслями, прикрыть талантливо гнев, как хорошо умела раньше, и выдать что-то целесообразное.       Давно ведь усвоила, что у всех есть свои проблемы, и никому нет дела до её личных — а вымещать что-то на посторонних просто по-детски.       — Кое-какие проблемы. Вернусь в привычное русло завтра. Спасибо, что спросил, — почти на автомате выдала она, искренне надеясь, что тот, получив ответ, отстанет.       Вместо этого, лицо Шепса сделалось ещё более беспокойным. Густые брови сошлись на переносице.       — Что такое? Чем могу помочь?       О, ну только не вопросы. Как же она ненавидела, когда до неё допытывались, пока она пребывала в вот таком состоянии.       Ей искренне очень не хотелось ругаться с Олегом. Он был замечательным человеком. Правда. Но почему так сложно было просто оставить её в покое? Наедине с собой?       — Спасибо за беспокойство. Сама.       — Альбин, да мне же не сложно, — заговорил он вновь. — Ты только объясни в чём суть. Что-нибудь придумаем.       Неужели выглядела она настолько отвратительно, что Олег поневоле спутал её с одной из женщин, подающих заявки на это шоу? Она отлично справлялась сама, без чужой помощи и непрошеной поддержки.       — А давай ты не будешь лезть в это, м? — чувствуя что вот-вот сорвётся, Альбина вздохнула. — У меня всё под контролем.       — А давай ты не будешь строить из себя всесильную?       — Я не всесильная и таковую из себя не строю, но и делиться личным с посторонними смысла не вижу, — едва не рыкнула она.       И тут, что-то в атмосфере поменялось. Словно по щелчку, всякое волнение на лице Олега спало, сменившись каким-то неверящим, потухшим взглядом.       — ...Посторонними?       — А кто мы друг другу? Не друзья же.       Шепс моргнул пару раз, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего, а затем как-то болезненно дёрнул уголком губ, подаваясь вперёд:       — Да что, блять, с тобой не так?!       Вот и всё. Ответная вспышка агрессии — и альбинина выдержка затрещала по швам, готовясь дать достойный ответ.       — Со мной-то?!       — Да, блять, с тобой! Понимаешь, Альбин, люди когда вместе зависают, делами, там, друг друга интересуются, помогают - это вот дружбой называется. Вот уж, сука, не знаю, в курсе ли ты вообще такого, но спешу проинформировать. С днём открытий, нахуй.       О, ну только ложных мнений на её счёт вперемешку с обвинениями не хватало. Правда.       — А с чего ты решил, что я в друзьях нуждаюсь, а? Мне одной хорошо. Ты навязался - твои проблемы.       Ей в одиночестве жилось лучше всего. Великолепно справлялась, наслаждалась. Но стоило дать слабину, позволить себе провести в чужой компании столь короткий срок, как всё неумолимо пошло наперекосяк! Вот оно! Очередное доказательство, что люди в жизни ей совершенно не нужны.       — Кто сделал тебе настолько больно, что ты буквально шарахаешься от людей, как от огня?       От прямой констататации Альбина невольно опешила.       Олег понизил тон голоса, опуская его почти до шёпота, и, пользуясь её замешательством, продолжил:       — Из-за сестры так закрываться ты не стала бы. Неужели это был твой бывший?       — Не надо меня анализировать, — чуть тише шикнула Ясевич. — Я не жертва, и не твоя клиентка.       Но Олег пропустил её слова мимо ушей.       — Я не знаю что у тебя там было, Альбин. Может он тебе изменил, или не знаю, что ещё похуже, но это не причина игнорировать совершенно всех людей в твоей жизни. Сама должна понимать. Не глупая, вроде.       Чужая наглость окончательно раздраконила ведьму. Ей не нравилось, когда люди внезапно решали, что знают её лучше всего. Не нравилось, и в упёртой попытке доказать Олегу его неправоту, отбросив всякую гордость, Альбина зашипела:       — Вот именно, что нихуя ты не знаешь, Олег. Не было никаких измен и предательств. Илья самым замечательным был, и ждать дождаться не мог момента, когда сможет назвать меня своей женой. Просто это я в одно утро проснулась и поняла, что любви у меня к нему больше никакой.       Замешательство Шепса послужило заслуженной наградой. Только вот любая награда, с получением, обвиваясь вокруг шеи, тут же вызывала тяжесть.       — Ты хоть знаешь, каково это - проснувшись одежды понять, что человек, с которым ты столько лет жил, которого отчаянно любил, внезапно, совсем тебе никто? И не потому, что он тебя подвёл, где-то ошибившись, а потому что, сука, у тебя просто пропали чувства. Без всяких причин. Будто по щелчку.       — Альбина...       — Ты хоть можешь себе это представить? Каково это, смотреть в сияющие глаза человека, готового за тебя умереть прямо сейчас, прекрасно понимая, что тебе, блять, всё равно? А в лицо ему об этом сказать понимаешь как сложно? А вспоминать чужое разочарование, смешанное с злостью? Знаешь?       Лицо Олега окрасилось яркой обеспокоенностью. По непонятным причинам едва заметно паникуя, он вновь окликнул её:       — Альбин...       — Хочешь, я тебе скажу? Скажу, как это ощущается? Да совершенно, блять, никак. Потому что теперь тебе всё равно. Сколько бы человек не плакал, не умолял - тебе просто плевать.       Не было ничего хуже собственного безразличия в моменты, когда ты осознанно ранишь близких тебе людей — Альбина знала об этом не понаслышке. И узнав, больше всего на свете стала бояться именно этого. Что, впуская людей в жизнь, рано или поздно, неизменно утратит к ним чувства. Утратит, и сделает больно. Потому что чужие ножи в свою спину она стерпит, а вот метание их своими руками — никогда.       Она думала, что ей станет легче. Что высказав это Олегу, показав ему, насколько тот ошибался, выиграет.       Но вместо этого, столкнувшись с мягким, отчего-то нежным взглядом парня напротив, её состояние лишь стремительно ухудшилось.       — Альбина, — позвал он вновь. В этот раз сопротивления не послышалось, и, слегка качнув головой, он продолжил: — Послушай меня. Люди, которым всё равно, которые безразличны - они ведь не плачут об этой ситуации спустя долгие годы.       — Что? Я не...       Только сейчас она заметила как перед глазами всё стремительно расплывается. Сделала неловкий, словно поломанная кукла, шаг назад, и провела кончиками пальцев по собственным щекам.       Влажные.       Она действительно плакала.       Но как это могло произойти? Она не плакала так давно, что совсем позабыла, каково это.       Растерянно вскинув голову, Ясевич озадаченно уставилась на Шепса, что, проскользнув внутрь квартиры, бесшумно прикрыл за собой дверь, и теперь тянул её к себе за правое запястье. Позволила эту вольность.       — Всё хорошо, принцесса, — пробормотал он, утягивая её в крепкие объятия. Надавил на голову, укладывая к себе на плечо. — Поплачь. Это нормально.       Альбина знала, что плакать это нормально.       Действительно знала. Ей никогда этого не запрещали, не порицали. Но, кажется, она сама себя этого лишила.       А услышав эти слова — столь желанные, запрятанные глубоко в сердце, в надежды быть услышанными однажды, будучи ни разу не произнесёнными вслух — доломалась.       Не сломалась, нет. Надломленной, с некрасивыми трещинками, она была уже давно. Просто позволила себе распасться окончательно.       Вцепившись обеими руками в чужую куртку, Альбина задрожала.       И, наконец, удушенно зарыдала.       — Вот так, принцесса. Вот так.       Альбина плакала по Илье, по парню, которому разбила сердце, и толком даже не извинилась. По Насте, общее будущее с которой она предала собственными желаниями. Она плакала и по маме, что вечно боялась стать для неё обузой.       И, в конце концов, она плакала по самой себе.       Оставленной в тяжёлый час, забытой по собственному желанию, и слишком упрямо-гордой, чтобы просить банальной любви.       Она плакала, и её завывания напоминали реквием.       Реквием по той, кем она когда-то являлась.       ...Или может, не являлась никогда вовсе?

*

      — Маму госпитализировали.       Сколько времени минуло с момента, когда Альбина открыла дверь Олегу — сказать было сложно. Но уже прилично стемнело за окнами, а её желудок напоминал о базовом голоде, значит, минимум, часа полтора.       Лила слёзы она долго. А наплакавшись, позволила Шепсу усадить себя на кухне. Вялую, и не до конца осознающую реальность.       Теперь же, он стоял к ней спиной. Сосредоточенно занимался приготовлением бутербродов с колбасой, предварительно намазывая майонез на разрезанный заранее хлеб. Неподалёку заваривался чайник, заполняя комнату соответствующими звуками, и, тонув в этой атмосфере, Альбина, наконец, ощутила, что готова поговорить нормально. Как адекватный человек.       — Всё хорошо уже. Самое мерзкое, что я такая дёрганная не поэтому вообще, — сделала паузу, прикрывая ненадолго заболевшие глаза. — Просто мне ничего не сказали. Совсем. Знаю, что просто заботятся. Но это так, блять, неприятно, когда тебя до последнего от всего ограждают. Как чужую.       Олег внимательно вслушался в её слова. Как если бы понимал, что зрительный контакт прямо сейчас, в этот самый момент, заставит Альбину стыдливо смолкнуть, заговорил, так и не поворачиваясь к ней лицом:       — Веришь или нет, но понимаю. Просто, когда ты самый младший, тебе никогда и ничего не говорят, ни во что не посвящают. Сначала потому, что ты ребёнок, и о тебе все заботятся, да. А потом, просто по привычке. И разница им незаметна, с тобой или без. Вырастаешь, и сидя в кругу родной семьи чувствуешь себя просто лишним.       Чужое понимание, точное описание её собственной причины расстройства приятно согрело. Она так боялась показаться неблагодарной и инфантильной! Так страшилась, что окажется непонятой. Разумеется, с Олегом получалось всё иначе. Он её ещё ни разу не разочаровал.       — Лучше и не скажешь, — согласилась она, сглатывая ком в горле.       Между ними воцарилась тишина.       Ясевич думалось, что та сделается неловкой и тяжёлой — после её-то сегодняшнего позора, — но почему-то получилось наоборот. Ей было спокойно.       Сверля спину Олега, размешивающего им чай, она невольно успокаивалась.       Как так вышло? Как так получилось, что этот человек взял, и остался с ней, вопреки её несносному характеру? Не просто остался, ведь. Успокоил. Понял. Совершенно не обозлился.       Сердце, словно заключённое в тиски, сжалось.       — Олег? — позвала она, когда тот, вернувшись к столу, сначала разложил два тарелки со своеобразным ужином, а потом и кружки чая.       Шепс медленно приподнял брови:       — Да?       Поборов внутренние противоречия и почти смущение, Альбина заявила:       — Ты замечательный друг.       Миг — и его глаза снова загорелись ярким блеском. Таким живым, немного хитрым, и несомненно радостным. Уже родным, наверное, даже.       — Твой, — сказал он, не сдерживая расплывающейся по лицу широкой улыбки.       — Чего?       — Говорю, я твой замечательный друг, да?       Она почувствовала, как неосознанно заулыбалась в ответ.       — Да. Мой.       Теперь всё снова стало хорошо.       А причина тому — Олег.