Зубная фея

      «Не в деньгах счастье», — сказали идиоты, которые не знали, что такое бедность.              Бедность – это когда джинсы с прорезями на коленях не новый тренд, а реальные протёртые от старости дырки; когда конверсы – единственная обувь, и с их тонкой подошвой зимой всё равно что босиком по снегу; когда каждый день на завтрак, обед и ужин жрёшь самый дешёвый рамён, как свиньи – помои, и тебя уже не волнует, что химия в составе добивает желудок; когда не можешь себе позволить даже дышать нормально, ведь в снимаемой в прогнившем гадюшнике комнате вонь так въелась в стены, что уже не выветривается.              Бедность, та самая отвратительная неприглядная бедность, когда холодно, голодно и даже воздух – роскошь. Когда не способен перешагнуть первую ступень пирамиды Маслоу и реализовать себя физиологически, хотя даже драный бездомный кот с таким справляется.              В пирамиде потребностей Мин Юнги успешно пробил дно. Вот и всё, чего он достиг к двадцати трём годам. Спасибо, что вообще добрался до этой возрастной отметки, а не скопытился в переулке.              У него в кармане звенят шестьсот тридцать девять вон мелочью, ему не надо их пересчитывать, он знает точно: одна монета в пятьсот вон, две по пятьдесят, две по десятке, три по пять и четыре по одной. В маленьком «Севен-Элевен» на его районе тихо; покупателей нет, единственный продавец уснул за кассой, монотонно гудят холодильники, а Мин Юнги гипнотизирует полку с полуфабрикатами, жуёт губу и смотрит на самый дешёвый рамен за семьсот двадцать вон.              Ему не хватает даже на пачку ссаной лапши. А это его последние деньги, и неясно, как ему протянуть ещё два дня. В животе громко урчит – он не ел ничего сегодня. От желания украсть пачку останавливают камеры и факт того, что потом это вычтут из зарплаты сопящего кассира. Этому пареньку тоже несладко приходится, и он бы подкинул все свои жалкие шестьсот тридцать девять вон в стаканчик «на чай», но – сорян, продавец-ним, Юнги самому нужны эти копейки.              Покапав слюнями на холодильники с мясом и полюбовавшись пирожными в отделе десертов, он, злясь на свою беспомощность, шаркает домой, который даже не дом, а комната в девять квадратных метров в полуподвальном помещении с плесенью на потолке, тараканами и соседями – бомжами, маргиналами и алкашами.              Вообще, Мин Юнги – музыкант. И неплохо пишет музыку, биты, любые семплы на заказ, тексты гострайтером. Платят за это сущие гроши. А кто заплатит много ноунейму на фрилансе? Заказы и так редкие, готовые треки он продаёт за ничто; творчество, хоть и гениальное, никому не сдалось. Чаще всего – монотонная работа: сведение черновых дорожек или вытягивание автотюном нот самопровозглашённым певичкам.              Вот только клише бедного музыканта совсем не романтично в реальности. Искусство бесценно, мать его, но не тогда, когда его создателю нечего жрать.              И дело даже не в том, что Юнги не пытался. Пытался, поверьте. Он отдал всё за мечту делать музыку, но дальше своей каморки не пошло. Становиться исполнителем, раздвигая ноги перед продюсерами и спонсорами, не хотелось – гордость в нём ещё не умерла; честным путём его не брали: красотой не дотягивает до идеальных стандартов, хмурым дерзким характером не вписывается в ангельский бейби-концепт. Юнги сказал агентствам «сосите хуй» и решил, что сделает себя сам, пройдёт через андеграунд и вырвется к роскошной жизни с большими домами, машинами и драгоценными кольцами. Андеграунд оказался жестоким и несправедливым. А вечность сидеть в подвале на первой ступеньке к успеху – паршиво.              И мир ли так суров, или Юнги недостаточно талантлив – уже нет сил думать. Все его мысли занимает бурлящий желудок, поедающий сам себя кислым соком; скоро проест все ткани, сожмётся, и Юнги сдохнет от этой скручивающей живот боли.              Какой же он жалкий. Достало сводить концы с концами. Хочется лишь плакать от отчаяния. И очень хочется жрать: голод не даёт уснуть и забыться. Не даёт работать. Желудок сводит ещё больше, стоит представить шкварчащий на гриле, томящийся в жире и ароматно пахнущий мясом самгёпсаль. Он прикидывает, где можно срочно достать денег – из вариантов только продать своё тело на органы или податься в проституцию.              Скулящий под рёбрами голод добивает, и Юнги забивает болт на гордость и нравственные принципы. Он лезет в «Тиндер», ставит на авку свою самую приторную, невозможно слащавую селку. Регулирует поиск партнёров как «альфы от тридцати лет» и… свайпает всех вправо без разбора.              Рандомный мужик пишет почти сразу:              «Такая сладкая детка скучает?»              В его профиле две фотки – на обеих он сальный и стрёмный.              «Очень. Не хочешь вечером погулять?», — отвечает Юнги.              Десять минут переписки, тупые пошлые подкаты от мужика и наигранный флирт в ответ – и Юнги разводит его на свидание.              Встречаются они тем же вечером. Юнги приходит в драных джинсах, самых узких, что были, и единственной рубашке, неприлично расстёгнутой на четыре пуговицы. Лицо – максимально заёбанное, но он старается давить из себя улыбку. Пусть скажет спасибо, что голову хотя б помыл.              Они идут в ресторан среднего класса, и мужик, как порядочный альфа, за него платит. И Юнги уже всё равно на откровенные попытки развести его на секс, на скучнейшие тирады о работе в офисе, на грубые бестактные высказывания об омегах; Юнги похуй на всё, пока он ест до отвала за чужой счёт. Желудок больше не урчит, и Юнги пихает в себя еду на два дня вперёд, пропускает сальные замечания об аппетите и просто ест, пока есть еда. К концу вечера он плетёт какую-то чушь и отчаливает, пока мужик не потащил его в «Лав-отель».              Дома к постоянной вони теперь примешивается оставшийся на теле мерзкий запах того альфы, но плевать. Юнги сыт и наконец-то может уснуть.              Он обещает себе, что это была разовая акция в безвыходной ситуации.              В итоге он начинает делать так регулярно. Это становится традицией. За счёт альф, связанных обязательствами патриархального уклада, на свиданиях кушает, обзаводится всякими выпрошенными у тех вещичками, а когда альфы решают, что им после ухаживаний и потраченных денег полагается секс, Юнги их кидает и сливается. Ибо он не шлюха – трахаться за еду. Голод-голодом, но гордость он ещё не растерял.              Юнги не смотрит на того, с кем идёт, ему неважно, кто будет тратить на него свои деньги. Как правило, внешностью они все уроды, старые и/или толстые; иногда попадаются и «красавчики» – по общим понятиям, но по его понятиям… Ему вообще альфы не нравятся. Любые. Да и эти «красавчики» ничем от остальных не отличаются. Все хотят одного: секса. Желательно, чтобы давали во все дырки и не выедали мозг «омежьими загонами».              Каждый раз надевает одно и то же, самое парадное, что есть: не слишком потрёпанные джинсы и та самая единственная рубашка. К сожалению, приходится наводить марафет перед свиданиями, мыться и причёсываться, но это – издержки.              Он не запоминает ни имён, ни лица этих альф, ни о чём они болтают; он помнит их лишь по блюдам, которые благодаря им ест.              Например, сонсэнним «петух», с которым он наедается жареной острой курочки в панировке. Только что из кипящего фритюра, жирная, масляная, горячая, как ад. Кусает: сначала прекрасный хруст золотистой корочки, а внутри – сочное мясо. Идеальное соотношение мягкости и хрустящности. Острота заставляет слезиться глаза, рот немного жжёт, но он допивает прохладное соджу и сбегает, когда его хотят полапать перемазанными в жирном масле руками.              Или синьор «итальянец». Они идут в итальянский ресторан, где Юнги наворачивает пиццу пепперони с тянущимся сыром; мягкое пышное тесто идеальной толщины: не тонкое, но и не настолько толстое, что чувствовался бы только хлеб. Розовые кругляши колбаски, словно ареолы сосков на моцарелльной подушке. Запивает бокалом белого полусухого с терпким насыщенным послевкусием, что приятно отдаёт туманом в голову и жаром в грудь после каждого глотка. И следом – сытная паста с морепродуктами, он раздумывает между ней и болоньезе и выбирает ту, что подороже. Ненавязчивый сливочный соус обволакивает лингвини, идеальным хаосом перемешанные с креветками и кальмарами, изящными приправами с белым перцем, мускатным орехом и базиликом.              Правда, пару месяцев спустя попадается ещё один «итальянец»: ходить в рестораны с европейской кухней становится модно. С ним Юнги ест лазанью, растекающуюся от количества сыра и сочного фарша; мягкий бешамель не даёт тонким листам теста быть сухими. Сверху идёт чёрная паста с чернилами каракатицы, солоноватые маленькие осьминожки звёздочками приправлены орегано и сервированы помидорками черри и листиками рукколы. И напоследок – пицца с грибами и красное вино, что стекает густыми винными дорожками по стенкам бокала.              «Мистер Крабс» – явно из богатеньких. С ним Юнги заказывает себе краба целиком. Отрывает клешни и достаёт нежное мясо изнутри. На закуску – морские гребешки и мидии, что уже с чуть приоткрытыми раковинами, остаётся только выжать капельку лимона и за раз съесть склизкую внутренность.              С семпаем «суши» Юнги пробует по три штуки из каждого ассорти-сета. Смакует маки с угрём и икрой сверху и нигири с горошиной васаби, где на аккуратном комочке риса покоится тонкий ломтик рыбы. А также разрезанное слайсами сашими, которое он окунает в пряный острый соус.              Потом «торт», «рыба», «самгёпсаль», «чанджанмён», «таец», с которым он ест суп том ям, «креветка», «веган», с которым как-то невкусно, и с ним Юнги не наедается, «попкорн», который после кино решает омегу не кормить. В общем, целый гастрономический тур. С одним он даже идёт на дегустацию сыров и долго плюётся с сыров с плесенью. «Тофу, дорблю», — скажут гурманы. «Вы едите тухлое, и оно воняет», — скажет Юнги.              Мин Юнги разводит альф. И неплохо на них наваривается. Такой – не самый честный бизнес, но Юнги и за проданные семплы никогда не платит налоги, и индивидуальное предпринимательство не оформляет.              Он ненавидит устои их мира, предрассудки о хрупкости омег и о том, что те рожать только и годятся, а альфа – глава семьи, самец с большой буквы, но, господи, благослови патриархат за то, что, по правилам мироздания, Юнги, как представитель слабого пола, – тот, за кого платят. Лицемерно? Ой, утритесь вашей праведной нравственностью. Мир жесток. И если где-то можно нагнуть систему, что обычно нагибала его, Юнги выебет из неё всё до последней капли.       

***

      Сегодняшний – Юнги не побоится этого слова – аджосси в свои сорок выглядит на все пятьдесят: с противным одутловатым лицом, сальным лбом, залысиной и пивным животом, что висит одной большой сиськой. Юнги уверен, что член у него маленький и не виден за этим надутым пузом. Вообще, как личность, аджосси довольно мерзкий – Юнги смог даже сквозь своё «глубоко поебать на твой пиздёж» уловить это в его секситких и мизогинных высказываниях.              — Что надо современным омегам? Да, в принципе, ничего. Сделать пластику, намалевать губы, ресницы, попу отклячить. И вот и всё счастье, — вещает аджосси, чавкая.              Мимика у него отталкивающая: бульдожьи брыли трясутся, складки кожи идут волнами, тонкие губы кривятся, словно у бабульки, когда он говорит, даже не прожевав.              — У тебя вот лицо приятное. И фигурка ничего так. Худой, правда, слишком. Но мне такие нравятся, — и руками в масле к его подбородку тянется. Юнги, улыбнувшись, отворачивается и вручает аджосси салфетку. — А некоторых видел? Жирные, с морщинами, — «на тебя сейчас такого смотрю», — думает Юнги, а вслух угукает. — Это уже испорченные экземпляры. Сейчас мода ещё пошла эта отвратительная – волосы стричь и красить в петушиные цвета. Омежья суть им в голову даёт, вот они дурью и маятся.              Смеётся на свои же слова, мерзко так, что музыкальный слух Мина будто режут тупым ножом. И подливает Юнги в стопочку саке. Ждёт, пока тот выпьет, и снова наполняет до краёв.              — Им вообще контроль нужен, а то уносит непонятно куда, и начинается… Спорите почём зря, чего доказать пытаетесь? Мы же лучше знаем. Как альфа сказал, так делать и нужно. А вот альфы – существа свободные. Если омега сидит дома с дитями – ей можно. Альфе сидеть дома никак нельзя. Мы хозяева во внешнем мире. Надо нам пойти в бар – мы идём, а омега должна ждать нас дома и постель греть.              За этот монолог Юнги хочет ему врезать по яйцам, но молча жуёт и поддакивает время от времени. Он ничего доказывать не собирается – всё равно до того не дойдёт. Мин Юнги тут, чтобы поесть. Аджосси не первый из альф, кто распыляет подобную демагогию: у всех у них язык развязывается, когда понимают, что Юнги им не перечит, а молчит только и улыбается, светя дёснами.              После пары рюмок аджосси развозит в невнятную жижу, сгусток жира без единой извилины, он вообще перестаёт фильтровать речь и проявлять даже наигранную учтивость. Лишь подливает саке, а если Юнги не пьёт – заставляет и лезет своими ладонями неандертальца к омежьим бёдрам.              — У альф есть свои потребности. Ну, ты понимаешь. Мы же по природе звери. Для нас секс как воздух. А вот у омег в природе что?              — Вкусно кушать?              — Занимать рот и прочие дырки, да.              Аджосси лапает Юнги. Наклоняется, беспардонно вторгается в личное пространство и дышит прямиком в чужое лицо. Из пасти у него пасёт мочой и испорченной рыбой. Зловоние вокруг аджосси терпеть трудно. Ладно его природный феромон, альфы все противно пахнут, но аджосси воняет тухлым потом, настоявшимся в своём соку настолько, что эволюционировал в новый уровень смрада. Но Юнги не ел нормально второй день, даже это не перебьёт аппетит.              То, что альфа намерен Юнги трахнуть – очевидно. Тот к нему лезет, кадрит, как может, и считает свои действия апогеем ухаживаний. По всему, аджосси рассматривает Юнги как низший сорт омег и приравнивает его к не особо симпатичным шлюхам. Однако вдуть такому не прочь. Кидает время от времени: «Ну, мы с тобой, крошка, сегодня повеселимся», «Малыш, прибереги силы на потом», «Омежка, я не дам тебе ночью скучать».              Ох, как жаль, дорогой аджосси, что тебе сегодня не перепадёт.              Им приносят счёт, и альфа напротив, под натянутую улыбку Юнги, платит за съеденную омегой единолично лапшу с креветками, пельмешки гёдза, тонкацу и дораяки на десерт. К тому же, альфа усердно старался споить его саке, так что чек, омега уверен, немаленький. Юнги тянет углы губ ещё усерднее.              Когда они выходят из ресторана, аджосси притягивает к себе тощую тушку Юнги за талию. Наваливается навеселе и жамкает за задницу. Смердит от него ужасно, и Юнги, шумно вдыхая свежий воздух улицы, шлёпает его по рукам, чтобы отпустил.              — Куколка, чего ты ломаешься?              Нужно прекращать этот театр. Юнги поел, и пора прощаться – он этот цирк продолжать не намерен.              — Куколке пора домой, спать, — хрипит он своим утробным, ни разу не омежьим голосом.              — Пойдём, знаю одно местечко, там поспишь. У нас ещё ночная программа.              Увернувшись от очередной попытки полапать, Юнги отходит от него. Руки в карманах, ноги широко расставлены, горбится, как всегда, немного. Поза истинной куколки – не иначе.              — Нет, аджосси, ты не понял. Я ухожу. Сейчас. Не будет никакой ночи.              — Омежка, какой я тебе аджосси? Ты поел? Поел. Я заплатил? Заплатил. Сейчас немного порезвимся, и иди куда хочешь.              Юнги устал молчать.              — Аджосси, спасибо за ужин, все дела. Но трахаться с тобой я не собираюсь.              Истинное наслаждение – смотреть, как до альфы медленно доходит, что омега ему давать не намерен. Как медленно гримаса злости перекашивает его и без того мерзкую рожу. Как он краснеет весь, аж дрожать начинает нервно. И кричит, брызжет слюной, срывается на противные неустойчивые ноты от бурлящего негодования:              — Омега, ты чё, пожрал из моего кармана и свалить хочешь? Такие ужины предусматривают продолжение. Пора отрабатывать.              И столько вони, такая истерика из-за того, что ему не дали. Как ребёнку не дали конфетку, так этому не дали присунуть свой перчик в живую дырку. Мировая несправедливость, ведь он альфа, ему все обязаны, а тут – отказ.              Разъярённый аджосси надвигается на омегу, желая схватить и увести, но возраст, жир и алкогольное опьянение не придают ему скорости.              — До свидания, аджосси.              И Юнги уже хочет развернуться и уйти, как ему прилетает кулак в челюсть.              Он пошатывается, в ушах звон, писк отключённого аппарата жизнеобеспечения затмевает ор альфы, под веками мутные звёздочки пляшут гавот от боли. Цепляя рукой ноющую челюсть, он прикрывает рот, кашель вырывается из глотки с отхаркивающим звуком, что-то тёплое и влажное падает ему в ладонь.              Юнги смотрит на собственный резец в алой лужице: аджосси, падла, выбил ему зуб.              Нет ничего страшнее в мире разъярённого омеги. Омеги, которому причинили боль. Омеги, который хочет отомстить.              Лисьи глаза с обычно ленивым прищуром опасно сужаются, зрачки застилает чёрной злостью; чёткие брови нахмуриваются, делая мягкое лицо по-настоящему грозным; нос морщится, как у дикой кошки; губы вместо десневой улыбки кривятся хищным оскалом. А подбородок, измазанный красным, и наливающийся синяк под скулой ярко выделяются в вечернем мраке графичной тенью от огней ресторанной вывески.              Мин Юнги сплёвывает кровь. Плюёт прямо на асфальт, сжимает в кулак правую руку с зубом и со всей силы, со всего размаху бьёт аджосси в лицо, отправляя в нокаут.              — Моё имя – ебаный Мин Юнги. Не куколка, не малыш и не омежка. И нет значит нет! — орёт он бессознательному телу на тротуаре. И пока на переполох из ресторана начинает выбегать охрана, Юнги отчаливает в туман.             

***

             Шаркая домой, в свою вонючую каморку, он морщится от боли и старается найти удобное положение челюсти, чтобы та меньше ныла. Язык тянется зализать гладкую десну в дырке от резца, но щиплет знатно, а во рту сладкий вкус свинца – аж блевануть хочется, но жалко тошниться едой, платой за которую стал собственный зуб. Его он всё ещё сжимает в кулаке. Зачем его вообще несёт – непонятно, но выбросить жалко. Всё же его зубик, родной. Его часть.              С такими свиданиями надо завязывать – во имя целых зубов и чести. Недалёк тот день, когда его-таки трахнут, а платить очком Юнги не готов.              Он что, зверюшка бездомная – подачки от альф собирать? Слушать эти бредни, терпеть всю их ересь ради еды.              Надо что-то в жизни менять.              Бедность достала. Всё достало.              Возможно, предки были правы: всё его желание заниматься музыкой – это ребячество, ерунда. Не стабильно, не статусно, не прибыльно – одни сплошные «не».              — Иди в жопу, мир! — орёт Юнги пустой улице, смотрит в небо, глаза в глаза звёздам, и если не богу, то вселенной: — Я понял, уяснил: ты меня выебал. Спасибо, было очень жёстко.              Слёзы невольно скапливаются в уголках глаз то ли от боли, то ли от отчаянья. Получать в челюсть, оказывается, не так больно, как отказываться от мечты.              Он найдёт «нормальную» работу, хоть мать порадует. Будет сидеть с девяти до шести с галстуком-удавкой, пахать на дядю и исполнять приказы.              Напиздит что-нибудь в резюме, очарует работодателей. Будет батрачить сначала за гроши, потом – карьерный рост со скоростью улитки и повышение до главного жополиза босса.              Такую жизнь он видел в своих кошмарах.              — Блядь, — ругается Юнги, собственный голос отражается эхом от домов, и следом летит ещё одно протяжное, из глубин души: — Бля-я-ядь.              Он теперь без зуба шепелявит.              Дома в туалете, который больше «сортир вонючий без воды, но со ржавчиной», он, за неимением других септицидов, полощет рот водкой, отобранной у соседей-алкашей. Сперва сплёвывает кровь со слюной и спиртом в раковину – такой розовый коктейль, считай, клубничный, – потом становится жалко бухло, и он начинает глотать. Водка и так горькая и жжёт горло, а со свинцовым привкусом – вообще рай для гурмана. Дырка в десне горит огнём и не перестаёт кровоточить, вызывая желание её постоянно зализывать.              Юнги смотрит в грязное зеркало с трещинами: лицо опухло, губа разбита. Открыв рот, рассматривает зубы: в верхнем ряду чернота почти по центру – чётко левый боковой резец.              Красота. Вот это прилежный работник, мечта нанимателя: побитый, без зуба, без опыта работы, без высшего образования, аттестат на тройки, двойка по физре и умение искусно покрывать матом.              Ладно, отёк сойдёт, мордашка станет снова милой и кошачьей; про образование и опыт соврёт; но вот без одного зуба он выглядит совсем непрезентабельно для собеседований. Улыбнёшься раз – и всё, в глазах порядочного клерка ты – офник.              Юнги прикидывает, сколько стоит поход к стоматологу, – почка не меньше. Но менять почку на зуб – самый тупой бартер, который можно придумать. Где ещё достать деньги на лечение?              Где он вообще до этого доставал деньги? – разводил альф.              Чёрт, он клялся, что это в последний раз… Но теперь точно в последний. Последняя афера, и не как «Форсаж: Последний заезд», а потом – новая часть, а точно последний, крайний, конечный. Дальше – нормальная работа, выход из бедности, еда только на кровно заработанные и никаких альф.              Мин Юнги провернёт схему свиданий в последний раз. Но в этот раз он найдёт дантиста в тиндере. И вместо ужина пусть сделает ему зуб.       

***

             Предусмотрев, что дантисты – люди интеллигентные, на аватарку в тиндере Юнги ставит фотографию поприличней. Но сладко-шлюшную оставляет второй в карусельке; всё-таки врачи всё ещё альфы.              Проявив мастерство хакерства и шпионажа, Юнги тщательно изучает анкету каждого перед свайпом. Если не указано место работы в описании или на фото нет мизансцен в белом халате, омега лезет в личные соцсети и ищет намёки на дантиста там – шерстит аккаунты друзей, смотрит, на что потенциальный врач подписан, что есть в его отметках. На пятидесятом «не стоматологе» Юнги почти отчаивается.              Очередной альфа подписан как Ким Намджун, 34 года. Скупо, консервативно, лаконично. В описании – цитата из книжки, сие рябящее полотно текста Юнги даже не читает. На фото альфа либо в музеях среди древностей, либо в заповедниках среди растений.              — Искусствовед, видимо, — рассуждает Юнги вслух от старательных детективных потуг, высунув кончик языка, что, попав в дырку от выбитого зуба, озорно выглядывает прикушенным меж тонких аккуратных губ.              Мужчина в очках, мордашкой милый, с ямочками при улыбке. И сохранился неплохо к тридцати: фигурой крупный, большой, но не жиром заплывший, а габаритами внушительный. Но это Юнги по очертаниям судит – в солидном пальто, в котором он фотографировался, не разберёшь толком.              В соцсетях указан инстаграм. В нём снова снимки музеев, картин, фигурок, каких-то тазиков с водой, подписанных как арт-объект. Одно фото с собакой, парочка с друзьями. Юнги уже было решает, что это точно человек искусства, а не врач, но в отметках находит джекпот: некий «uarmyhopе» запостил фотографию, на которой стоят мужчины в халатах и медицинской униформе, на фоне – логотип стоматологической клиники. Посредине тот самый Ким Намджун в халате с бейджиком, улыбается идеально ровными зубами.              От счастья Юнги вскакивает, пружиня на матрасе, и, победно вскинув руки, радостно выкрикивает:              — Попалась, рыбонька моя!              На его несдержанное ликование сосед по халупке стучит через тонкую межкомнатную стену и гневно орёт: «А можно потише?!» Юнги, громко кинув в ответ «пшёл нахуй», плюхается обратно в мягкие одеяла и, задорно качая ногами, возвращается к своему расследованию.              Загуглив логотип, натыкается на клинику премиального класса, расположенную в районе Йонсан. А в перечне докторов на официальном сайте есть стоматолог Ким Намджун.              Наконец-то Мин Юнги нашёл своего врача. Свайпает вправо – мэтч.              Альфа пишет первым. После недолгого обмена любезностями они переходят в Какао. Намджун спрашивает об увлечениях, о жизни, рассказывает, как любит искусство, и берётся обсуждать философов и современных художников. Гуглить его заумные словечки Юнги подзаёбывает, и он, в попытке свести вектор разговора туда, где шарит, сообщает, что «больше по музлу». В результате они обсуждают классиков Баха/Бетховена (вот и пригодилась Юнги музыкалка), и омега, чтобы не мучить интеллигентного человека рассказами о любимых рэперах и хип-хопе, записывает ему пятиминутное голосовое с рассуждением о влиянии народной музыки на корейское халлю. Намджуна, походу, впечатлило, и спустя три дня переписки он назначает свидание на воскресенье в шесть.       

***

             Мин Юнги стоит у ресторана и боится зайти. Он повторяет про себя имя альфы – пропевает под выдуманный ненавязчивый мотив: «Ким Нам-джун, Нам-джун Ким», чтобы точно не ошибиться с именем и не сидеть в неловкости.              Местечко Намджун выбрал хорошее, это по вывеске уже видно: французский ресторан, явно дорогой, но и не показательно-мажорский с высокой кухней от слова «выебоны», а уютный. Он спросил о пожеланиях омеги; цель в этот раз не еда, а зуб, так что Юнги написал: «На твоё усмотрение». Намджун предлагал и встретить, подвезти, но Юнги грамотно слился. Нечего альфе знать адрес его халупки.              Господи, что ж он так нервничает. Ладошки потеют. Собственный стандартный свиданный аутфит из рубашки и чёрных джинс без дырок кажется недостаточно презентабельным. Омега вдыхает вечернюю прохладу ранней весны и мечтает о «тяжке», но сигарет нет – это удовольствие дорогое, а Юнги всё ещё беден и, вроде, полгода как бросил. Впрочем, можно было бы стрельнуть, но приходить, благоухая куревом, не вариант. Ему надо очаровать интеллигентного дантиста.              Девчушка-хостес на шпильках любезно провожает к столику. Его уже ждут. Завидев, встают, откладывая телефон. Какой этот Ким Намджун шкаф – метра два, не меньше, Юнги-полторашке рядом с ним аж неловко.              Милый обмен приветствиями, почтительные поклоны на девяносто градусов, Намджун галантно помогает Юнги снять куртку, подхватывая сзади, когда она соскальзывает с плеч, и отдаёт верхнюю одежду хостес, прося повесить в гардеробе. Отодвигает омеге стул и, дождавшись, пока он сядет, занимает место напротив.              Вдвоём решают начать с вина, и альфа просит принести два бокала, пока они рассматривают меню и выбирают блюда.              Намджун пытается наладить светскую беседу, осторожно делая шаги по минному полю под названием «человеческие взаимоотношения», выбирает нейтральные темы, боясь сделать шаг вправо-влево: никогда не знаешь, где рванёт, и всё – гейм овер, ищите нового партнёра для этой партии в сапёра. Юнги же молчит, избегая зрительного контакта, рассматривает картинки в меню; немного неловко. Всегда так: когда вы, по сути, незнакомы, совершенно не имеете понятия, что перед вами за человек – прощупываете почву дозволенного, пытаетесь узнать получше и выйти на комфортный диалог. Юнги вообще плох в общении. Для него это сродни пытке, но ради миссии «охмури дантиста – получи зуб» стойко претерпевает его «Вы не замёрзли, пока добирались? Всё же стоило мне Вас подвезти», натягивает маску вежливости, играет лучшую версию себя и фильтрует базар.              Нервничая, Юнги кусает губы и постоянно лезет языком зализать голую десну.              Пора. Начнёт сразу с козырей.              И на очередную мягкую фразу Намджуна, брошенную в попытке расслабить атмосферу, которая была больше неловко-комичной, нежели реально смешной, Юнги показательно смеётся и улыбается так, чтобы была видна дырка в ровном ряду зубов.              — О боже, где Ваш резец? — спрашивает тот с искренним волнением, за секунду сменив выражение лица с дружелюбно-нейтрального до обеспокоенно-удивлённого.              Юнги радуется, что тот своим орлиным взором истинного профессионального дантиста чётко вычислил проблему с первого раза, и не придётся лыбиться весь вечер, как дураку, хотя эту пустоту трудно не заметить.              — Оу, прости за это. Неудачно упал, — прикрывая рот ладошкой, отмахивается Юнги, будто это сущий пустяк, идеально отыгрывая свою роль. — Ничего страшного, скоро пойду к врачу.              — Я как раз стоматолог.              — Как неожиданно! — восклицает наигранно-ошеломлённо. — Какое совпадение! — строит гримасу полного изумления. — Серьёзно?              Нет, Мин Юнги, по тебе актёрский плачет.              — Да, и вправду удивительно. Без осмотра не могу сказать точно, — слегка наклоняет голову и присматривается, будто у него в зрачках рентген, и он прямо сейчас пытается заглянуть к больному в рот, — но, думаю, вам придётся ставить имплантат. Не советую ставить мост. Это всё-таки передний резец, нагрузка при укусе слишком большая.              Первый шаг сделан. Осталось удержать рыбку на крючке.              Юнги, сам с себя заочно кринжуя, включает мод самой обаятельной наивной омежки. Некий собирательный образ, почерпнутый из всех просмотренных сопливых романтических дорам и самых клишированных сёдзё-манги и манхвы.              Не спрашивайте, откуда у Юнги за плечами такой обширный опыт потребления подобного контента. Он был дерзким, сложным подростком, но, даже несмотря на явно показательное «фу, розовое», пубертат наложил отпечаток на вкусы. А дорамы… Юнги кореец, ясно? Все корейцы любят дорамы, это передаётся генетически и заложено в крови с рождения. И нет, Юнги никогда не признается, что в свои двадцать три ревел над смертью персонажа Гон Ю в «Токкэби», как никогда не плакал даже над Хатико.              Сейчас Юнги дует губки в лучших традициях «пикми-гёрл» и хлопает ресничками со скоростью взмаха крыльев колибри. Следующий уровень в пробитии дна – только уву-глазки и эгьё.              — А можешь посоветовать хорошую клинику? Не знаю, где лучше делать. А зубы – вещь важная, хочется быть уверенным во враче.              — В Сеуле много хороших. Я, конечно, субъективен, но назову свою. За неё точно могу поручиться. А из врачей… — задумывается, чуть мыча, а потом выдаёт резко и уверенно: — себя. Я как раз хирург-имплантолог.              Господи, пусть эта уверенность вызвана объективной оценкой своего профессионализма, а не пустым нарциссическим бахвальством. Но других стоматологов на горизонте у Юнги нет, и никто не рвётся к его зубу с криком «Я доброволец!», так что заниматься этим точно Намджуну, и спасибо, что сам предложил.              Но пока, следуя своей роли омежки-обаяшки, Юнги отшучивается:              — Я омега приличный, не даю залезть себе в рот на первом свидании.              Класс, пусть альфа поймёт, что и в трусы лезть пока не стоит. Но тот лишь истошно закашливается то ли от смущения, то ли от неожиданности, даже краснеет слегка, но тут же берёт себя в руки и тянется к бокалу, делает глоток вина, гулко сглатывая.              — Давайте договоримся так, — начинает мягким тоном, но решительным в намерениях, — несмотря на то, какой будет исход нашего сегодняшнего вечера, Вы всё равно придёте ко мне в клинику.              Он достаёт визитку из внутреннего кармана пиджака и, положив на стол, двумя пальцами двигает по столешнице к Юнги. Маленькая аккуратная карточка цвета слоновой кости из плотного картона идеальной толщины; матовое покрытие, лаконичным шрифтом выведено «Ким Намджун. Главный хирург-имплантолог», два номера телефона – его личный и рабочий секретаря из приёмной, – и в уголке конгревным тиснением выпуклый логотип клиники. Вся визитка, как маленькое произведение искусства; видимо, эстетство Намджуна распространяется даже на такие мелочи. Получи её в руки персонаж Кристиана Бэйла из Американского психопата в конце фильма, за своё идеальное превосходство убили бы Ким Намджуна, а не Джареда Лето.              — Здоровье ротовой полости – это дело серьёзное, не советую откладывать лечение. Длительное отсутствие зубов приводит к повышенной и неправильной нагрузке на имеющиеся, смещению соседних и, как следствие, формированию патологического прикуса и суставному нарушению в челюсти. В Вашем случае при потере резца нарушается откусывание пищи, глотание, речь, и наблюдается западение мягких тканей верхней губы. Я попрошу секретаря освободить окошко на завтра в час. Вам будет удобно?              У Юнги такое чувство, будто он слушает лекцию от профессора, который, даже не стараясь, давит своей мудростью и авторитетом. Омега аж теряется, и лишь проникновенный взгляд напротив по-доброму напоминает, что от него ждут ответа на вопрос. Он как-то слишком робко кивает.              — Тогда, если после сегодняшнего Вы позволите мне продолжить общение с вами, то после приёма я приглашу Вас на обед. Если же нет, то с моей стороны только врачебное внимание к Вам, как к пациенту.              Охуеть. Это было так просто? Мин Юнги, ты сделал это! Слышишь, Мин Юнги, стоматолог сделает тебе зуб!              Пока Мин Юнги про себя радуется, охуевает и пытается продумать дальнейший план действий, Ким Намджун возвращается к изучению меню, рассудив, что данный вопрос решён, а свидание продолжается.              — Может, сегодня стоит отказаться от того, что следует усердно кусать? Как насчёт супа? — предлагает он заботливо и открывает перед омегой нужную страницу, рекомендуя ему те или иные блюда.              Они выбирают грибной суп-пюре с маленькими чесночными гренками для Юнги с условием, что омега дождётся, пока гренки размокнут, и только потом станет их есть.              Намджун делает заказ, очень вежливо ведя себя с официанткой, просит подавать по готовности и благодарит её, кивая головой и отдавая меню.              Юнги отчего-то цепляется за эту учтивость. Может, из-за резкого контраста с прошлыми альфами, относящимися к работникам ресторана как к безликой обслуге, что должны потакать им, королям, во всём.              Намджун снова заводит милую беседу, ведает о любимых музеях Сеула, недавно прошедших выставках и тех, что планируются в будущем.              — В Сеуле скоро будет выставляться Ю Ёнгук. Я бы очень хотел попасть. Работы Ю Ёнгука написаны основными формальными элементами: точки, линии и плоскости. Он выходит за рамки реализма, высвобождая абстрактную эстетику природных элементов, достигает баланса цвета и формы, создавая текстуру и стремясь к гармонии, к равновесию с высшим миром…              Намджун вроде и рассказывает из головы, но так складно строит свою речь, что кажется, будто он читает подготовленный текст, мелькающий бегущей строкой у него перед зрачками. Слушая его вдохновенный монолог, Мин Юнги в смысл слов не особо вникает, зато подмечает многое другое.              Альфа говорит с ним в уважительной форме, всегда на «Вы». Рыцарь, что ли… Без мата, без слов-паразитов. Сразу видно – человек образованный. Врач как-никак.              Весь его внешний вид ненавязчиво намекает о солидности и ухоженности, но при этом сдержанно, не крича хвастливо о достатке: явно дорогие, но элегантные часы; тонкий аромат парфюма; тёмные волосы уложены назад гелем; отглаженная рубашка, хорошо сидящий костюм и золотые запонки. Его фигура с широким размахом плеч и наполненным силой телом кажется внушительной, даже когда половина ниже пояса скрыта под столом. Прям габаритный лось в парадном.              Он даже на лицо выглядит приятным: низкий лоб, прямые брови, массивная челюсть, выразительный разрез глаз. И, боже, ямочки на щеках, стоит ему улыбнуться, светя ровным рядом зубов! Хотя из-за округлой формы лица, пухловатых губ и вздёрнутого носа он напоминает Юнги рыбку, и омега невольно думает, какого объёма аквариум нужен такому киту.              Альфа не кажется плохим человеком, пытается расположить к себе, явно постарался выглядеть хорошо сегодня. Юнги его даже жаль: тот так самозабвенно вещает об искусстве.              Наверняка в школе Намджун был ботаником-заучкой, и им, задротом-неудачником, помыкали такие, как Юнги, который, к слову, был тем ещё бэд-гаем в свой подростковый кризис. Совесть кричит не обижать лапочку.              Немного лицемерно, ведь, пока Юнги тут играет роль ради зуба, Намджун воспринимает всё как настоящее свидание. И, может, стоит вести себя более искренне? Так будет честнее. Да и Намджун, очевидно, слишком умён, чтобы купиться на приторный наигранный образ.              Впрочем, от самобичевания Юнги быстро отвлекает еда, аккуратно приземлившись на стол с ловкой руки официанта.              Они заказали как аперитив тартар из говядины, и, казалось бы – сырое мясо, но Юнги, как корейцу, который привык кушать юкхве, всё очень понравилось, разве что он бы добавил побольше острого маринада и соевого соуса. У супа, что приносят омеге, мягкий сливочный вкус, бархатистая текстура и маленький листик кинзы для красивой подачи. Намджуну приносят утиное конфи, сладковатое, с пряными прованскими травами и чесноком, томлёное в оливковом масле; рядом алиго – картофельно-сырное пюре.              Альфа, увидев, как Юнги гипнотизирует его блюдо, чуть ли не капая слюнями, подвигает его поближе и предлагает попробовать. Юнги нагло съедает половину пюре, воровато залезая своей вилкой в чужую тарелку, и не ловит ни капли недовольства или осуждения от её хозяина.              За хорошей едой сытый Юнги млеет. Забывает даже, зачем они здесь сегодня собрались, и расслабляется. Вино тоже даёт свои пьянящие бдительность плоды. Диалог плавно переходит в более личный, а Юнги уже теряет маску покладистого омеги и отвечает почти честно.              — А Вам какой типаж нравится? — вскользь интересуется Намджун, ловко орудуя ножом и вилкой и отрезая кусочек утки.              — Омеги, — не задумываясь, кидает Юнги, слишком занятый ковырянием алиго в чужой тарелке.              Главное ведь – от всего сердца ответил. Ему и вправду из всего опыта прошлых отношений больше понравился трисам с ним, альфой и ещё одним омегой, Пак Чимином, но Юнги держался за эти отношения ради горячего секса втроём и милого мягкого Чимини. После этой нежной булки Юнги и понял, что омеги ему больше нравятся во всех смыслах.              — Оу, — озадаченный альфа аж замирает с приборами в руках. — Понимаю, мне и самому они нравятся.              Юнги хмыкает. Потом вспоминает, ради чего он здесь, и вообще, у них тут, если что, любовь до гроба, в глазах сердечки, и мечтает он искренне об узле этого альфы, а не о новом зубе!              — Ну, альфы тоже ничего.              Святой Эминем, почему ж звучит так натянуто-неискренне… Актёрская игра, вернись! Ты нужна как никогда.              — Это тоже понимаю.              Юнги давится пюре. Это Ким, получается, что?..              — …мутил с узлоносцами?              — Зачем же так грубо? Хотя, с биологической точки зрения, все альфы – обладатели узла, — задумывается, будто реально вспоминает учебник по анатомии. — Но да, у меня был опыт отношений с альфой.              — Брешешь.              — Не думаю, что на свидании с Вами будет тактично вспоминать моего бывшего.              — Ничё, я ничё против не имею. Выкладывай.              Юнги аж останавливается, вилку откладывает и есть перестаёт. Он, сука, весь внимание. Да не может этого быть… Намджун выглядит, как самый маскулинно-мужественный альфа-гетеросексуал. Нет, Юнги без предрассудков, у него просто есть глаза.              — Раз Вы настаиваете. В медицинском со мной учился Ким Сокджин. Невероятно красивый парень, мог бы стать актёром или айдолом, но выбрал стать терапевтом; прекрасно пел, любил рыбачить и играть в Марио Карт; у него было нетипичное чувство юмора и невероятные кулинарные способности, — рассказывает Намджун так легко и непринуждённо, а в глазах тлеет меланхоличная ностальгия. — Я был молод тогда, меня затянуло очарование Джина, влюбился. Мы встречались три года, но, к сожалению, ничего не вышло.              Ебать. Юнги от накатившего ахуя разом опрокидывает в себя бокал.              — А чё так? — хрипловатым после терпкого вина голосом.              — Я повзрослел. Понял, что хочу завести детей, создать семью.              Официант подходит, чтобы подлить вина, отвлекая их от беседы, – он делал так уже пару раз, чётко улавливая тот момент, когда пустеют бокалы. Намджун, снова тактично поблагодарив официанта, просит принести воды, обеспокоенный внезапно осипшим омегой.              — И как же ты решил, что лучшее место для поиска – это тиндер?              — Мой хороший друг и коллега Чон Хосок довольно активный и поддерживает эту молодёжную волну, я, признаться, не сильно в этом разбираюсь, — господи, Намджуну же за тридцать, он такой… дед. — Он настоял и зарегистрировал меня. И сейчас я даже благодарен ему за это, ведь смог встретить Вас.              «Вас». Теперь это так режет слух, что Юнги тоже ощущает себя стариком. Он слишком молод, какой «Вас»?!              Юнги нужно заесть стресс.              На десерт – крем-брюле из заварного крема. Омега получает истинное эстетическое наслаждение, когда карамелизированная румяная корочка ломается с приятным хрустом от двух лёгких ударов чайной ложкой, а внутри растекается сладкий крем с нотками ванили.              — Намджун, давай договоримся, мне двадцать три, и я пока не дед. Выключи, пожалуйста, официоз и уважительную форму, а то я чувствую себя дамой в почтенном возрасте.              Ему улыбаются ямочками и тут же выполняют просьбу:              — Как скажешь.              Намджун полностью оплачивает счёт как само собой разумеющееся и оставляет официанту приличную сумму на чай.              Подводя итоги вечера: Юнги доволен. Его не домогались, его накормили, ему пообещали зуб. План выполнен, желудок наполнен. Жизнь – мечта.              Ожидая у гардеробной, пока им принесут верхнюю одежду – роскошное пальто в пол Намджуна и слишком тонкую для нынешней погоды куртку Юнги, – альфа справляется о том, всё ли хорошо, сообщает, что ещё уточнит все подробности о времени и месте приёма в переписке, в очередной раз предлагает подвезти или заказать такси, на что снова получает отказ.              На улице, прощаясь, Юнги молится всем богам, чтобы альфа не полез целоваться, но тот соблюдает личное пространство и лишь говорит напоследок:              — Сегодня был поистине приятный вечер с приятным человеком. Надеюсь, это не последняя наша встреча.              Юнги приходится задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Два чертовых метра, Ким Намджун, в кого ж ты такой детина вымахал? Когда они сидели, их разница в росте так сильно не ощущалась.              — Знаешь что, Намджун? — в ответ вопросительно мычат. — Завтра я соглашусь пообедать с тобой.