Зубная фея

      В понедельник Мин Юнги приезжает в клинику в Йонсане. Персонал вежлив с порога, светит идеальными рядами зубов. Пока омега заполняет бланк первого визита, сотрудники предлагают воды или кофе, но Юнги отказывается, сглатывая остатки послевкусия от мятной зубной пасты. Его провожают до нужной двери, однако, стоит войти в кабинет, Юнги слегка морщится: пахнет лекарствами и больницей.              Вокруг безупречная стерильность, а интерьер изобилует белым цветом. Он старается игнорировать стоматологическое оборудование и медицинское кресло, иначе его стошнит от волнения. И без того ладошки нервно влажные. Вместо этого цепляется за рамочки с дипломами и иностранными сертификатами на имя Ким Намджуна, а рядом половину стены занимает картина, явно дорогая и будто из личной коллекции, ибо не особо под стать современному минималистичному дизайну остального кабинета и всей клиники в целом.              Доктор Ким подходит лично поприветствовать его:              — Здравствуйте, я рад, что Вы пришли, — Намджун искренне улыбается и, одновременно с неким официозом, пожимает ему руку. Ох, Господь, какие же ладони альфы мягкие и ухоженные: ровные ногти, без заусенцев, не то что погрызенные в мясо у Юнги. — Это Чон Чонгук, интерн, но сегодня будет в роли ассистента, — представляет он парня, что сидит за столом сбоку.              У того совсем юное лицо, под шапочкой волосы завязаны в хвостик на макушке, а тёмно-синяя униформа выгодно подчёркивает подкаченное тело. Лишь мельком кинув на интерна безразличный взгляд, Юнги отворачивается обратно к более занятному доктору Киму.              — Ты снова на «Вы»?              — Вы мой пациент.              — А к тебе мне как обращаться? «Намджун-щи»? «Господин врач»? Просто «Господин»?              Намджун усмехается, садясь за большой стол. Он выглядит важным боссом в своём кресле, и солнечный свет из окна за его спиной очерчивает контур фигуры золотым, будто божественным ореолом.              — В этом кабинете доктор Ким. А вне его – как пожелаете.              Ким Намджун. Доктор Ким. Доктор. Док… Интересно, сильно альфа взбесится, назови омега его «док»?              Док тем временем указывает на эргономичное креслице напротив специально для пациентов. Омега замечает рядом полочку для сумок и личных вещей. Поразительный сервис.              — Присаживайтесь.              Юнги грациозно плюхается в удобное кресло и хочет уже расставить колени пошире и съехать в положение полулёжа, но потом, вспомнив, что он – омега и должен очаровать доктора Кима, чтобы зубы были бесплатными, закидывает ногу на ногу. Намджун, к счастью, на нелепые рокировки не обращает внимания.              — Что Вас беспокоит? — спрашивает, надевая очки.              Тонкая оправа альфе чертовски идёт, подчёркивает и без того выразительный разрез глаз, неуловимо делает черты лица строже.              — Дырка в зубах, — приоткрывает Юнги рот, указывает на проблему пальцем. — Трудно не заметить, — глупо отшучивается.              Юмор расслабляет, отгоняет доводящее до лёгкой дрожи напряжение. Чонгук где-то сбоку смешком фыркает, тут же получая смиряющий взгляд от доктора Кима.              — Поправим, — говорит он уже Юнги, по-доброму кивая.              А омеге внезапно стыдно за себя… За свою клоунскую шутку, за дырку вместо зуба, даже за свои драные джинсы. На Намджуне чёрный медицинский костюм с короткими рукавами, поверх – белый докторский халат со строгой карточкой именного бейджика; смотрится солидно, сидит, будто по заказу сшито. Хотя, зная уровень клиники и прикидывая примерную зарплату дока, Юнги не удивляется.              Доктор Ким, тем временем, начинает опрашивать пациента, собирая анамнез:              — Хронические болезни в семье были? Диабет, онкологии, болезни печени, почек, сердечно-сосудистые заболевания? — открывает карту и щёлкает дорогой гелиевой ручкой, полностью входит в рабочий режим, надевая маску серьёзности.              Юнги тоже старается вести себя нормально, но природная придурковатость лезет наружу:              — Да вроде нет. Один из дедушек помер от инфаркта. Но это он от старости.              — Ясно, — движется кончик ручки, пока док что-то непринуждённо записывает, сосредоточенный на строчках.              В кабинете чуть прохладно, приятно свежо, но омега ёжится – видимо, от нервов. Чувствует себя неуютно, будто на допросе.              — Особым пристрастием к алкоголю, сигаретам страдаете? — Намджун поднимает на него взгляд исподлобья, поверх оправы очков.              — Ну, курил бы, если бы… — Юнги хочет продолжить «были деньги на сигареты», но осекается: — Ну, это вредно, поэтому могу иногда закурить, только когда выпью. А пью я не часто… Как принято, только если есть хороший ужин или повод.              Так держать, Мин Юнги, приукрасим правду. Продолжим вести себя как прилежный омежка.              — Понимаю, — ухмыляется док довольно доверительно. — Бокал вина вечером для профилактики.              Охуеть, вино слишком дорогое, чтобы его так хлестать. Но это Юнги ещё не видел коллекцию элитного вина у Намджуна на кухне.              — Запрещёнными веществами увлекаетесь?              Боже… Бывший Юнги был нариком, и с ним Юнги курил бонг, травку и трахался, пока ловил приход. О таких подробностях говорить не стоит. Он прикусывает кончик языка, отвечая расплывчато:              — По молодости пробовал.              Стыдливо отводит взгляд, нервно шарясь глазами повсюду, и только сейчас замечает, как ровно лежат папки на рабочем столе альфы, а канцелярия аккуратно стоит в подставках; небольшой беспорядок образует лишь ворох выбившихся из стопки бумаг. На краю столешницы – длинная именная табличка, как у важных директоров: массивная, с золотой гравировкой «Доктор Ким. Главный хирург-имплантолог».              — Принимаете сейчас иммунодепрессанты?              — Я не псих. У меня всё с башкой в порядке.              Ассистент Чон Чонгук, до этого прилежно молчавший, снова фыркает, давясь ухмылкой. Намджун не убивает интерна на месте лишь потому, что озадаченно моргает, глядя на омегу.              — Нет, не антидепрессанты. Ладно, нет, — вертит головой из стороны в сторону, растирает сморщенную в хмурости переносицу, а потом выпрямляется, откладывая ручку. — Последний вопрос: Вы сейчас беременны или находитесь в периоде грудного вскармливания?              — Чё?! — омега давится воздухом, выпучив глаза. — У меня нет детей. Мне двадцать три, какие дети?              Пока Юнги вспыхивает в гневном негодовании, на лице альфы расплывается снисходительная и тёплая улыбка.              — Дети могут быть в любом возрасте, главное, чтобы человек морально и материально был готов стать родителем, — рассуждает Намджун и снимает очки, вставая из-за стола.              Шагает к стойке с ящиками с медицинским инвентарём и, обернувшись, широким жестом приглашает пациента на страшное стоматологическое кресло пыток. Оно будто вышло из фильма ужасов: кажется, Юнги сейчас привяжут толстыми кожаными ремнями к подлокотникам, вставят расширитель в рот и без наркоза вырвут все зубы и язык в придачу. В его воображении хорошо освещённый кабинет наполняется мраком, лишь один неприятно яркий луч откуда-то сверху направляется на стоматологическое кресло, выделяя его кругом света, и зловеще мигает раз в пару секунд.              — Не бойтесь, это просто кресло. Оно не кусается, и я тоже. В конце концов, это мои пальцы сейчас будут у Вас во рту, и только Вы тут сможете укусить, — успокаивает он, видя заминку омеги и страх в его глазах, пока натягивает нитриловые перчатки с характерным шлепком.              Похоже Юнги боится стоматологов, ибо, пока он залезает в кресло, его начинает трясти. Такого уровня тревоги он не испытывал никогда. Лампа сверху просто ослепляет, сбоку какие-то инструменты для экзекуции, и, ей-богу, если док врубит их стоматологическую устрашающе жужжащую бормашину, Юнги тут же трусливо сбежит.              — Успокойтесь, — мягко говорит Намджун, ловко надевая маску, пока подъезжает к пациенту на табуретке на колёсиках с регулируемой высотой, и, кажется, у дока есть магические навыки, и своим голосом он только что заколдовал, ибо Юнги не находит другой причины, по которой он начинает размеренно и глубоко дышать и больше не трясётся.              Потом Намджун просит открыть рот, и осознание того, что альфа, который хочет его трахнуть, сейчас рассматривает его зубы, как-то совсем не придаёт романтики. А Намджун рассматривает очень внимательно: лезет зеркальцем на палочке, проверяет пломбы какой-то острой штукой и диктует буквы и цифры Чонгуку, будто в морской бой играет.              Юнги то ли с утра перенервничал, то ли изначально понимал, что даже внешним видом рта надо быть презентабельным и понравиться, поэтому перед походом в клинику не стал пить кофе и зубы почистил раза три, тщательно, как учили в детстве – по минуте с каждой стороны. Улыбался потом зеркалу, рассматривал себя, думая: «Да красивые у меня зубы, не мерзкие, не кривые, не жёлтые, единственный минус: резец отсутствует». Пока ехал в метро, сжевал пачку ментоловой жвачки.              Юнги снова начинает нервничать, медленно прикрывает рот и дёргается.              — Прекратите, а то мы Вас привяжем, — Юнги так пугается, что рот закрывает совсем, в глазах – страх, и даже про шибари шутить не хочется. — Господи, я пошутил. Расслабьтесь.              После ещё каких-то манипуляций осмотр наконец заканчивается. Юнги отпускают с кресла пыток и в награду за хорошее поведение дают леденец, один из сотни таких же, что лежат в красивой пухлой мисочке.              Нет, он что, ребёнок? Или собака: едой поощрять?              Омега злобно грызёт мятный леденец, пока слушает речь Намджуна, и меркантильной частью своей личности подумывает, насколько нагло будет умыкнуть с собой целую горсть из той миски.              — У Вас прекрасные зубы, — ему таких комплиментов ещё не делали. — Я бы поменял старую пломбу, но это подождёт. Пока мы поставим Вам имплантат, — увлечённо информирует он. — Сейчас Чонгук проводит Вас на ортопантомограмму и компьютерную томографию челюсти, нам надо будет сделать 3D-модель и хирургический шаблон.              Док отдаёт какие-то записи Чонгуку и провожает их из кабинета, наблюдая, как по длинному коридору интерн ведёт дрожащего омегу делать КТ.       

***

             — Завтра утром сдадите у нас кровь и анализ мочи. На следующий день будут готовы результаты анализов и план лечения.              Всё тот же кабинет, всё те же позиции. Юнги после томографии до сих пор потряхивает, пока Намджун смотрит в монитор, изучая присланные снимки омежьей челюсти, и щедро одаривает новой порцией информации, переводя взгляд на пациента.              — Тогда уже в среду сможем провести вживление импланта, — разносится по кабинету ровный глубокий голос, — и через три месяца, после остеоинтеграции, поставить постоянную коронку.              Три месяца? Это Юнги столько времени с ним мутить?              — А побыстрее нельзя? — нервно дёргает ногой.              — После протезирования нужно время на заживление и на укрепление импланта.              Намджун – само спокойствие, квинтэссенция мудрости. Что остаётся омеге? Он смиренно соглашается:              — Окей, делай как надо, док.              — Отлично. Какая у Вас сейчас фаза цикла?              Охренеть, так сразу? Про течку спрашивает? За первый приём уже трахаться? Охуел совсем, доктор Ким?              — С чего вдруг я должен тебе рассказывать это? — Юнги руки на груди скрещивает и подбородок вскидывает с вызовом. Док всё так же безмятежен.              — В определённые фазы цикла операцию проводить не рекомендуется: в предтечку, течку и несколько дней после особенно. Аналогично и у альф с гоном.              У Юнги из-за нерегулярного питания цикл штормит, как пиратов в тайфун: расписания нет, задержки дикие, а сами течки длятся то день, а то – неделю. Такие вот карусели фортуны. Течная биполярочка.              — Ближайшая не раньше чем через полтора месяца.              — Тогда ставим имплантирование через два дня, — кивает больше для себя альфа. — Точное время Вам сообщит секретарь, когда установится расписание. И я лично напомню, — он откладывает карту, разворачивается, ловя зрительный контакт из-под краёв тонкой оправы. — Обед ещё в силе?              Он смотрит выжидающе, говорит со скрытой надеждой. А у Юнги нет выбора: ему необходим зуб, и ответ может быть лишь один. Однако искренность он в свои слова всё-таки вкладывает, фыркает устало, наконец расслабляясь:              — Да, мне надо поесть после всего этого стресса.              Намджун улыбается своими ямочками, снимая личину доктора Кима.       

***

      Рядом с клиникой, в переулке у реки Хан, есть улочка, что стала пристанищем для разных кафе и ресторанов. Именуется она Йонгидан-гиль из-за обилия местечек, где можно отведать корейское барбекю. Прогулочным темпом пара добирается до неё десять минут.              Намджун идёт со спокойствием слона, движется будто в плавном слоу-мо из-за своей крупногабаритности: один шаг его километровыми ногами – как пробежка трусцой для Юнги, и альфа специально чуть замедляется, чтобы идти вровень, держится со стороны проезжей части, оттесняя омегу к центру тротуара, ненавязчиво защищая. Он пока не решается взять того под руку, ведь они недостаточно сблизились для подобного, но Юнги всё равно прячет руки в карманах, чтобы не было соблазна за них ухватиться, и заодно греется: в весеннюю прохладу у него слишком мёрзнут пальцы.              Намджун же, судя по всему, искренне наслаждается променадом, очевидно, в связи с занятостью на работе не имея достаточно времени для расслабляющих вылазок. Остаётся загадкой, где он находит окошко в расписании для посещения всех тех музеев и выставок. Сейчас же альфа ловит уединение с той редкой природой, что просачивается через городской пейзаж урбанистического Сеула, вдыхает полной грудью свежий воздух и на волне вдохновения рассказывает:              — Ты знал, что название района Йонсан в ханча означает «Гора драконов»? Потому что форма местных гор напоминала спящего на земле древнего дракона.              Он словно маленькая энциклопедия. Из каких только закромов мозга вытаскивает эти рандомные факты?              Намджун сам чем-то походит на дракона, такого одновременно доброго дракошу из мультиков и злую рептилию из средневековых писаний, которая изображалась воплощением ужаса и своей мощью могла сжигать целые города. Иронично, что главное место его обитания, его логово, источник его стихии, докторского промысла, находится именно здесь.              Они занимают столик у окна в одном из гриль-ресторанчиков, заказывают стандартный набор самгёпсаля, но без традиционного соджу к нему: Намджун любезно напоминает, что Юнги завтра сдавать анализы, и нехорошо портить результаты алкоголем, а ему самому после обеденного перерыва ещё возвращаться на работу.              Жаркой мяса на встроенной в столешницу плите док занимается сам, довольно ловко щипцами переворачивая кусочки и подкладывая все самые сочные в тарелку омеги.              — Нельзя курить после операции. Точно противопоказано в период заживления. А после… всё равно не рекомендовано. Лёгкие скажут «спасибо», — его голос растворяется в шкворчании мяса, что сочно подрумянивается на гриле и отвлекает от смысла слов своим прекрасным звуком и ароматом.              Завёрнутый в лист салата кусочек, только снятый с огня, отправляется Юнги в рот. Глаза блаженно закатываются от того, насколько это вкусно, и он, смакуя, жуёт, очаровательно надувая, словно хомячок, щёчки.              — Мы сделаем небольшой разрез в десне, просверлим костное ложе. Ты очень удачно потерял зуб, и у тебя хватает костной ткани: не придётся делать ни синус-лифтинг, ни остеопластику. Ложе будем делать неглубоким, имплантат вкрутится за счёт особой резьбы, — самозабвенно рассказывает доктор Ким подробнее об операции и, видя резко переставшего жевать омегу и его расширенные от страха глаза, спешит успокоить: — Кость нечувствительная, в ней почти нет нервных окончаний, поэтому неприятные ощущения будут минимальными.              Накативший шок всё же не спешит отступать. Зачем пугать такими ужасами пациента? Мы вас расчленим, просверлим, раскромсаем вашу кровь и плоть без анестезии и обезболивающих, но не волнуйтесь – заштопаем, и останется всего парочка сотен дырочек и огромные железные скобы, скрепляющие рваные швы. Хирурги, даже зубные, всё равно что мясники.              Юнги, уже без прежнего удовольствия, вяло дожёвывает и медленно глотает, чувствуя комком идущую по горлу пищу.              — Имплантат вживим хороший, титановый. Сразу установим временную коронку: абатмент с ранней нагрузкой. Но такой протез скорее декоративный, его нельзя нагружать, нельзя им кусать.              Дальнейшую стоматологическую лекцию омега пытается игнорировать, сосредотачиваясь на еде. Доктору удалось, казалось, невозможное, то, что было не по силам даже сальному зловонию прошлого Аджосси: Ким Намджун смог перебить безграничный аппетит вечно голодного Юнги.              — На какое время тебя будет удобнее записать? — пробивается вопрос в конце докторского монолога, который как-то слишком грубо было бы оставить без ответа.              А Юнги сидит с постным лицом и, несмотря на попытки абстрагироваться, спрятаться за ментальным щитом, всё ещё ловит вьетнамские флешбэки с картинками предстоящих его бедному рту ужасов, что услужливо ярко нарисовало собственное воображение и утрировал страх.              Не давая себе думать ни о чём, кроме вкуса самгёпсаля, он отфыркивается, не переставая жевать:              — Любое.              Намджун, после задумчивого «хм-м-м», сосредоточенно печатает что-то в телефоне, видимо, уточняя расписание, сразу предлагает несколько вариантов и, выбрав оптимальный, отрывает взгляд от экрана, обеспокоено смотря из-под насупленных бровей:              — Это не сильно конфликтует с твоим рабочим графиком?              — Я на фрилансе. Для тебя и всех стоматологических походов я всегда свободен, — получается игриво и кокетливо.              Остаток обеда проходит в обсуждениях о работе Юнги. Он отвечает уклончиво и размыто, то ли не собираясь посвящать альфу, которым пользуется, в тонкости собственной жизни, то ли не желая признаваться ни себе, ни Намджуну в своих карьерных неудачах и бедственном положении.              Прощаясь неловкими поклонами на почтительном расстоянии, альфа приглашает на ужин и завтра. А вечером, когда Юнги уже валяется завёрнутый в кокон из одеяла, доделывая заказ по сведе́нию, омеге приходит сообщение, в котором доктор Ким, словно самый гиперзаботливый папочка, напоминает о времени приёма, на что тот, лишь недовольно цокнув, падает лицом в подушку.              То, что анализы надо сдавать натощак, это не проблема: дома всё равно жрать нечего. А вот необходимость тащиться в центр в такую рань – неприятная трудность для полуночника Юнги со сбитым режимом, который до утра сводил дорожки. Подбитым, растрёпанным воробушком с синюшными мешками под глазами он прибывает в клинику, вдвойне раздосадованный невозможностью закинуться энергетиком, дабы не испортить результаты. Однако концентрация утомления и раздражения в организме настолько высокая, что он невольно задаётся вопросом, сколько же желчи найдут в его моче.              После забора крови добрая медсестра дарит ему шоколадку, то ли заметив его убитый вид, то ли следуя уставу обслуживания клиентов их премиум-больницы. В придачу сразу выдают средства гигиены, необходимые после операции: кучу бутылочек-полоскалок, специальную щётку и наставления с рекомендациями по диете и уходу. С коробкой этой мишуры в красивом фирменном пакете с логотипом клиники омега прётся обратно домой, умученный более прежнего, и думает, сколько часов сна ему остаётся до вечернего ужина с доком.       

***

      Встречает его Намджун с цветами. Стоит, ждёт: причёсанный, прилизанный, при параде и с букетом – прям первоклассник-переросток на линейке. Юнги, лишь через дорогу завидев его, закатывает глаза и, небрежно засунув руки в карманы, шаркает к нему заранее измотанный.              Намджун же смотрит блаженным взглядом, позволяет себе чуть приобнять омегу, однако до него так и не дотрагивается, оставив между телом Юнги и рукой несколько сантиметров расстояния, а после, довольный, делает ненавязчивый комплимент и вручает букет.              На кой чёрт Юнги цветы? Те завянут в его гадюшнике, стоит один раз соседу-алкашу на них дыхнуть. От них нулевая польза, только пустая трата денег. Юнги не хочет таскаться с веником: нести его, будто он барышня на выданье, привлекать ненужное внимание. Так что, пока они идут к ресторану, омега решает раздавать по цветку прохожим.              Девушке, что мило краснеет, засмущавшись; старенькой бабушке, что начинает причитать и пророчить здоровья и долголетия; хмурому альфе в возрасте, что оказывается очень озадачен и сконфужен. Вынимает и по одному дарит рандомным людям, попадающимся по пути. Никто из них не ожидает, но им явно приятно: Юнги, кажется, сделал им день, а Намджун радуется их реакции больше, чем сами люди цветкам.              Последний омега отдаёт ребёнку детсадовского возраста: присаживается перед маленьким мальчиком на корточки и под тихое подбадривающее от его матери «не бойся, бери» вкладывает цветок в ручку. Ребёнок смущается очаровательно и, после маминого «что надо сказать?», тихо лепечет «спасибо».              Юнги из вежливости улыбается ему своей беззубой улыбкой, но тот пугается вымученного оскала с дыркой и начинает плакать… громкой противной детской истерикой. Мамаша в панике старается успокоить сына, а Юнги, проматерившись про себя, неловко вскакивает, хватает Намджуна и тянет прочь.              — Дети… — тянет, скорчив рожицу отвращения.              А Намджун улыбается мечтательно-довольно.       

***

      Это уже их третье «свидание», и пока всё, чем они занимаются, – это едят и разговаривают. А Юнги и не против, если альфа так же продолжит ежедневно водить его по ресторанам. Он вполне может перебиться одним приёмом пищи в день, а тут вкусно кормят, к тому же ещё и платят за него. Минус одна статья расходов, плюс стопроцентная сытость.              Омега с аппетитом уплетает ароматный чачжанмён, горячий настолько, что белёсые струйки дыма обдают лицо, когда он наклоняется втянуть лапшу, в то время как доктор Ким снова разражается стоматологическими тирадами, объясняет результаты осмотра и предстоящее лечение.              — С учётом того, как ты трясёшься на приёмах во время простого осмотра, рекомендую не просто местную анестезию, а седативные.              По сути, всё это он как врач пациенту должен объяснять в кабинете, важно поглядывая в карту, но, пользуясь особенными отношениями между ними, данные обсуждения переносились в приятную неформальную обстановку ресторана.              — Как правило, достаточно инфильтрационной или проводниковой анестезии, — и следом поясняет: — Укол анестетика или заморозки в десну или в челюсть. Но при сильной тревожности, как у тебя, можно проводить операцию под внутривенной или ингаляционной седацией.              Намджун продолжает лекцию о воздействии седативных на организм и предостережениях, а Юнги рад и на всё согласен, ведь это как легальная наркота, с которой можно словить приход.              — У тебя есть кому тебя забрать после операции?              — Сам себя заберу, — буркает, всасывая мучные ниточки в чёрном бобовом соусе.              — Ты будешь не в состоянии.       

***

      Как в воду глядел. Возможно, стоило к доктору прислушаться, но Мин Юнги дохуя умный и посчитал, что самостоятельно может себя из любого дерьма вытащить. Он даже с укурком-бывшим, когда трахался под всяким веселящим, никогда не забывал про презик, так что и с отходняком после наркоза сохранит здравость ума и вспомнит, как дойти до дома.              Когда он открывает глаза, видит не свой заплывший плесенью потолок, ощущает, что лежит на слишком удобном матрасе посреди мягких хрустящих простыней, и слышит низкое откуда-то сбоку:              — Доброе утро.              …понимает, что путь домой всё-таки не вспомнил.       

***

      Ожидая в приёмной, Юнги ловит жуткий мандраж: его трясёт, живот от нервов скручивает, десна у дырки ноет, беспокойно дёргается нога, ковыряются заусенцы на пальцах, кусаются губы, и накатывает такая стойкая тревога, что омега готов рвануть с места, позорно быстро сбегая из клиники, забив и на силы, потраченные на окучивание доктора Кима, и на отсутствие резца. Когда он уже на низком старте спешно обдуманного побега, его останавливает медсестра, приглашающая в кабинет.              Док радушно встречает и говорит что-то успокаивающее, но слов его Юнги не слышит – грохот собственного бешено колотящегося сердца заглушает любые звуки. Паника окутывает ещё сильнее, стоит сесть в стоматологическое кресло. Юнги кажется, его сейчас кожаными ремнями привяжут по рукам и ногам, словно душевнобольного, и начнут пытать, огромными железными плоскогубцами вырывая по одному зубы.              К счастью, жуткую бормашину никто не включает и не сверлит рот на живую. Над омегой кружат врачи: Ким Намджун, анестезиолог, и два ассистента, в одном из которых угадывается знакомый уже Чон Чонгук. Они в медицинской форме на фоне белизны кабинета и ослепляющих ламп выглядят как садисты-учёные в экспериментальной лаборатории антиутопического будущего.              Когда дают седативное, тревога отступает: его накрывает нега абсурдного спокойствия, сон накатывает, будто волны прибоя на нагретый солнцем песок, а в ушах переговоры врачей заливает мерный, умиротворяющий шум моря.              Последнее, что он видит перед тем, как отключиться, – это склонившийся над ним Ким Намджун, что добро улыбается своими ямочками, ловко натягивая на лицо медицинскую маску.              Мин Юнги плывёт, лежит расслабленно на спине, а толща воды держит его тело, мягко обволакивая со всех сторон и не давая утонуть. Омега погружён в теплоту, дышит свободно солёным воздухом с нотками больничного запаха, легко дрейфует по течению, раскинув конечности звёздочкой. Мелкой рябью плещется водная гладь, и окружают его жёлтые резиновые уточки в докторских чепчиках.       

***

      Юнги размещают в палате: отходить от наркоза. Он ощущает себя ватной медузой с щупальцами вместо конечностей, бесформенно растекающейся в лужицу, пока медсёстры пчёлками летают вокруг. Когда он достаточно приходит в сознание, у него уточняют, ко скольким прибудет его опекун, поскольку стоматология не предусматривает стационара.              — Я сам себе опекун, — выходит скомкано, будто омега пьян: отёк ещё не спал, язык не слушается и еле ворочается, ощущаясь чем-то чужеродным в и без того онемевшем рту. Мыслительные процессы работают с задержкой, нейронные связи мозга, как при плохом интернете, минутами ловят соединение, и вместо связного умозаключения в голове крутится бесконечная гифка загрузки.              На лепет медсестёр о том, что его должен кто-то забрать, лишь отмахивается. Эти пчёлы хуже мух назойливых: омеге и так сложно сосредоточиться, ещё и они над ухом жужжат. Заявив, что раз так выгоняют – он уйдёт сам, Юнги неловко дёргает с себя датчики, неуклюже сваливает какие-то баночки с тумбочки рядом и пытается встать, шатаясь похуже медведя, с бодуна налакавшегося мёда с малиной. Его спешно стараются успокоить и усадить на место, но Юнги буянит, рвётся непонятно куда, подгоняемый цветущим всему вопреки духом самопровозглашённой революции. К тому моменту, как не сумевшие совладать с его буйством медсёстры приводят Намджуна, Юнги походкой капитана Джека Воробья идёт к окну, свято уверенный в том, что это выход из клиники.              — Кто указан у него как доверенное лицо? — хмурясь, спрашивает Намджун у медсестры, наблюдая за споткнувшимся омегой, к которому подбегают помочь, но тот лишь машет руками и отбивается длинным штативом с капельницей от окруживших его медработников, а одному бедняге Субину даже заряжает в лоб.              Медсестра подаёт доктору карту пациента, которую Юнги сам же заполнял перед первым приёмом, плюясь на всю эту административную волокиту. В графе контактов доверенного лица кривым небрежным почерком вписано: «большой папочка доктор Ким», а в строчке адреса проживания: «Город Пиздец, район Пошли нахуй, улица Блядушная, дом 2, квартира 404».              Тяжело вздохнув, доктор Ким не может сдержать усмешки:              — Я его заберу.              …и просит передать его оставшихся на сегодня пациентов доктору Чону.              Чуть успокоившегося, но всё ещё буянящего омегу Намджун несёт до своей машины на руках. Он сначала пытался его просто довести, придерживая и помогая идти, но невменяемый Мин Юнги спотыкался на каждом шагу и цеплял все углы и стены, посему теперь Юнги едет на докторе Киме, обхватив его бёдрами, скрестив ноги у альфы за спиной и обняв руками за плечи.              — Хочу на море, хочу поплавать в тёплой солёной воде. Это должно быть приятно, хотя откуда мне знать? Я никогда не был на море. Почему я не родился где-нибудь в Пусане? Тогда бы ещё в детстве побывал на пляже, — уткнувшись в чужую шею, Юнги шепчет в неё пьяный бред, опаляя горячим дыханием кожу. — Сейчас я могу позволить себе только поплавать в ванне. Но даже её у меня нет, только душ. Ничего у меня нет, что за блядство… Хочу джакузи с пузырьками и пеной. И чтоб со мной плавали жёлтые резиновые уточки. Я бы за ними хорошо ухаживал, заботился о них, купал и одевал. Каждой уточке бы надел чепчики. Им они очень идут, ты знаешь?              Намджун героически нелепый абсурд со спокойным лицом игнорирует, поддерживая одной рукой тело омеги под попу, второй ловко открывая дверь автомобиля, и сажает его на переднее пассажирское. Но Юнги, цепляясь за корпус альфы, его не отпускает, держит, оплетая своими конечностями, вынуждает дока, согнувшись, застрять передней половиной тела в машине, а задней торчать на парковке.              — Отпусти, пожалуйста.              — Не пущу, — виснет на альфе коалой.              Док вздыхает: придётся прибегнуть к подлому приёму. Лёгкая щекотка под рёбрами, и омега, защищаясь, расцепляет, наконец, руки. Усадив того ровно, Намджун наклоняется пристегнуть ремень безопасности. Тут уже Юнги в отместку коротко лижет склонившемуся через него альфе ухо, гаденько хихикая с того, как он, неловко покраснев, спешит закрыть дверь и ретироваться на водительское место.              Всю дорогу Мин Юнги ёрзает на сиденье, бубнит безумную белиберду, неугомонно тыкает во всё подряд на приборной панели и, случайно включив радио на какой-то попсовой станции, начинает не то, что подпевать, а выть, не попадая ни в слова, ни в мотив. Потом пытается открыть окно, что у него не выходит, ибо дальновидный альфа заранее все окна и двери заблокировал, чтобы омега наружу, не дай бог, не высунулся ловить порывы ветра на скорости, как пёс, высунув язык.              Из машины до квартиры Намджун снова несёт его на руках, с боем не даёт шаловливому Юнги нажать на все кнопки в лифте и поиграться с пиликающим электронным замком на двери.              Сразу с порога, наспех разувшись, отчего безжалостно смялись пятки дорогих кожаных ботинок, Намджун несёт наконец притихшего омегу в спальню. Из-за занятых рук он не может нажать на клавишу выключателя, и комната остаётся в полумраке, освещённая лишь попадающим из открытой двери светом.              Юнги, кажется, выдохся и впал в новую стадию своего отходняка: когда появляется сонная вялость, и человек становится безвольным овощем с пустым взглядом. Альфа аккуратно укладывает на кровать кисельное тело, придерживая голову, как младенцу. Когда спина омеги соприкасается с мягким матрасом, и Намджун, вынуждено нависнув над тем, уже хочет разогнуться и отстраниться, Юнги цепляется за чужие плечи, будто не желая отпускать, и нагло мнёт бицепсы – проводя ладонями по очерченным выпуклостям, беспардонно жамкает напрягшиеся мышцы.              — Нифига какие банки, — заключает он как-то недоумённо и одновременно восхищённо. Юнги обводит его заплывшим, кажется, совсем неразумным взглядом, будто впервые видит альфу, и на лицо ползёт удивление. — Такой большой, — тянет нараспев и продолжает без стеснения лапать, словно Намджун, если не игрушка антистресс, то подневольная проститутка в полной собственности омеги, — никогда не видел ничего такого огромного, — он скользит глазами вниз и, уставившись куда-то в пах, задумывается: — А член у тебя тоже большой?              Ошарашенный Намджун, что до этого боялся пошевелиться, резко подрывается, отрезая:              — Так, всё, пора спать.              Но уйти ему не дают, удерживают с силой, неясно откуда взявшейся в худых омежьих руках. Юнги тянется ладонями к чужому лицу, сминает щёки так, что губы Намджуна сплющиваются в трубочку.              — Ты похож на рыбку.              — Правда? — невнятно бубнит док, не имея возможности нормально рот открыть.              — Нет, ты дракоша, — Юнги тычет пальцем в глаз альфы, улыбаясь тому, как Намджун непроизвольно закрывает веки и жмурит один глаз, — или слон, нелепый слонёнок, — вертит он головой отрицательно, забавно морщась. — Нет, — а потом делает «буп», легко прикасаясь к кончику носа, — нет, коала.              — Я всё же предпочитаю причислять себя к хомо сапиенс.              Наконец отстранившись от невменяемого тела, Намджун поднимается с кровати, развязывает шнурки так и не снятой обуви омеги, пытается стянуть с него куртку, пока Юнги ёрзает, вертится, путаясь в рукавах. Утомившийся за время борьбы сначала с узлами, потом с руками, док тяжело выдыхает, но от плана раздеть омегу не отступает. Прикоснувшись к поясу чужих джинс, начинает расстёгивать ширинку.              — Нет, — сопротивляется Юнги, энергично брыкаясь, — никакого секса.              — Я просто сниму с тебя штаны, — отбивается альфа от рук омеги, которые его безжалостно бьют, шлёпают и тянут за волосы, норовя вырвать клок. — В джинсах очень неудобно спать, — Намджун говорит ровно, заверяет, успокаивает.              Поняв, что альфа правда не намеревается делать ничего непотребного, Юнги останавливается и, твёрдо посмотрев на того, будто на миг трезвея, предупреждает:              — Мы не будем трахаться.              — Не будем, — подтверждает док, кивая, и начинает стягивать с него джинсы.              — Я не хочу, нет, не будет секса, — хнычет Юнги, будто он ребёнок, которого заставляют делать уроки. — Однажды придётся, но я так не хочу.              — Тише, всё хорошо, — утешает шёпотом.              Сняв штаны, Намджун аккуратно складывает их в ровную стопочку и накрывает омегу одеялом, подбивая края, чтобы было теплее.              — Хочешь воды?              — Хочу пить.              Кивнув сам себе, Намджун уходит на кухню, гремит там, пока Мин Юнги, не вслушиваясь в шум, увлечённо рассматривает собственные поднятые ладони и тени от них, играющие на потолке.              Вернувшись, док приносит стакан воды с трубочкой. Он помогает Юнги сесть, придерживает голову одной рукой, а второй держит стакан, поднося его омеге. Юнги открывает рот, как рыбка, пытается схватить губами соломинку, но та отворачивается от него вбок, мажет по щеке и в итоге попадает в ноздрю. Фыркнув, омега морщится, и ему всё же удаётся поймать трубочку. Он жадно пьёт, хлюпая всасываемым воздухом, кадык с каждым глотком перекатывается, а сбежавшие через уголки рта капли воды тонкими струйками стекают по подбородку и шее. Утолив жажду, Мин Юнги икает, дёргаясь, и заявляет доку:              — Хочу пи́сать.              Последующие сцены того, как он в туалете не мог справиться с собственными трусами и, чуть ли не плача, звал альфу, умолял помочь, член подержать, вспоминать Юнги не хочет.              Сказать, что этим утром ему неловко, – не сказать ничего. Потрёпанным воробушком он сидит в ворохе одеял в центре кровати королевских размеров. Такое чувство, что он с бодуна – голова болит, а во рту паршивый вкус больницы. Намджун подаёт ему какую-то таблетку и стакан воды, снова с трубочкой. Доверившись доктору Киму, Юнги без лишних вопросов глотает таблетку и, будто похмеляясь, опрокидывает залпом стакан, неаккуратно обливаясь. На Намджуна смотреть боится, прокручивает в мыслях картинки сцен прошлого вечера.              — После такого ты обязан со мной встречаться, — обречённо выдыхает омега.              Он говорит это без задней мысли, скорее как идиому, вроде «мы столько дерьма вместе пережили, что, даже обосрись я тебе в ладошки, ничто не затмит прошлого», хотя обычно он использует «убейте меня» как устойчивое выражение, отражающее тот стыд, когда жить не хочется.              — Я полагал, что мы уже…              У Мин Юнги в мозге короткое замыкание: он самочка независимая, не обнаглел ли ты, альфа? Стоп. Он же тут из-за зуба, и дока придержать рядом надо ещё три месяца, пока лечение полностью не закончится. Следовательно, статус парочки ему как раз на руку.              — А, да? Да-а… — Юнги не может поверить в реальность ситуации. Это он-то, вольная птица, да в отношениях? Но, чёрт, не важно, что думает Юнги, важно притереться поближе к Намджуну. И, разрываясь от противоречий, он выдаёт странные реакции: с неуверенности за секунду переходит к истеричным посмеиваниям. — Точно, да. Ха-ха, да-а… — как он ловко-то одной фразой всё прояснил и покрепче привязал к себе доктора Кима. Юнги, да ты злой гений. И вердикт выносит гордо и твёрдо, закрепляя: — Да, мы встречаемся.              Чем отношения отличаются от проституции – Юнги так и не понял. Схема же одна – проститутки за секс получают деньги, омега в отношениях получает те же деньги, только в разных видах: подарки, ухаживания, цветы, и даёт альфе тот же секс. Казалось бы, отношения подразумевают, что спят партнёры только друг с другом. Но верность как таковая – слишком редкое явление, и кто-то точно изменять будет. В чём тогда смысл?              «Любовь и забота», — скажет романтик. Господи, какая наивная сказка. Тепло Юнги получит от хорошего электрообогревателя, а любви и заботы не существует, Юнги её никогда в глаза не видел: ни в детстве от родителей и семьи, ни подростком от друзей-кидал, ни, тем более, от тех двух-трёх альф, с которыми когда-то мутил по молодости. Один был нариком и, похоже, думал, что Юнги – его галлюцинация, с которой можно потрахаться. Второй – недо-абьюзер с непомерным эго и типичными замашками «ты моё мясо – откусываю, когда хочу». Третий вообще полиамор, у Юнги тогда был странный трисам с ним и ещё одним омегой, тем самым Пак Чимином.              Впрочем, данный опыт отношений идёт в ту же копилку «странных и неудачных», ибо сейчас всё вообще лишь ради выгоды и понарошку. Юнги даже не воспринимает это как что-то полноценное, скорее чересчур эмоционально затратное дельце без чёткого ТЗ, но с ясной целью.              Намджун же, смущённый душещипательными личными переживаниями, заалев щёчками, неловко прокашливается и, вспомнив, что сегодня на нём роль сиделки, включает режим заботы.              Он помогает встать с кровати, буквально за ручку провожает в ванную и сам далеко не уходит, обещает:              — Я буду рядом, если что – зови, — и не прикрывает до конца дверь.              Юнги первым делом бросается к большому зеркалу с подсветкой над раковиной, любуется красотой нового зуба: гладенький, беленький, как родной.              — Ва-а-а, — вырывается довольное и восхищённое.              Док из-за двери, подглядывающий в оставшуюся щёлку, напоминает:              — Это временная коронка.              — Айщ, — дёргается омега, перепугавшись. — Уйди и дверь закрой!              Под крик возмущения Намджун покорно и несколько пристыженно удаляется. Юнги для надёжности щёлкает замком под ручкой и продолжает рассматривать себя в отражении. Остаётся припухлость у щёк после имплантации, всё лицо слегка отёчное, но это должно сойти в ближайшие сутки. К тому же, немного болит челюсть, и десна будто гудит.              — Ничего, пройдёт, — успокаивает себя.              Юнги встаёт над унитазом, готовясь поссать, и вспоминает, что вчера сильно промахнулся струёй, на одурманенную голову заимев проблемы с прицелом. Сейчас, любуясь белым фарфоровым троном, который реально трон с кучей режимов непонятно для каких ласк задницы и автоматическим смывом, Юнги понимает, что тот блестит от чистоты, и даже капель никаких в ближайшем радиусе не наблюдается. Класс, походу, доктор Ким подтёр за него его мочу. Кошмар, как стыдно, господи.              Забота альфы на том не заканчивается. Он крохотными ложечками кормит омегу жидкой, едва тёплой кашей. Хорошо, что кормит не буквально, а лишь, подперев кулаком голову, наблюдает, как Юнги, морщась, цедит безвкусную жижу маленькими порциями. Задумчиво провожая взглядом очередную ложку, док вдруг выдаёт:              — У Субина после схватки с тобой останется шишка.              Юнги, поперхнувшись, замирает.              Это тот шпала-медбрат, которого он ушатал капельницей? Царство ему небесное. Но тот сам виноват: чего лез к нему такой высокий и пугающий? Заслуженно получил в лобешник.              После у Намджуна по плану идёт экскурсия по квартире, в которую омега не очень помнит, как попал, но, несмотря на опасения, рад, что вообще тут оказался.              Хата роскошная.              Просторная, с эстетичным минималистичным дизайном и при этом уютная. Четырёхкомнатная, с двумя санузлами, огромной гостиной, совмещённой с кухней и просторной столовой зоной, и отдельной гардеробной. С огромными панорамными окнами с видом на Ханган, дизайнерской мебелью из натуральных материалов – дерева, мрамора – и дорогой техникой.              — Это кресло из палисандра от Пьера Жаннере, у меня от него ещё есть книжная полка.              Но больше поражает другое: предметы искусства. Подлинники, на которые доктор Ким явно потратил больше денег, чем полная стоимость дорогущей квартиры в элитном жилом комплексе.              Живопись…              — Это картина моего любимого художника Юн Хёнгына, — над рабочим столом в кабинете большой холст песочного цвета с коричневыми полосами. К нему выведено отдельное освещение, что точечно подсвечивает полотно тёплым светом, прямо как в музее.              Фарфор…              — Тут лунные кувшины, — показывает он на пузатые белые изделия. — А это, — переводит внимание на другой белый фарфоровый сосуд, — прекрасный образец корейской керамики, он расписан в традиционной технике чхольхва.              Скульптуры…              — Здесь керамические скульптуры Отани Сигеру, — указывает док на антропоморфные вазы и сказочные, будто детские фигурки. — «Спящая сова» мне особенно нравится.              Много книг…              — Это винтажные сборники об искусстве, — подходит к огромному стеллажу, плотно заставленному разноцветными томиками всевозможных книг. — Здесь отсек медицинских энциклопедий. Остались со времён студенчества, — он проводит пальцем по корешкам. — А тут в основном книги по философии.              В гостиной на полу кривоватая стопка книг высотой в метр; видимо, в шкаф уже не помещается.              — Прости за небольшой бардак, — а у дока стерильная чистота, ни пылинки.              Арт-объекты повсюду. И в гостиной, и в спальне, и в коридорах, для них даже есть отдельная комната. В неё, в личную галерею, Намджун ведёт с особенной гордостью. Комната почти пустая, но на стенах не хватает места для картин, а на столиках выставлены скульптуры. Пока док рассказывает о каждой вещи, Юнги цепляется взглядом за одну конкретную: статуэтку фаллической формы, длинненькую, вытянутую, очень похожую на…              — Это, — замечает альфа чужой интерес, — уменьшенная копия древнего каменного тотема.              Похоже на дилдак.              Слава богу, Юнги не говорит это вслух.              — Здесь художники-фигуративисты, — ему указывают на шесть картин пейзажей красками. — Дальше работы современных скульпторов…              А Юнги, припоминая разговоры на первом свидании и фотографии в профиле, понимает: искусство для альфы не блажь, не повод для хвастовства, а реальная страсть, увлечение, которое тот лелеет всем сердцем. И ищет он, похоже, душу, способную эту страсть если не разделить, то оценить по достоинству.              Душа омеги плевать хотела на нудные речи о вещах, которых он не понимает. Но всё это не ради Юнги, не ради его настоящего мнения и его истинной личности. Всё ради зуба. И ради зуба надо альфу максимально к себе расположить, привязать, нагло вцепиться клыками.              Мин Юнги не привыкать врать. Он максимально убедительно отыгрывает искреннюю заинтересованность и долю восхищения.              — Просто удивительно. Мне пиздец как нравится, — он показывает пальцем на одну рандомную картину, где изображена будто мазня пьяного пятилетнего ребёнка с мышечной атрофией. — Вот эта – особенно интересная. В ней столько смыслов. Вечность бы на такое смотрел.              И Намджун загорается счастьем:              — Это «Цветок сливы» Ким Ванки, он художник-абстракционист, раньше его стиль был более геометричен, а сейчас он лишь точками и линиями передаёт традиционные корейские мотивы. В художественном музее Хоама будет его выставка. Можем сходить вместе.