Зубная фея

      Ким Намджун не любит захламлять квартиру.              Пустые полки с одним минималистичным горшком, как на дизайнерских картинках из пинтереста, кажутся чем-то невозможным для жилого помещения в суете быта, однако доктор Ким в такой суровой реальности комфортно существует и легко такой порядок поддерживает. Книги и арт-объекты – исключение. Некуда класть вещи? Разбери их и не храни ненужное.              Мин Юнги же – барахольщик. Видимо, остаточное от бедной жизни: тащи всё в дом, вдруг пригодится, и ничего не выкидывай; потом, если понадобится, не придётся покупать. Но альфа упорно приучает его не складировать, раз в квартал проводить инвентаризацию и всё, чем не пользуется, если не экологично утилизировать, то жертвовать в благотворительные фонды.              Наступившая весна – повод не просто для генеральной уборки, а как раз для полноценного разбора ненужного. Пара картонных коробок с разными вещами уже стоит в прихожей, ожидает отправки в приюты, в которые док жертвует уже продолжительное время.              Они вместе сортируют оставшееся по трём категориям: зелёное – оставить, жёлтое – отдать, красное – на выброс. В четыре руки работа идёт быстрее. Намджун порой натыкается на странные пожитки омеги, вроде фигурных открывашек для пива или коллекции глупых брелоков за акцию в супермаркете, недоумённо гадая, откуда у них это вообще взялось, и уточняет у Юнги, что с этим делать.              Помогая разбирать шкаф в комнате омеги, в одном из ящиков Намджун находит спички и, заинтересованно крутя, говорит:              — Не знал, что ты куришь.              Сидевший к альфе спиной в куче барахла Юнги застывает, спешно пытаясь понять, когда успел спалиться, а развернувшись и заметив спичечный коробок у дока в руках, расслабляется, усмехаясь.              — Я давно бросил. Открой.              Брови Намджуна ползут наверх в изумлении, когда он с душещипательным трепетом и осторожностью достаёт лежащий внутри тот самый резец.              — Ты сохранил его? — рассматривает, будто видит человеческий зуб впервые, а после переводит сверкающий взгляд на омегу. — Зачем?              — Положу под подушку. Ты же моя зубная фея, надеюсь утром найти там миллион.              Шутит Юнги и не думает, что Намджун и вправду зуб заберёт. Водрузит его на подставку внутри маленького стеклянного куба, будто это ценный коллекционный арт-объект, и поставит на рабочем столе в своём кабинете.              А вместо миллиона под подушкой подарит Юнги бриллианты. Вернее, поведёт выбирать серёжки с камнями в несколько каратов.              И Юнги не сможет отказаться, ведь это честный обмен по кодексу всех зубных фей. И плевать, что Юнги шутил, и плевать, что двухметровый альфа не похож на волшебную кроху с крылышками, и на возмущения:              — Так дай мне одну монетку, правила ведь такие.              …Намджун лишь скажет, что ему как стоматологу виднее, и определит, что ценность его зуба дороже любых бриллиантов.              Так они оказываются в ювелирном.              Витрины с украшениями сияют, ослепляя яркостью подсветки, помпезный интерьер магазина и лощёная форма продавцов кричат о дороговизне и элитарности товара.              Пока Юнги выбирает серьги побрутальнее, Намджун засматривается на кольца.              — Можешь примерить это? — предлагает он одно. Кажется, из парного набора. Красивое, лаконичное, толстенькое, с драгоценными камушками.              — Нахуя и, главное, зачем? Мы сюда за серёжками пришли.              Юнги ищет гвоздики из серебра, кидая злобные взгляды на консультантов, что тоже косятся на него. Да, он в драных джинсах и толстовке, и нет, ему не нужна помощь с выбором.              — Однажды мне нужно будет покупать тебе обручальное кольцо, — настаивает Намджун на своём, мягко берёт кисть омеги, пуская мурашки от прикосновения тёплой ладони, и надевает ему кольцо на безымянный. — Не жмёт? — увлечённо любуется изящными пальцами, сверкая глазами ярче любых алмазов, и мягко проводит по острым костяшкам, поглаживая тонкую кожу. — Хочу заранее знать размер и какие кольца лучше смотрятся на твоих пальцах.              — Пф-ф, — фыркает Юнги, выдёргивает руку, резко и небрежно снимая кольцо, со звонким стуком оставляет то на прилавке, — а что ты рост мой не измеришь, чтобы заранее знать, какой гроб мне покупать?              Куда док так бежит? Какая свадьба? Юнги ещё не смирился с тем, что он в отношениях, и с трудом принимает факт того, что сейчас они выбирают ему слишком дорогой подарок.              Он вообще в мажорной локации ювелирного салона чувствует себя ущербным, будто под прицелом софитов. Капюшон толстовки накидывает на голову, скрывая лицо, чтобы все вокруг не пялились. Альфа, одетый с иголочки, с гордой осанкой ступает рядом с ним, медленно шагая вдоль рядов витрин.              — Рано или поздно любые отношения выходят на новый этап, свадьба – это закономерное будущее.              — Рано или поздно любые отношения приводят к одному. К расставанию и самым нелестным словам в адрес бывших, – флегматично кидает омега и тыкает в рандомные серьги с ценником, где нулей побольше: — Вот эти.              Вроде ничего так. С бриллиантами, как док и хотел. Юнги, если честно, всё равно какие.              Серьёзность Ким Намджуна встаёт против вечного пессимизма Мин Юнги.              Омега убеждён: жизнь та ещё сволочь, и хэппи-эндов в ней не бывает. Всё рушится, хорошее кончается, счастье недолговечно. И смысл загадывать, если печальный исход и так известен? Радуйся, пока по пизде не пошло, и на том спасибо.              Намджун с ним не согласен и тем же вечером выводит на серьёзный разговор.              Они идут в ресторан «Мишлен». Три звёздочки на вывеске гордо сверкают, как звания на погонах. Интерьер пахнет роскошью, хостес и официанты – вышколенные профессионалы. Юнги впервые задумывается, что стоило изменить привычному комфортному мешковатому и рваному стилю и надеть хотя бы рубашку.              Они приурочили поход сюда к близящейся годовщине их знакомства. Юнги в принципе не признаёт любые памятные даты, и какой именно день считать их годовщиной – вообще загадка. День свайпа в тиндере? Первую встречу? Официальное предложение встречаться? Первый поцелуй или, быть может, секс?              Всё это происходило ещё тогда, когда Намджун для него был лишь вынужденной аферой. Или день, когда омега наконец признал, что рядом с доктором Кимом не ради выгоды? Когда открыл правду? Когда признался в любви? Очень мутная и тонкая грань.              Альфа всё же приверженец символизма, поэтому выбрал особенное место. Безумно дорогое.              Юнги открывает книжку меню, смотрит на трёхзначные цены, указанные в евро, и понимает, что Намджун его реально любит.              И без того маленькие порции, красиво сервированные на больших искусных тарелках, омега специально не доедает, ибо моветон.              На лице дока, сидящего напротив, играют отблески приглушённого красноватого освещения. Он спрашивает:              — Чего ты хочешь от наших отношений?              Юнги хочет как сейчас: комфорт, заботу, тепло. Хочет по утрам их перепалки из-за раннего будильника Намджуна, свои ленивые подъёмы днём, вкусные ужины по вечерам и жаркие римминги от альфы по ночам. Всё, что есть сейчас, Юнги очень нравится, он хочет так же всегда.              — Юн-и, я хочу семью…              Ага, дети, собака, совместная старость. Вот только Юнги сам ещё ребёнок, к тому же кошатник, а старость, с жалкими морщинами и воняющая нафталином, вообще вызывает у него омерзение.              — …хочу большой уютный дом…              Омега видел документы на всё имущество дока.              У Намджуна куплен коттедж у кромки леса в пригороде. Он всё мечтает меньше работать и облагородить сад на участке, заняться ремонтом, обустроить домашний очаг.              Юнги любит шум города, динамику энергии жизни, сконцентрированной в одной точке столицы, посиделки в барах с друзьями, тусовки, клубы. Нет, к тридцати годам он, может, тоже достигнет нирваны, устанет от мирской суеты и захочет размеренного покоя, но пока в уединённом местечке деревни он заскучает, иссушится и завянет.              — …хочу завести детей…              Хочет ли Юнги осесть и завести детей? В одном из воображаемых сценариев его жизни это виделось вполне логичным. Просто когда-то потом, не сейчас, очень-очень позже.              Всё равно что размышлять о смерти: ты знаешь, что она будет, но явно не ожидаешь в ближайшее время. Она так неосязаема, далека, так фантомна. Сколько ни тянись, даже кончиками пальцев не достанешь, и даже если двигаешься по прямой, где финальная точка – смерть, неуловимая, она лишь отдаляется пропорционально твоим шагам.              Он не против детей в абстрактном будущем, которое настолько гипотетическое, что Юнги о нём даже не думает.              — …хочу тебя. Хочу всего этого с тобой. А ты?              — А я хочу просто жить.              Ким Намджуну за тридцать, он всего достиг, в карьере состоялся, в своём сознании преисполнился и созрел для семьи, уюта и той самой идиллии из приторного хэппи-энда.              Мин Юнги двадцать четыре, он только начинает жить, у него в планах отдых, друзья, путешествия, карьера, успехи в работе, а с его темпом их осуществление довольно долгосрочное. Юнги всё это только предстоит, он делает первый шаг на эту ступеньку, тогда как Намджун уже стоит в конце лестницы и готов перейти на следующий этап.              Разговор выходит тяжёлым и ломаным. Предельная откровенность альфы заставляет задуматься. Омега немного замыкается в себе, наткнувшись на очевидные противоречия их желаний. О своих он намеренно почему-то недоговаривает, неожиданно для своего прямолинейного характера пытается сгладить углы. Но Намджун будто видит насквозь, всё понимает и лишь вздыхает, умело выводит на искренность.              Намджун обещает ждать и не давить, а Юнги – не бежать и не откладывать.              Единственное, чего Юнги не знает, что уже слишком скоро, в связи с непредвиденными обстоятельствами, альфа будет стоять на одном колене, делая предложение руки и сердца, а Юнги, хоть и немного злой и обиженный, искренне счастливо скажет ему «Да».       

***

      Ночь, улица, фонарь, аптека. У Мин Юнги задерживается течка, и это катастрофа.              Если в былые времена гуляющий цикл был нормой, то сейчас – нет. Сейчас у него стабильное питание, почти здоровый образ жизни и живой будильник-Намджун с приложением «Омежий календарик».              И чует омежья нетечная жопа, что это затишье неспроста.              Шаркая по слякоти, Мин Юнги плетётся из аптеки с пакетом с тестами на беременность и аскорбинками, оплаченными картой альфы. Пусть раскошеливается, раз не может держать член в штанах. Надо было ещё что-нибудь дорогое сверху взять в счёт своеобразной мести, но ассортимент аптеки, к сожалению, не предполагает ничего дороже тонометра, а доктор Ким, слава богу, ещё не настолько дед.              Злобно шагая, Юнги проклинает альфу почём свет стоит, старается мысленно, чтобы не пугать прохожих, но редкие «вот сука блядская» всё же вырываются вслух и взрываются в непередаваемый поток мата, когда Юнги добирается до дома и, закрывшись в туалете, писает на сразу все тесты-палочки – предвестники апокалипсиса.              Страшно.              Он в кровь искусывает пальцы, пока ждёт положенные согласно инструкции три минуты.              Пугающая неизвестность.              Сердце барабанит под рёбрами, раздувая по венам тревогу. Он будто стоит на перепутье судьбы и очень боится, что жизнь свернёт на дорожку альтернативной реальности, где будет две полоски. Собравшись с духом и перекрестившись, хоть и атеист, он смотрит.              На всех положительный. Пиздец.              Юнги судорожно пытается прикинуть: когда? Когда они успели проебаться?!              У них ведь были все уровни защиты. Буквально.              После того как Намджун узнал правду о бедственном состоянии Юнги, у него включилась параноидальная гиперзабота. Он всё переживал, что не уследил, что омегу за время проживания в промозглом подвале продуло какой-нибудь смертельной болезнью, и поэтому отправил Юнги на полное обследование, где того помотали по всем этажам и кабинетам, проверили на всё, что можно, и на ЗППП в том числе. Ничего не нашли, и дока чуть отпустило. Только вот омежий гинеколог был не очень доволен гуляющими течками Юнги и выписал ему гормональные, по совместительству противозачаточные, которые помогали наладить цикл.              У них на фоне этого вошло в привычку, как у бабулек на лавочках, – обсуждение всех болячек, хроничек и недугов, когда за ужином начиналось старческое причитание: «Голова сегодня болела, чайку попить надо успокаивающего... Поясница не ноет? Может, тейпы купить?»              И если деду Намджуну, который ещё и сам врач, это ничем странным не казалось, то Юнги будто вышел на пенсию в свои двадцать четыре. Он к такому не привык и из-за своей пока ещё молодости, и из-за закрытости и мазохистской любви свои проблемы держать в себе. Так что такой комфорт в обсуждении малейшего недомогания и главное желание доктора Кима вылечить все его болячки были немного... дикими.              Плюс был в том, что после начала приёма противозачаточных они начали заниматься сексом без презерватива, что, стоит признать, было ой как приятно; для Юнги так вообще в новинку, ибо до этого без слоя латекса в Мин Юнги входили только резиновые члены.              Но в течку они всё равно использовали презервативы, причём специальные – для сцепок, чтобы наверняка и не дай бог. И вот, походу... Минимальная вероятность, но, сука, судьба, как убийственно точно.              В прошлую течку, когда они уснули, сцепленные узлом, док привычно полез обниматься и, видимо, доёрзался, и супернадёжный гондон порвался. Во всём виноват альфий хуй.              А ведь Мин Юнги до последнего верил, что старческие сперматозоиды дока уже вялые и просто так ничего не оплодотворят, а н-нет: головастики пошли в их создателя, тестостероновые и аномально проворные.       

***

             Когда альфа заходит в квартиру, принося с собой запах вечерней весенней прохлады, Юнги стоит, облокотившись на стену в прихожей, – встречает, но на привычные «привет» и «как прошёл день» не отвечает. Тяжело молчит и буравит испепеляющим взглядом. Брови нахмурены, челюсть плотно сжата, он весь напряжён, холоден и очень зол. Трудно не заметить эту грузную физиономию, всем своим видом кричащую «я хочу убивать», вот Намджун и замечает:              — Всё в порядке? Эй, Юн-и, всё хорошо? — так трепетно-участливо, явно беспокоится.              Намджун делает шаг, тянется обнять, но Юнги подходит быстрее и с размаху, не жалея силы, бьёт в лицо.              Не полегчало.              Юнги дышит загнанно, его разрывает изнутри, марафон собственных мыслей разгоняет бурлящие эмоции. Он наблюдает, как Намджун, пошатнувшийся от неожиданного хука, разгибается, держась за нос, не обронив ни звука боли, и медленно утирает кровь. Разбил.              — Уверен, я заслужил. Но позволь узнать, чем именно?              Какое самообладание: врезали, а он спокоен, лишь искры растерянности в глазах. Юнги зло тычет пальцем ему в грудь и смотрит из-за разницы в росте снизу вверх, исподлобья, со всей ненавистью.              — Я хочу сломать твой блядский хуй. Потому что вы с ним на пару натворили таких делов! — и, развернувшись, уходит, оставляя ничего не понимающего альфу одного.              Док идёт следом, спешно окрикивает, но он не оборачивается.              Отталкивает альфу, пихая, когда его пытаются поймать за предплечье. Оказавшись на кухне, Юнги тянет себя за волосы, сжимая пряди, и кричит, орёт отчаянно, по-звериному, пугая Намджуна. Тот аж останавливается, не смея приблизиться.              — Какого хуя сейчас?! Какого хуя я вообще родился омегой?!              Хватая со столешницы тесты, которые так и не выбросил, кидает со всей силы в альфу по одному, целится в голову, но попадает то в грудь, то в стену за ним. И орёт, проклинает.              Намджун ловит один. Смотрит и сначала не верит, а потом потихоньку его глаза счастьем заливаются, и он глядит на Юнги как на сокровище.              — Юн-и…              Изнутри светится, лицо у него блаженное, и кровь после точного хука алой дорожкой размазана под носом.              — Хули ты такой счастливый? Нет, вот хули ты лыбишься? Это пиздец! Это ёбаный пиздец, Ким Намджун.              Омега в бессилии оседает на пол загнанной ланью, забивается к стене, скручивается, ломано изгибая спину, обнимает себя за колени, склоняет голову.              Намджун счастлив: он хотел ребенка, хотел семью.              Юнги нихуя не хотел. Юнги двадцать четыре. Юнги хочет жить, а не детей. Юнги они вообще не сдались.              Юнги говорит об этом Намджуну и вроде не плачет, вот только солёные дорожки подсыхают влагой на щеках, холодя раскрасневшуюся кожу.              Омега сидит на твёрдой плитке на кухне, то ли прячась, то ли защищаясь, а вокруг будто роем сгущаются мрачные тучи. Намджун подойти к сгорбленной в комок фигуре опасается; очевидно, что хочет согреть и поддержать, но словно боится навредить и потревожить. Осторожно приблизившись, док опускается напротив, в миллиметре близости, но не прикасается, лишь смотрит аккуратно и давит внутренние порывы. Ситуация натянутая, как струна, в настолько сильном напряжении, что того гляди лопнет и порвётся.              — Это твоё тело. Конечно, ты сам должен решать.              Он понимает, что Юнги правда не хочет, что из-за этого тот такой грустный, и самому альфе тоже становится грустно от чужих горьких слёз, от разбитого до мелкой крошки состояния.              — Я тебя ненавижу, — задушенно и отчаянно.              Юнги шмыгает, тыльной стороной ладони утирает слёзы и текущий нос, размазывая прозрачные сопли по длинноватому рукаву толстовки.              Его переполняет. Оставьте его, он сейчас, кажется, жить вообще не хочет, не то что дарить новую жизнь кому-то другому. Пошатываясь, он, опираясь на стену, поднимается с плитки; колени почему-то дрожат. Резким взмахом руки останавливая подорвавшегося следом альфу, он уходит в спальню и дверью громко хлопает.              Очень злой в кровати сворачивается, проклинает омежью сущность, просящую уютное гнездо и затяжку крепким запахом альфы. Его альфы.              Сущность и так натворила дел на пару с альфьей. Юнги объявляет им бойкот. Позволить готов только затяжку сигаретой.              Но ему теперь и это нельзя: он, сука, в положении. Уткнувшись в подушку, шмыгает раз в дюжину секунд.              Тихо скрипят петли двери, из приоткрытой щёлки падает тонкая полоска света из гостиной, чётким прямоугольником вдоль пола заламывается о стены и потолок спальни, погружённой в полумрак. Матрас рядом прогибается. Осторожно, медленно Намджун ложится возле, на соседнюю половину, придвигается ближе, тянет руки.              — Не трогай, блядь, меня, — Юнги вырывается.              Намджун всё равно притягивает к себе, обнимает большой ложечкой со спины, целует в макушку, опаляя дыханием, и нежно гладит.              — Я очень хочу семью. Хочу детей. И ещё больше хочу тебя. И очень хочу всё это вместе. Но если ты не готов, не хочешь сейчас, то… — в тишине комнаты не шуршат даже простыни, Юнги слышит лишь собственные прерывистые вдохи, и… — я не могу тебя заставить. Я люблю тебя.              Юнги закусывает предательски дрожащую нижнюю губу. Глаза щиплет, под рёбрами тянет. Он плачет, сначала в себя, а потом неожиданно громко, пытаясь сжаться всем телом, что крепко обнимают сильные руки.       

***

             Понятно, что раз Юнги не хочет детей, из вариантов у них остаётся только аборт.              Намджун, естественно, настаивает на полном предварительном обследовании, чтобы всё прошло максимально безопасно и с минимальным вредом для здоровья омеги. Юнги лишь молится, чтобы врачи не нашли противопоказаний для прерывания беременности. Ведь, стоит появиться малейшей угрозе состоянию омежьего организма, док категорически откажется – уже не ради ребёнка, а ради жизни самого Юнги.              Вместе они едут в больницу, сдают все анализы, проводят у врачей консультации о прерывании беременности. Намджун поддерживает на каждом шагу, заходит с Юнги в кабинеты, сидя рядом в приёмной, покрепче сжимает омежью руку в своей, участливо заглядывает в глаза, безмолвно спрашивая о состоянии, и легко целует в макушку, успокаивая. А у Юнги лицо отрешённо каменное, и левая нога неосознанно дёргается в припадке, пока её не останавливает большая альфья ладонь, тёплым прикосновением накрывшая колено.              На УЗИ, в то время как Юнги, терзаемый волнениями, лежит на кушетке, приподняв край толстовки, а по оголённому животу, обмазанному прохладным гелем, водят ультразвуковым датчиком, Намджун, держащий заботливо его за руку, смотрит на монитор, где в прямом эфире отображается мутная чёрно-белая фасолинка. У альфы глаза блестят счастьем, и улыбка лезет до ямочек на щеках, а у Юнги сердце бьётся безумно быстро в приступах тревоги, и на душе паршиво, ведь он… ничего не чувствует. Хотя, по-хорошему, должен… Но почему-то эмоций не больше, чем когда ему удаляли аппендицит.              Пока Юнги бумажными полотенцами небрежно оттирает липкий гель с кожи, док просит у врача копию распечатанного снимка УЗИ. Они вместе выходят из кабинета, эхом разносятся их шаги по длинным больничным коридорам. По плану ещё остаётся пара визитов к специалистам, хотя на все обследования они уже убили полдня. У омеги сдают нервы, и он снова ковыряет заусенцы. Дойдя до безлюдного холла с диванчиками, Юнги тянет за предплечье альфу, останавливая:              — Зачем ты это взял? — хочет сохранить? На память? Будет носить в кошельке снимок их… ребёнка? Вот только это всё очаровательно и мило, когда ребёнка будет ждать жизнь человеком, и вы лелеете моменты о нём ещё в утробе, а не когда… — Мы собираемся от этого избавиться, Намджун. Убить, понимаешь?!              Юнги начинает с гневного шёпота и сам не замечает, как от переполняющих эмоций с каждым словом по нарастающей повышает голос и уже почти кричит с надрывом. Трезвый спокойный тон Намджуна разрезает пустой холл, такой тихий на контрасте с былой громкостью омеги, что аж в ушах начинает звенеть:              — Не говори так.              Из-за остатков геля у Юнги толстовка противно липнет к животу, он жутко голодный, ведь не завтракал, чтобы сдать кровь. Да в него бы и не полезла с утра еда, в последнее время ему тошно от всего, и это не из-за токсикоза – просто истерическое напряжение.              — А как говорить? Мы именно это и планируем сделать! — психуя, Юнги отталкивает альфу, отходит от него прочь, бездумно нарезая круги по холлу, шагами начинает мерить комнату. — У нас мог бы быть бейбик, как ты и хотел в своих ванильных мечтах, который пошёл бы в гимназию, занимался плаваньем, стал бы врачом, прям как ты. Но мы пресекаем его жизнь и не даём ему и шанса. Стираем и выбрасываем в мусорку.              В бессилии Юнги плюхается на ближайший диван, наклоняется к коленям, зарываясь пальцами в волосы. Приблизившийся альфа присаживается на корточки перед ним, отрывает руки от терзания прядок у корней, заставляя посмотреть на себя, и произносит:              — Звучит как бред пролайферов. Никогда не замечал в тебе противника абортов.              Почему так тяжело? Почему его разрывает от противоречий?              — Я им и не был. Все должны делать аборты, если захотят, да даже если не хотят – пусть делают. Неожиданные дети не должны ломать жизни. Просто сейчас всё… иначе. Это уже не про них. Это про нас. Это – наше, понимаешь, и…              Когда слышишь о подобных историях от других, читаешь об этом или видишь такие сценарии в фильмах – зачастую не проецируешь это на себя, просто наблюдаешь со стороны, и рациональной частью мозга хоть и понимаешь суть проблемы, твою душу всё ещё не сильно это волнует.              Сейчас эта история только про Юнги. Реальность, а не выдумка. Его жизнь, его решение, его тело, ему бороться с последствиями, ему мучиться, мысленно возвращаясь к этому перед сном каждую ночь до конца своих дней.              — Хей, посмотри на меня. Не думай об этом так. Мы делаем это ради нас, ради тебя. Мы просто откладываем.              Мин Юнги бы и рад: отбросить, забыть и не терзаться. И сделал бы это с легкостью, он так умеет и делал всегда. Вот только перед глазами стоит нежная улыбка Намджуна с застывшим в воздухе «Юн-и, я хочу завести детей». И это лишь слова, но отчего-то они встают нерушимой преградой к выходу, оставляя лишь узкую щелочку, в которую омега не решается нырнуть. Ведь на той стороне хоть и простор, свобода и ветер, оказаться там одному будет зябко, а взять с собой теплого дока не получится; он в хитрую щелочку не влезет, придётся отрезать от него половину, ту самую, нежную, с тихим «Юн-и, я хочу…».              Юнги запутался. У него не только эмоциональные качели, его кидает из стороны в сторону полярных моралей и мнений. По вердикту врачей: он здоров и без проблем и последствий может как выносить и родить ребёнка, так и прервать беременность. Всё зависит от его решения. На одной чаше весов счастливый Намджун с очевидным желанием семьи, на другой – непостоянный Мин Юнги с отчаянным желанием жить.              Они проводят ночи за обсуждениями и разговорами, с заверением и поддержкой от альфы, со слезами и истериками омеги. У Юнги уходит немало времени, чтобы всё обдумать.              Радикальные решения никогда не были его сильной стороной. Возможно, он слаб и жалок, но и чтобы бороться с финансовыми трудностями Юнги выбрал путь облапошивания альф, был недостаточно амбициозен для карьерных успехов. Условия жизни наладились и то с подачи волшебной феи Намджуна. Его поглотило самобичевание, а потом пробила жалость. Прошлое «ничего» – единственное, что он чувствовал помимо страха, когда новая реальность свалилась так резко и неожиданно, – постепенно переросло во «что-то»: слёзы, трепет, что, кажется, он теперь в ответе не только за себя, а за вот этот сгусток клеток внутри. Он виделся себе кукушкой, что готовилась бросить обузу, но пока та не родилась, она зримой угрозы не представляла.              А Намджун… Он казался слишком комфортным, надёжным. Не будь его, Юнги бы так не терзался, вынес бы твёрдое бескомпромиссное «нет», рубил бы с плеча, ведь не было бы райской зоны, идеального островка, где всё есть и всё готово, что манит, как Сирена, сладкой речью: «а что ты теряешь?».              Сейчас всё располагает. Просто он не готов… а после понимает, что никогда бы и не стал. Не будет такого, что на него снизойдёт однажды твёрдое «самое время, я созрел», а потешить эго маленькой копией себя хотелось; осчастливить Намджуна, а не расстраивать его.              Юнги просто трус, и он испугался; слишком бесхребетный, повёлся на желания Намджуна в ущерб своим планам. Альтруистичный невыгодный компромисс, видимо, он реально любит слишком сильно. Иначе с чего такие жертвы?              Но что-то внутри шепчет, что так будет правильнее. То ли диктуют засевшие на подкорке консервативные установки, то ли омежья суть на гормонах дала дуру, то ли Юнги слишком расслабился, доверился и пустил жизнь по вольному течению русла реки «Ким Намджун». Раскис, разнежил жопу, и исконно заложенная в недрах лень сказала «пусть».              Мин Юнги сам не знает, как всё приходит к этому, однако неожиданно…              Юнги, с выпирающим животом, сидит, развалившись, на кухне и вальяжно поедает виноград. Намджун у него в ногах нежно разминает ступни, большими пальцами обводя подъём и массируя розовые пятки. Солнце щедро заливает светом комнату через открытые окна. Омега, по-кошачьи довольно жмурясь, растекается в пузатую капельку от всестороннего удовольствия и, жуя закинутую в рот виноградину, причитает, поглаживая округлившийся живот:              — За такую подставу ты мне не только ужин должен, не просто зуб; а золотой зуб, зубную клинику и собственный ресторан в придачу.              Мин Юнги хотел облапошить стоматолога из тиндера. Зуб он получил, и кое-что ещё бонусом. Не такой подарок от Зубной феи он когда-то мечтал найти под подушкой.              Юнги находит всё это по-странному забавным.              Пока он не ощущает реальности ситуации: их двое, а третий член семьи молчит, безучастно паразитируя где-то в животе, лишь иногда доставляя неприятности вроде токсикоза. Он молод, он сильная единица, без приписок «чей-то папа», без груза тягот и ответственности.              Он договаривается с доком, что все заботы ложатся на альфу, чтобы Юнги не потерял свою жизнь и индивидуальность из-за ребёнка. Будто родитель наставляет чаду, что щенка заводит он, и кормить, гулять и убирать – его обязанность, но по факту этот же родитель тискает щенка и водит по ветеринарам.              Однажды Юнги обязательно осознает реальность, станет по-своему хорошим папой. Не без проблем, срывов и ссор, но будет любить своего ребёнка, будет готов бить и убивать ради него, будет учить давать сдачи, прививать вкус в музыке, играть с ним, по-дружески обсуждать всё на свете, поддерживать, советовать послать всех нахуй, кормить приготовленными вкусными шедеврами кулинарии и, несмотря на свою нетактильность, крепко обнимать, гладить волосы и целовать в пухлые щёчки.              В будущем у них всё хорошо, и Мин Юнги заслуженно сможет посоперничать за звание лучшего отца с главным папочкой их дома – Ким Намджуном.