Зубная фея

      В полдень воскресенья, пока за окном мелкими точками порошит снег, в тёплой уютной гостиной на диване лежит Юнги, пристроив голову на сильных бёдрах Намджуна. Альфа копается в планшете, проверяет накопившуюся почту, как вдруг раздражённо цокает и следом угрюмо, устало вздыхает.              Док обычно всегда умиротворённый, само спокойствие и тихий штиль. Мало что может вывести его из себя, вызвав подобные реакции. Часто это именно Юнги, но сейчас он ничего не делал. В порыве любопытства омега не может удержаться от вопроса:              — Что там?              Он переводит взгляд от экрана своего телефона на Намджуна и на мгновение дышать перестаёт. Вид снизу на хмурящегося доктора Кима в очках – нечто поистине завораживающее и даже порочное. Док немного близорук, и тонкая строгая оправа чертовски ему идёт. Жаль только, что надевает очки он, только когда работает с документами или читает, и в повседневной жизни Юнги досадно редко имеет честь лицезреть его в них.              — Приглашение, — снова вздыхает Намджун, двумя пальцами растирает насупленную переносицу, от чего чуть сдвигает очки. — Через две недели встреча нашего выпуска из меда. Они каждые несколько лет такое организовывают. Не очень их люблю: слишком много пафоса и бахвальства от некоторых индивидов.              Юнги фыркает незаинтересованно, возвращаясь к ленте картинок с котиками в своём телефоне.              — Пошли их нахуй.              Нет, серьёзно. И в чём проблема? Бесит кто-то – не церемонишься, покрываешь матом и блокируешь.              — Не могу, это традиция, — глухо доносится невозмутимо ровный голос альфы. — Да и есть старые друзья, с которыми я не прочь пересечься.              Намджун слишком добросердечный, услужливый и даже мягкий там, где нужно и не нужно. Довольно раздражающая черта, по мнению Юнги, но ему грех жаловаться. Ведь если бы не такой склад характера дока, тот не оплатил бы по-филантропски ему зубик в своё время и сейчас не был бы таким послушным пёсиком под каблуком.              — Тогда удачно повеселиться.              На самом деле, подкаблучничество доктора Ким – свойство больше отрицательное. Юнги его любит, правда, но порой выводят до тошноты эти повадки хорошего мальчика. Парадоксально то, что омегу одновременно это и привлекает, и злит.              — А, — начинает Намджун спустя пару минут молчания, — ты не хочешь пойти со мной?              — На каком основании? Я не тяну на тридцатилетнего доктора.              Док улыбается, передаёт планшет омеге в руки.              — На основании моей пары.              Он показывает «плюс один» в приглашении, и Юнги пролистывает вниз, видя в адресе места проведения прикреплённые картинки огромного холла и дорогого ресторана королевского размаха. Ещё чуть ниже уместилась увеселительная программа и меню.              «Ох нихуя себе креветки!», — вырывается у Юнги, когда он, облизываясь, любуется красочным изображением морской тарелки на фуршете. Бесплатный хавчик? Юнги в деле.              — Оу, ну, раз я официально пара, то придётся тащить это тяжкое бремя, — тянет елейно, садится, отдаёт планшет назад и дарит звонкий поцелуй альфе в щёку. — Я постараюсь пережить вашу светскую нудятину. Но не обещаю, что не буду налегать на шампанское.              Пока Намджун отписывается, что будет присутствовать вместе со своим «плюс один», Юнги переворачивается на живот, ложится подальше ногами к альфе, в своём телефоне гуглит сайт места проведения, увлечённо листает и видит, что там не просто банкетный зал-ресторан, а целый комплекс загородного отдыха, где можно снять если не номер на ночь, то маленький уединённый домик.              Омега заранее предвкушает и уже планирует споить Намджуна по-максимуму, чтобы у альфы на пьяную голову не нашлось сил ехать домой, и они остались шиковать в люксовых апартаментах и осквернили кинг-сайз кровать с фотографий.              Возможно, Юнги отчаянный извращенец, но, чёрт, они ни разу не трахались где-то кроме квартиры дока. Даже в машине дальше поцелуев не заходило; о разврате в приватной комнатке ресторана или, упаси господь, в кабинете доктора Кима вообще речи не шло. Выбраться куда-то в длительные поездки пока не представлялось возможным из-за загруженного графика работы одного стоматолога-трудоголика, хотя, стоит отдать тому должное, альфа всегда находит время вечерами для свиданий.              Не то чтобы Юнги наскучил секс, но реально нет никакой перчинки и разнообразия – всего лишь все доступные локации и комнаты одной ограниченной квартиры, а молодая жопка Юнги требовала экспериментов.              — Юн-и…              Окликают замечтавшегося Юнги, и тот мычит в ответ:              — М?              Альфа берёт дебильную моду ласково звать омегу «Юн-и». И, видимо, из-за того, что трепетные чувства к нему Намджун испытывает двадцать четыре часа в сутки, обращается так теперь всегда. Юнги сначала пытался с этим бороться, кривился с приторности, глаза закатывал, но потом смирился. Он тоже до сих пор зовёт Намджуна «док», будто у них вечная ролевая.              — Там будет Джин.              — С тоником ничего, пойдёт, хотя мне больше вискарь по душе, — бросает, не думая, Юнги, лёжа к альфе спиной и увлечённо покачивая ногами, и продолжает исследовать сайт.              — Нет, Сокджин. Мой… бывший. Помнишь, я рассказывал, мы учились вместе и… Я просто хочу, чтобы тебе было комфортно, и если тебе неприятно, мы можем не…              — Да нет. Эй, — Юнги уже в мечтах жуёт креветки и барахтается на кингсайз траходроме, из-за какого-то Сокджина он от такого не откажется, — он же бывший. Ты собираешься с ним сойтись?              — Что? — сначала удивлённо, но после бескомпромиссно: — Нет.              — Тогда ничего не имею против. Креветки, ждите меня!              — Юн-и… — зовут снова.              И, не выдержав, омега разворачивается, взрываясь саркастичным:              — Ещё один бывший тоже будет там? Намджун, ты весь мед что ль перетрахал?              Признаться, Юнги приятно льстит то, как док заботится о его комфорте, как беспокоится о возможной неприязни омеги от пересечения с бывшим и уточняет, проговаривает заранее.              Но альфа неожиданно говорит вовсе не об этом:              — Нет. Я о чём… Ты не хотел бы тоже получить образование?              — Не-а, — тянет лениво Юнги, отмахивается, будто не ему, и, решив, что разговор закончен, возвращается к телефону.              Но Намджун только начал.              — У тебя была тяжёлая ситуация, и тогда не сложилось, но сейчас ты бы мог сдать экзамены и поступить. И не переживай, что поздно, много кто сейчас откладывает ВУЗ. Отучишься, и будет диплом о высшем. Я оплачу всю учёбу. Просто, если ты хочешь, можно сейчас начать готовиться и к следующему году уже…              — Притормози, — перебивает, не выдержав. — Нет.              К чему вообще док завёл эту тему? Вспомнил студенческие годы, решил создать такой же опыт и омеге? Или понял, как необразованный оборванец будет выделяться среди элиты выпускников? Юнги просто не вписывается в успешную и престижную картину жизни идеального доктора Кима?              — Но…              Омегу это начинает злить.              — Ты что, мои предки? Не душни, я в своё время уже наслушался.              Юнги с самого детства твердили эти мантры из всех щелей, вбивали на подкорку, но у Мин Юнги свой путь. Он хочет по-другому, и лишь из-за этого отличного от масс желания он живёт с ярлыком никчёмного неудачника. Он устал ругаться, доказывать своё. В него плевались, его ненавидели. А он, вопреки всему, стоило закончить школу, ушёл прямой дорожкой к мечте, без лишних остановок в высших учебных заведениях.              — Я же предлагаю не просто корочку, а то, что тебе реально интересно. В Сеульской Академии Искусств неплохая программа. Выберешь направление, продюсерство, или исполнительское, или…              Помнится, у Юнги был план: бросить музыку, пойти работать клерком в типичный офис. Не останься с Намджуном, он бы к этому всё-таки пришёл. А так сначала откладывает, потом решает, раз ситуация позволяет, не отказываться от мечты.              Без необходимости браться за любые заказы ради копеек, лишь бы не сдохнуть от голода, дела идут в гору: появляется больше времени на собственную музыку, семплы его авторства стабильно покупают, одна начинающая звезда андеграунда берёт спродюсированный им трек в свой мини-альбом и даже пару раз с ним выступает вживую со сцены клуба, авторитет в рэп-кругах подрастает, и его берут на постоянную должность с окладом в студию Табло.              Где-то внутри блуждает навязчивая мысль, что всемирно известным он всё-таки не станет, но и так неплохо. Большие дома, тачки и кольца он в теории может попросить у дока. Всё налаживается.              Если не считать этот глупый спор.              — Чтобы создавать что-то новое, нужно освоить опыт предшественников, знать основы, — вдаётся в свои обыденные пространные метафоры Намджун. Любит он вставлять свой эрудизм и примеры из истории и книг как аргументы в диалогах. — Все импрессионисты прошли сначала через классику художественной школы и, переосмыслив её, поняли, что стоит оттолкнуть каноны и самостоятельно найти путь развития стиля. Картины Пикассо могут показаться уродливыми или нелепыми. Может показаться, что любой ребёнок сможет так же. Кто-то говорит, что он не умел рисовать, а создавал «кривую мазню», но ранние работы демонстрируют его навыки академического рисунка. Он был мастером в этом, писал как Рафаэль и намеренно пришёл к авангарду.              Юнги не выдерживает, взрывается. Встаёт с дивана и смотрит на Намджуна сверху вниз. И как бы чертовки не шли альфе очки, даже вид его любимого мужчины не усмиряет сейчас кипящий гнев.              — Я учился в музыкалке. Я знаю, что такое классика, Намджун. Твой хвалёный академизм убивает строгими правилами искусство. Консерваторы-преподаватели бьют линейками детей, уничтожая желание создавать новое. Они лишь загоняют в рамки.              Ему это не надо. Ничего из этого. У Юнги есть своё мнение, своё виденье, своё мировоззрение. И так же, как он презирает офисных муравьёв, лижущих задницы боссов, так и ненавидит всю структуру образования в целом. Отчасти в нём играет юношеский максимализм, но его всегда выводило до дрожи неравенство: и гендерное, и материальное, и концепция статуса по старшинству. Всё это совершенно нелепо. А любое образовательное учреждение – просто квинтэссенция всего ему ненавистного, где преподаватели приравниваются к боссам, а раз они альфы и старше, то априори самые умные и правые, хотя по факту – старые тупицы.              — Ты получишь опыт. У тебя есть талант, но ты улучшишь навык. Узнаешь, в конце концов, что-то новое.              Намджун его не понимает. Юнги очень хочется развернуться и уйти, закрыться в своей комнате и кричать. Но, рассерженный, он не может успокоиться и продолжает спор:              — У меня и так есть опыт. Я с шестнадцати ебашу ёбаные дорожки. Навыка хоть отбавляй, — омега начинает расхаживать по гостиной, раздражённо вскидывает руки и каждый раз, поворачиваясь к альфе, одаривает его таким убийственным взглядом, что, кажется, может на месте сжечь того до кучки пепла. — Мне не нужно мнение старых пердунов из академии аудио-искусств, я могу почерпнуть что-то новое у легенд хип-хопа. Развиваться, общаясь с талантливыми продюсерами. Для этого, блядь, не нужен диплом.              Вся эта дискуссия неуловимо Юнги уязвляет, будто напоминает, какой он неудачник, как мало он добился. Ким Намджун хочет как лучше, Мин Юнги видит поводы ненавидеть себя.              — Это документ. Это статус, Юнги.              Статус, да. Прям как у важного доктора Кима. Так простите нищему отвратительному Юнги, что у него статуса нет, что он из вонючего андеграунда, что он жалкий. Но у него есть гордость.              — Твой диплом – это просто бумажка! — уже кричит омега, срывая рычащий голос. — Бумажка, что не скажет ничего о твоих реальных способностях!              В задницу пусть засунет себе этот диплом. По существу, единственная его функция – это пылиться на задворках шкафа и ждать, пока его сожрут книжные черви.              — Это показатель пути, — Намджун пугающе спокоен, говорит ровно, будто снисходителен к маленькому ребёнку, — подтверждение для всех, что ты правда умеешь.              — Для кого – «всех»? Для общества? Я не хочу ничего никому доказывать. Неглухие и так всё поймут.              Это грёбаное общество и без того много дерьма принесло в его жизнь. Юнги хватило, он не собирается под него прогибаться.              — Существуют нормы. Есть правила, — тихий, почти что шёпот, ровный голос дока отрезвляет. — Как бы хорошо ты ни умел водить, тебе нужно получить права, чтобы ездить на машине. Не значит, что без прав ты не можешь водить. Это лишь условность, потому что порядок ограждает от хаоса.              Юнги на секунду сбивается. Открытый рот с новой порцией готовой язвительности закрывается, так ничего из себя не извергнув. Омеге есть что сказать, но он внезапно понимает, как прозвучит крутящееся на подкорке:              «Давно тебе хотел сказать, док, у меня нет прав».              Юнги ведь водил его машину, но права никогда не получал. Если омега скажет это сейчас, альфа его, конечно, не убьёт, нет; но лекцию часа на три о безопасности прочитает.              Вздохнув, Юнги разворачивается, как давно хотелось, уходит, но не в свою комнату, а из квартиры прочь. Пошло всё к чёрту. И Намджун, и образование. Вообще всё.              В обиде показательно хлопнув дверью и забрав с вешалки в прихожей куртку альфы, Мин Юнги уходит на ночь к Тэхёну.              Вваливается к другу на порог без звонка и предупреждения. Тот, стоит увидеть кислую мину гостя, без приветствий разворачивается на сто восемьдесят и, шаркая пушистыми тапочками, идёт на кухню за бокалами. Юнги напивается с ним на пару красного вина, подмечая, что пакетированное – оно всё равно что виноградная бодяга и не идёт ни в какое сравнение с коллекцией шардоне доктора Кима. Гневно возмущаясь в воздух, ибо клюющий носом наклюканный Тэхён уже так себе слушатель, Юнги жалуется на своего горемычного до самого рассвета:              — Да чё он понимает? Он дед! Буквально. Седой, прикинь. Целая прядь прям у виска.              Заваливаясь на сопящую тушку Ким Тэхёна, Юнги допивает из горла остатки и лезет в карман тонкого домашнего пеньюара друга за сигаретами.              Телефон его пиликает уведомлением от контакта «Док»: «Скинь адрес. Я тебя заберу».              — И вообще, кто пишет сообщения с точками в конце?              Затягивается Юнги прямо в комнате и, смотря на тонкие струйки дыма, чертыхается: снова курит из-за Ким Намджуна. Псина-кобелина, чтоб он скукурузился.       

***

             Организаторы встречи выпускников элитного института явно не жалеют бюджет и бронируют весь отель. Банкетный зал пышет лоском и дороговизной; официанты в одинаковых форменных рубашках и фартучках пчёлками разносят закуски на фуршет и ловко маневрируют меж гостей, предлагая взять с подносов бокалы пузырящегося шампанского.              — Охуеть, — вырывается из Юнги, благо, тихим шёпотом на выдохе.              Это вам не прокуренный андеграунд. Это показательный бал кошельков и статуса.              Намджун, поддерживающий за поясницу Юнги, чуть подталкивает его вперёд, когда тот стопорится на входе, ошарашенно рассматривая огромное помещение с потолками метров в десять и многоуровневой хрустальной люстрой по центру. Второй рукой док на лету подхватывает предложенный официантом бокал на тонкой ножке и передаёт его омеге.              Юнги с секунду заворожённо наблюдает, как полупрозрачная золотистая жидкость играет на свету, как маленькие газики струйками бегут вверх, и залпом выпивает, запрокинув голову: просекко с дорогой горчинкой.              На Намджуна, словно мухи на сладкое, слетаются старые знакомые, одногруппники, коллеги. Их разговоры дальше приветственного «Здравствуйте, давно не виделись…» Юнги не слушает – слишком скучно. Все их речи однотипные и повторяются заезженной шарманкой, а от обилия неизвестных имён, мест и терминов становится душно. Как док не устаёт вежливо улыбаться и склоняться в поклоне? Юнги на втором «Позвольте представить, мой омега, Мин Юнги» хочет повеситься. Посему лишь молчит, цедя очередную порцию шампанского.              Намджуну хватает учтивости заметить, как омега чуть ли не зевает от тоски, и он, мягко прикоснувшись к острому плечу, шепчет на ухо:              — Почему бы тебе не проверить, что вкусного есть на фуршете?              Юнги перспектива поесть прельщает намного больше нудных бесед, и он, довольно засияв, пользуется сей щедро предоставленной возможностью съебаться.              К двум рядам длинных столов, что ломятся от блюд, Юнги подлетает в приподнятом настроении, чуть ли не подпрыгивая и свистя от счастья. Сам не знает зачем подхватывает с края одно из чистых блюдец, ведь всё самое вкусное собирается закидывать сразу в рот, далеко не отходя. Брускетту с вялеными томатами со страчателлой он поглощает за один укус. Розоватый ростбиф, искусно закрученный в розочку с сердцевиной из сладкой груши, ему поначалу даже жалко есть. И припивает шампанским канапе из благородных сыров и винограда.              В глазах рябит от ярких подносов с едой; он теряется, пробуя с каждого понемногу, и только блаженно жмурится и мычит в гастрономическом оргазме.              Когда он облизывается на круглую многоярусную подставку с профитролями, ванильными капкейками и стаканчиками панакоты, к нему со спины подходит Намджун, мягко приобнимая за поясницу, жарко шепчет в ушко, чуть покусывая завиток хрящика:              — Всё попробовал?              — Не-а, не успел, — бубнит Юнги, уже жующий эклер. — Мог бы подольше там поболтать.              Док усмехается, большим пальцем утирая воздушный крем с уголка его рта, и тут же наклоняется, сцеловывая сливочные белые остатки с губ омеги.              — Ты вкусный, — и следом ещё один чмок, будто пытается распробовать. — Что ты ел?              Юнги глаза закатывает от приторности происходящего, но всё равно с рук кормит альфу тарталеткой с утиным паштетом и фруктами на маленькой шпажке.              В момент, когда Намджун стоит с разинутым ртом, как птенец, готовый принять новую порцию закусок, взгляд омеги цепляется за нечто за чужой спиной. Он, взвизгнув, резко заталкивает в альфу брускетту с инжиром и прошутто, стартуя к цели.              — Там креветки! Мои вы хорошие, — крикнув, спешит к морской тарелке, даже не оборачиваясь на подавившегося дока.              Но Намджун на полпути ловит его под локоть, возвращая на место, и шепчет сквозь кашель:              — К нам идут.              Да кто может быть важнее огромных королевских креветок?!              — Там Джин.              Оу.              Юнги переводит взор туда же, куда уставился док: на приближающуюся парочку высокого широкоплечего альфы со смазливым лицом модели с обложки модного журнала и фигуристую даму в роскошном платье с вырезом, совсем не скрывающим её выдающиеся формы.              Ким Сокджин со своей омегой Хвасой. Так представляет их Намджун.              Хваса – химик-фармаколог, создаёт с нуля лекарства, проводит клинические испытания новых препаратов. У неё густые гладкие чёрные волосы, чёткий контур тёмной помады, что не смазывается, даже когда она отпивает из своего бокала. Она – сильная, волевая, властная женщина.              И, смотря на Сокджина рядом, который будто вылеплен по лекалу идеала красоты и шутит нелепые анекдоты, сам же с них смеясь, Юнги не может отделаться от мысли: она Джина точно страпонит.              Все, кроме Юнги, втягиваются в милую беседу. Сокджин хвастается фотографиями толстенького тунца, что поймал на рыбалке; Хваса палит контору, откровенничая о том, что Джин поймал на самом деле только дно морское и мальков, а тунец с фото куплен в аквариуме в рыбном магазине; Намджун делится впечатлениями о посещённых выставках и советует культурные места, куда стоит сходить в городе. А Юнги молчит.              Слушает вполуха и мрачнеет с каждым их словом. Док поддерживающе приобнимает за плечо, ободряюще его сжимая. А вот Сокджина с Хвасой безмолвность Юнги, мерно цедящего просекко, не устраивает.              Они норовят узнать, чем уважаемый Мин Юнги занимается по жизни, как они с доктором Кимом познакомились, а Юнги отчего-то стыдно говорить этим важным людям про провальную карьеру музыканта и про жалкую попытку аферы ради зуба, поэтому он сводит всё в шутку и позволяет Намджуну ловко перевести тему.              Сокджин с Хвасой рассказывают про свой недавний отпуск в Таиланде, Намджун с Джином вспоминают свои студенческие годы и случаи из врачебной практики, Хваса с Намджуном обсуждают новые лекарства, появившиеся на рынке.              А Юнги невольно начинает сравнивать. И так грустнеет от выводов, что уже даже креветок не хочется и начинает подташнивать от обилия сожранной дорогой еды, которой он не достоин.              От всех на банкете веет лоском, статусом, престижем. Все они успешные, богатые.              Взять хоть Сокджина: высококлассный детский терапевт, который, оказывается, лично лечит дочь губернатора. Он божественно красивый, с идеально ровной осанкой.              Вау, и это бывший Намджуна.              А нынешний Юнги кто? Неудачник, бедняк, аферист, тощий и горбится.              Что вообще обычно нравится Намджуну в партнёре? Почему именно он?              Парочка наконец их покидает. Юнги, который всё же доходит до креветок, о которых так мечтал, вяло жуёт их одну за другой. Изумительно вкусные, но отчего-то это ни капли не радует. Когда музыканты на сцене в углу зала начинают играть тоскливую мелодию, Юнги поникает совсем.              Док жирные пальцы омеги вытирает салфеткой и приглашает на танец. Держа за предплечье, выводит в свободную от столов зону, обнимает за талию и начинает покачиваться в такт.              То, что они делают, сложно назвать танцем, однако вместе они плавно двигаются под какой-то медляк. Не его любимые рэп-треки в прокуренных клубах, конечно, но на удивление музыка пронизывающая, или Юнги просто торкает от шампанского и близости альфы.              — Ты что, ревнуешь? — приблизившись совсем тесно, Намджун шепчет на ухо и собирает губами чувствительную мочку, всасывая вместе с серёжками.              — Нет, — отмахивается Юнги и почему-то краснеет и в глаза смотреть избегает, утыкаясь лицом в солнечное сплетение альфы.              Этот роскошный мужчина терпко пахнет дорогими духами, и омега жадно втягивает запах поглубже в лёгкие, будто боится, что отнимут. Заберут его альфу. Или альфа сам уйдёт.              Конечно, док ведь такой умный, начитанный, богатый, красивый, самый прекрасный. А Юнги? Кот драный, и рубашка на нём смотрится нелепо, будто с чужого плеча и неуместная, нос картошкой, образование нулевое, манеры в жопе.              Омега его не достоин. Что альфа в нём нашёл? Они слишком разные, из слишком разных миров.              Намджуну бы подошла кроткая миловидная омега; скорее всего, девушка, домовитая, хозяйственная, заботливая, любящая мужа и детей – тот самый слащавый образ идеальной женщины в рамках патриархата.              А Юнги бы подошёл, вероятнее, омега, кто-то из его компании; чтобы с романтикой одержимых музыкой, с разделённой на двоих мечтой; чтобы, пока Юнги сидел над синтезатором, тот развалился под боком и намяукивал в такт; чтобы они вместе орали на выступлениях в андеграундных клубах, пили и тусили до старости и, возможно, скурились где-то на полпути.              В своих рассуждениях Юнги почему-то упорно не берёт во внимание тот факт, что единственный известный ему бывший Намджуна – альфа, а сам Юнги с презрением фыркает на всех своих аморалов-дружков.              К концу вечера Юнги ощутимо грустнеет, пьёт шампанское уже не с озорством, а запрокидывает залпом бокал за бокалом, будто водку хлещет. Креветки перестают быть такими вкусными, и закуски больше не лезут.              Что-то он совсем расклеивается. Ведь такие грандиозные планы на вечер были, а из-за наплывших загонов и скисшего настроения всё насмарку.              Так, а ну соберись! Ещё не ночь, кингсайз-траходром ещё не опробован.              Зато Ким Намджун заметно поддатый, ведёт беседы за столиком с какими-то очередными незнакомыми омеге докторами.              Юнги, быстро опрокинув игристое, к нему подходит и нагло садится на колени Намджуна, беспардонно, так сказать, влезает в беседу, врывается с ноги, но ему на чужие разговоры, впрочем, очень всё равно. Он наклоняется к альфе и шепчет ему на ушко:              — Я устал. Давай уйдём, — горячо выдыхает, пока док, поглаживая по голове, придвигает ближе, чтобы лучше слышать сбивчивое: — Но только до дома ехать далеко, а тут, я слышал, можно снять номер.              Ладонь альфы сползает на заднюю часть шеи, чуть сжимается, легко массируя мышцы и торчащие позвонки, пока сам альфа обдумывает чужие слова. Отстранившись и заглянув в глаза напротив, Намджун уже хочет что-то ответить, как видит грустную мордашку омеги с оттопыренной нижней губой и сверкающими зрачками.              — Правда хочешь остаться тут на ночь?              — Угу.              Док вздыхает, на миг взглядом обводит потолок с шикарной люстрой и, снова посмотрев на умоляющее выражение лица Юнги, приобнимает его за плечи.              — Хорошо.              Он помогает встать омеге и встаёт сам, берёт за руку, подбадривающе сжимая ладонь, и, проверяюще кивнув ему и дождавшись кивка в ответ, разворачивается и обращается к своим бывшим собеседникам, почтительно прощаясь.              Юнги, пребывая в камерном мирке на двоих, совсем забыл об этих докторах, и что те вообще были рядом, но ему всё равно, как они могли выглядеть со стороны. Главное, Намджун, поддерживая его за поясницу, ведёт к стойке ресепшена, тихо переговаривается с администратором, заказывая им номер, пока омега виснет на его плече, молчаливо наблюдая, и, когда пиликает терминал оплаты, прячет в чужих ключицах очень хитрую и очень довольную улыбку.       

***

             Зайдя в снятый роскошный номер, первым делом Юнги кидается к мини-бару, пересчитывает все малютки-бутылочки алкоголя и одну очень предприимчиво и ловко засовывает в карман. Намджун, без особого воодушевления обведя взглядом интерьер, задёргивает плотные шторы и садится на кровать, проверяет если не на прочность, то на соответствие своим высоким стандартам качества и удобства: попрыгивает, пружиня, и придирчиво похлопывает.              — Матрас слишком мягкий, — в итоге заключает док, недовольно скривившись. — От такого на утро будет спина ныть.              Мировая трагедия. Одна ночь без привычного кокосового ортопедического, и старческая жопка доктора Кима уже разваливается на детальки и шестерёнки. Юнги, цокнув, закатывает глаза:              — Привереда, — и, в противоположность доку, крайне довольно и даже счастливо плюхается звёздочкой в мягкость матраса. Распластавшись, как Витрувианский человек, двигает руками, скользя по гладкости покрывала.              — Нет, просто ты ещё молод, — вздыхает альфа и, несмотря на всё, принимается расстилать кровать. — Мне в твои годы тоже было всё равно, где спать.              Намджун сдёргивает покрывало с одной половины, а дальше снять не даёт вес лежащего омеги, который кряхтит, когда из-под него стараются вытащить ткань, с силой дёргают, и тушка его съезжает вниз вместе с покрывалом.              — Ты просто дед.              — С возрастом начинаешь ценить комфорт.              Юнги, которого с кровати буквально скинули, уже хочет залезть обратно, как ему прилетает предупреждение:              — Куда в уличном в постель?              — Хорошо, пап, — язвит омега и, усмехнувшись, переключается на игривый тон, — если ты так хочешь, я разденусь.              Навыки стриптиза у омеги отсутствуют напрочь, но он всё равно соблазнительно, как только может, расстёгивает рубашку, томительно медленно, дразняще, пуговку за пуговкой. Но Намджун, не уделив творящемуся представлению и толики внимания, разворачивается и отчаливает в ванную.              — А трахаться не будем? — кричит уходящему вслед.              — Точно не на этом паршивом матрасе.              Захлопывается дверь ванной. Мин Юнги с выправленной полурасстёгнутой рубашкой и оголённой грудью остаётся стоять один.              Разговор окончен. От секса отказались. Омега с некой досадой принимается снимать носки.              В глубине души он понимает, что Намджун любит секс только дома из-за комфорта и приватности. Для него это уютное родное гнёздышко, и только там он готов проводить сокровенные сладкие ночи.              Ким Намджун, будь проклят. Ты, конечно, крайне романтичный, но всё равно дед.                     Юнги выходит из ванной голый, распаренный после горячего душа; кажется, даже немного пара валит от раскрасневшейся кожи с рассыпанными бисеринками каплями. Мина у омеги парадоксально грустная, ибо предложение сексуально принять ванну вместе отвергли, и мылись в итоге они по очереди, по-спартански.              Верхний свет давно потушен, лишь один торшер на тумбочке остаётся гореть теплом. Намджун, укутанный в отельный халат, лежит в кровати будто покойник – на спине и руки крестом на груди сложены, глаза закрыл, ко сну готов. Юнги беспардонно к нему забирается, всё ещё влажный, с прядок мокрой чёлки капает вода прямо на лицо альфе. Тот от брызг отфыркивается и один глаз приоткрывает недовольно.              — Почему феном не высушил? Подушка будет влажной.              Попытка оседлать альфу тоже не оборачивается успехом, от него, такого мокренького, чистенького и горяченького, отмахиваются, как от мухи назойливой, и спихивают на соседнюю половину ложа.              — Хоть что-то сегодня у меня будет влажным, раз жопе не судьба.              Намджун упрямо уничтожил все попытки соблазнения. Юнги честно старался как мог, теперь в нём остаётся лишь злая обида, и он, насупленный, плюхается на холодную часть кровати. Бедная подушка тут же темнеет, впитывая в себя всю воду с волос.              — Хороший же был вечер, не начинай.              Юнги очень хочет сдержаться, но то ли алкоголь в нём поддаёт жару, то ли накопившиеся рефлексии, то ли сказывается неудовлетворение, и его прорывает:              — Почему мы вообще вместе?              — Потому что любим друг друга.              Юнги морщится от приторности слов. Намджун умиротворённо с закрытыми глазами лежит, реально заснуть собирается.              Он это серьёзно? У них кризис вообще-то.              — Мы слишком разные.              — Это естественно.              — Нет. Ты, — Юнги его перебивает, прежде чем док начнёт лекцию про формирование личности и про уникальность каждого индивида, — назови хоть одну тему, в которой мы сошлись во мнениях? Хоть один раз, когда мы не спорили, а были друг с другом согласны? Только сегодня мы посрались из-за матраса! Ты отказался со мной трахаться, и даже мокрые волосы мои тебя не устраивают.              Намджун, вздохнув, глаза открывает. Кажется, понимает, что беседа им предстоит долгая. Отринув идею поспать и облокотив подушку на изголовье, садится.              — Мы не обязаны сходиться во взглядах. Мы разные люди.              — В том-то, блядь, и дело! Мы разные! Мы друг другу совсем не подходим! — взрывается Юнги на крик, с кровати подскакивает, и, резко продефилировав к мини-бару, выпотрашивает тот полностью.              — Мы разные, — спокойно продолжает Намджун, его низкий голос диссонирует в полумраке комнаты под копошения в холодильнике. — Но, стоит рассказать или показать тебе что-то, ты же всегда найдёшь, что ответить. Твоя точка зрения уникальна, неординарна. Ты смотришь на вещи с такой стороны, о которой я бы и подумать не мог.              Юнги вообще не про это говорил. Он глаза закатывает, его недовольный фырк тонет в звоне маленьких бутылочек алкоголя. Он вместе с ними, как со своим сокровищем, забирается обратно на кровать, сев лицом к альфе, и ноги в позе йога складывает, вывалив все свои пожитки вокруг себя.              — К тому же, здравая дискуссия всегда очень занимательна, — заключает док, смотрит прямо в глаза, взглядом провожая, как Юнги, открыв одну бутылку, залпом её в себя опрокидывает.              Как вообще тема их несовместимости перешла в обсуждение пользы интеллектуальных дебатов? Ноль три, кажется, виски обжигает горло и быстро проскакивает в желудок.              — Ты просто не пытался спорить с узколобыми болванами, — голос омеги от ядерного алкоголя наполняется хриплыми нотками. — Их невозможно переубедить. Они считают только свою точку зрения верной и вообще не слушают.              После выпитого Юнги, видимо, отпускает злость, и он возвращается к своему похуизму «по умолчанию». Намджун же невозмутим, словно штиль в океане, лишь потяжелевшие мешочки под веками выдают, насколько он на самом деле сонный.              — При должном количестве фактов и правильно построенной аргументации вполне возможно донести свою мысль до любого.              Ещё одна бутылочка, на этот раз текилы, отправляется к печени омеги.              — Нет, док. Люди тупые, не все, но большинство. Они тупые настолько, что не замечают собственной тупизны. Тупица, уверенный, что он гений с единственно верным мнением, ни за что не признает свою неправоту. Это дело принципа, ведь так оскорбительно, что он, самый умный, мог ошибаться. Ты ему хоть письменную расписку от каждого во вселенной покажи, мол, все подтвердят одно, а ты настаиваешь, что другое. Нет, все вокруг дураки, он один правильный. Толстую стену его глупости хоть штурмом бери, хоть бомбами закидывай, всё равно при своем останется.              Закончив пламенный монолог, Юнги вздыхает, в руках крутит малютку коньяка. Философские разговоры с доком его по-странному успокаивают, и дело ли в его ритмичном низком тембре, в атмосфере, в самом ли смысле слов или простой возможности выговориться, отпуская душу, но в итоге настигает умиротворение, и он чувствует себя чрезвычайно комфортно в моменте.              Молчание затягивается, и док отчего-то не спешит отвечать. Подняв глаза на альфу, Юнги протягивает ему бутылку на раскрытой ладони, кивком вверх безмолвно предлагает выпить с ним. Но Намджун лишь головой качает, отказываясь.              — Что? Скажешь, я не прав? — с вызовом смотрит на альфу; тот в белом махровом халате сливается с подушкой, и только графичные тени не дают его фигуре раствориться в ней полностью. — Где твоё это «всё в мире относительно», «не существует абсолютной истины» или «людям свойственно меняться»? Не будешь переубеждать?              Омега возвращает внимание коньяку, ногтем увлечённо ковыряет железное колечко под крышкой.              — Я не собираюсь навязывать тебе своё мнение, мне просто нравится слушать твоё.              Свинтив в итоге крышку, Юнги хмыкает, опустошает содержимое бутылки, и беспрепятственно снимает колечко с горлышка.              — Недавно ты настаивал на моём образовании.              — Я всё ещё считаю, что оно необходимо, — вздыхает Намджун.              Шурша постельным бельём, он подбивает подушку и укладывается, прикрывая глаза. Омега, терзая колечко, в итоге рвёт его напополам.              — А как же «не собираюсь навязывать»?              — Всё так. Именно поэтому ты сейчас не сидишь и не готовишься к вступительным, — доносится с соседней половины.              Док уже улёгся, готов отойти ко сну. Кажется, разговор закончен.              Фыркнув, Юнги одним широким движением смахивает все бутылки с кровати; те, звякая, падают на пол, а он, выключив торшер на тумбочке, залезает под одеяло.              — Как великодушно с вашей стороны.              Намджун, не обращая внимания на лишние возмущения, притягивает в объятия, властно закидывает голую омежью ногу на себя и, удовлетворённо чмокнув в макушку, засыпает, тихо похрапывая.       

***

             Ким-Сраный-Жаворонок Намджун просыпается рано и так громко кряхтит, пока ворочается и встаёт с кровати, что будит Юнги, который, накрыв голову подушкой, зло язвит:              — На твоём месте я бы переживал о том, что подумают о тебе твои одногруппники. За целую ночь, проведённую с молодым прекрасным омегой, ни одного стона. Только старческое кряхтение и очень громкий храп.              Разминая затёкшую шею и спину, док кидает:              — Они подумают, что я устал и перепил, — и уходит в ванну.              Шумит вода, и доктор Ким вслух причитает, что одноразовые зубные щётки из отельного набора подходят разве что чистить сортиры, но никак не для качественной гигиены ротовой полости. Закатив глаза, Юнги нехотя плетётся к альфе. Он бы ещё поспал, но полный шампанского мочевой пузырь вынуждает скатиться с тёпленького ложа.              Беспардонно врываясь в занятую ванную, омега шагает мимо Намджуна, согнувшегося в три погибели над раковиной, слишком низкой для лосиного роста, и, без лишних стеснений встав над унитазом, начинает ссать. Он жмурится, то ли из-за блаженного освобождения от трёх литров жидкости, то ли непроснувшиеся до конца глаза не готовы широко открываться.              — Предсказываю, что к тебе за завтраком подойдёт какой-нибудь отоларинголог и ненавязчиво предложит свою визитку. Ты на весь отель гудел и завывал похлеще поезда. Какая-нибудь неравнодушная докторская душа точно подорвётся этот храп вылечить.              Намджун вынимает зубную щётку из-за щеки, сплёвывает белую пену и, вскинув голову на стряхивающего капли омегу, спрашивает как-то жалостливо:              — Я правда так ужасно храплю?              Юнги, наблюдая, как закручиваются потоки слива в толчке, задумывается:              — Ну…              Да.              — Нет.