Унеси меня отсюда...

Они сидели молча, прошла неделя с того случая. У него снова была истерика, четвертая за неделю. Снова из-за кошмара. Марк ничего не говорил, не отвечал ни на какие вопросы, большую часть времени спал, даже днем, постоянно, через каждые несколько часов, просыпаясь от кошмаров. Те повторяли недавнее событие, кажется с точностью до секунды. Слова формировальсь во фразы, предложения, диалоги, смешивались, складываясь с действиями, ощущениями. Ему было больно и страшно. Каждые два часа… Снова и снова. Все повторялось: ощущения, звук, чувства… Самому просыпаться не получалось, только если проснуться во сне. Заново, с нуля. Открыть глаза в реальности было не возможно, каждый раз похлопав ресницами он час за часом оказывался в холодной, жуткой камере в башне, а дальше — оригинальный сценарий. Да, камера. Вот его точка отсчета, его персональная психологическая пытка, его ад. Чаще всего юношу будил именно Лука, специально. Он буквально тряс Марка за плечи, чтобы тот проснулся. Открыв глаза он сначала оглядывался и увидев перед собой самого чудесного в мире человека и его теплый взгляд, с ресниц вновь капали слезы. Теплые руки снова нежно прижимали к себе, согревая и успокаивая, гладили, обнимали. Снова губы целуют лоб, щеки, губы, нос, шею, руки, пальцы… Это невесомо, почти не ощутимо, но Марк у которого теперь все чувства, будто обострились, чуствует… И слишком хорошо. — Тебе не противно? — Хриплый голос, от новой истерики, выводит Луку из задумчивости. Он отвлекся от любимого всего на секунду. — Что? — Удивленно спрашивает парень. — Ну, трогать меня… Обнимать меня… Целовать… В губы… — Марк… Это странный… — …вопрос… Нет, Лука, он не странный. Он в полне закономерный. Ты просто не представляешь, что он делал… Будет нормально предположить, что тебе может быть неприятно, противно, тошнотворно. И ты делаешь это только чтобы успокоить меня. — Совершенно спокойно, как и всегда до этого, будто ничего не произошло, не было страха, слез и крови, говорит юноша. — Марк, перестань. Это бред. Я люблю тебя, мне не может быть неприятно касаться тебя… Ты единственный кто дорог мне. — Но разве… — Янтарные глаза снова блеснули слезами… Страха? Юноша немного завис подбирая слова. — Разве, я не грязный? От этого ведь никогда не отмыться… Я всегда буду помнить, что случилось. Я сойду с ума. — Голос дрожал. — Не лучше ли умереть, чем жить с этим? — Нет. Нет, нет, нет… Ты что? — Тихим шепотом спросил Лука, вытирая мокрые дорожки на бледных щеках, на которых такой милой россыпью лежат рыженькие веснушки. — Так ведь нельзя. Нужно жить. Жить дальше. Тебя никто не тронет, правда. Я обещаю тебе. Чудо? Слышишь? Прости меня. — За что? — За то что я не пришел раньше, прости меня. — Совсем тихо говорит Лука. — Ты сказал, что любишь меня… За что? Почему? Я ведь даже не красивый? — Юноша сам начинает вытирать, так надоевшие ему, слезы. — Ты красивый. — Ты вообще видел мой нос? — Откуда ты знаешь, может именно из-за него, я тебя и люблю? Но это лишь самая незначительная часть. Любят не за красоту, Марк. Я люблю тебя. То как ты смотришь на звезды, как высказываешь какие-то нереальные теории, как ты дышишь и как говоришь, как вечерами читаешь книги, и как от прочитанных сцен меняешься в лице: брови хмурятся или ты закусываешь губу, криво улыбнувшись… Твой голос, запах, невесомая походка, тонкие запястья, милые кудряшки, твои рыжие веснушки. Я знаю все твои привычки, все настронния, и как они отражаются на твоем лице… — Никак. — Это не правда. У тебя чудесный смех, ты умеешь радоваться, поддаваться эмоциям, быть счастливым. Вспомни, разве не был ты счастлив? — Был… Но сейчас… — Марк. Ты не грязный. — Приложив свою ладонь к щеке юноши, твердо сказал Лука. — В одном ты прав, ты не забудешь. Но не лучше ли жить дальше, чем застрять в петле времени, вспоминать одно и тоже, проживая тот же момент опять и опять? Мир не останавливаться, не ждет, когда ты собирешься с мыслями, когда успокоишься. Он идет дальше. Не оглядываясь назад и не останавливаясь. Нужно жить дальше. — Да… — А чтобы жить, нужно есть… — Лука тепло улыбнулся Марку, коснувшись губами кончика носа, и юноша, без конца ливший слезы неделю, впервые за семь дней улыбнулся. По настоящему, счастливо. Слабо, но радостно. — Налить тебе бульон? Он еще горячий.