Лера Ширяева против понедельников!

— За что? Вопрос Софьи Алексеевной выбивает меня из колеи, повисает в воздухе не хуже тригонометрической задачи во время грёбаной контролки. Но если с математикой я никогда не дружил, то с женщинами хочется быть на короткой ноге. Я должен раскатать этот клубок. «За что?» – она спрашивает, почему я люблю её. Вопрос, на который я сам себе не могу ответить. Я не могу даже понять: любовь ли это на самом деле. Прежде чем её слова будут поглощены мёртвой тишиной подъезда, я говорю: «Не знаю». Лампа гаснет, мы погружаемся в темноту. Как кстати. Всё это время я мог спокойно смотреть на неё. Теперь, когда «я люблю вас» произнесено, стало вдруг неловко. Подъезд, словно сцена в театре, скрывает актёров ширмой тьмы, готовя перед новым драматическим актом. Спустя бесконечность Софья Алексеевна вздыхает достаточно громко, чтобы лампа вновь загорелась. Она медленно стягивает с головы шапку и также медленно опускается на холодную ступеньку лестницы. Несмотря на меня, она произносит: «Садись», я слушаюсь её и осмеливаюсь сказать: — Надеюсь, вы понимаете, что я серьёзно. Она обжигает меня спокойствием глаз. Хочется отвернуться, но я смотрю. — Слушайте, я не хочу от вас ничего, — объясняю я, и в защитном жесте приподнимаю руки. — Просто не мог промолчать. Она отворачивается и смотрит вниз, на грязное плиточное покрытие. — Так в каком смысле ты меня любишь? Я медленно выпускаю воздух из ноздрей. «Не знаю» – снова не прокатит. Раз начал, надо попытаться объяснить. — Вы прекрасный преподаватель, — начинаю я. — Есть прослойка дураков, которые путают строгость с неадекватностью. Врать не буду, много кто из нашей группы вас недолюбливает. Но я-то знаю… всё что надо – выполнять требования, и никаких проблем не будет. Вы же на меня ни разу не закричали, ни разу не заставляли делать больше, чем положено. Вы справедливая и мудрая. — Так ты любишь меня, как наставника? — в её голосе проскальзывает облегчение. — Не только, — спешно отвечаю я, разворачиваюсь к ней полубоком, вновь обращая на себя её внимание, и с чувством потного девственника произношу: — Вы – самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал. Она быстро отмахивается, сжимает ладонь в кулак и подносит ко рту. Я вижу приподнятые уголки её губ. Сонечкины плечи начинают дрожать. — Софья Алексеевна? Она кряхтит что-то в кулак, потом убирает его, и я вижу ещё не остывшую улыбку на её лице. Соня смотрит прямо мне в глаза и чарующе шепчет: — Совсем как Гришка… В этот момент мне даже не интересно, кто такой этот Гришка. Я заставил её улыбнуться – это обнадёживает, вдыхает в меня жизнь, стирает всё смущение: — Как я и сказал: вы прекрасный педагог, прекрасный человек и прекрасная женщина, — твёрдо провозглашаю я. — И этого никогда бы не произошло, я знаю, но всё-таки: если бы мог, я бы женился на вас. Когда я вас вижу, сердце бьётся быстрее… Она ставит локоть на ногу, подпирает ладонью щёку, слушает меня. Я разъясняюсь в чувствах, вспоминаю хорошие моменты. — Помните, вы спрашивали группу, читал ли кто-то «Собаку Баскервилей»? Я единственный поднял руку и рассказал, как там пса намазали фосфором. Вы ведь читали все книги про Шерлока, вы сами признались после пары. Так вот я тоже. И это ещё один пунктик, который я в вас люблю… Я наконец замолкаю. — Знаешь, Назаров, ты подтвердил мою старую мысль. — Какую? — Любовь нужна всем, — выдаёт она и поджимает губы вслед этой простой истине. — Я поняла это слишком поздно, но у тебя ещё всё впереди. Ты молодой парень. То, что ты влюбился в меня – это нормально. У тебя переходный возраст, — она мотает пальцем по кругу, — гормоны в крови, понимаешь? Ты уважаешь меня, как личность, но это не любовь, — Соня затихает, потом говорит: — Мне сорок пять. Ты закончишь колледж, сходишь в армию, вернёшься, займёшь своё место в обществе, и если мы вообще встретимся, спустя столько лет я буду старухой. Тогда ты поймёшь это точно, если не раньше. — Вы не будете старухой, — в противлении я мотаю головой. — Годы не берут таких леди, как вы. — Господи, я тебя умоляю, — срывается с её уст и она тихо смеётся. Но не так, как у нас в гостях, а искренне, свободно. — Гормоны, помнишь? — Гормоны… — с улыбкой принимаю я её слова и качаю головой. Софья Алексеевна поднимается со ступеньки, я за ней. — Мы разрешили наш вопрос? — спрашивает она. — Вы же понимаете, что я не перестану вами восхищаться? — Время расставит всё по местам. — Я бы хотел… кхм, я бы хотел поцеловать вас в руку, или щёчку. Если бы вы только позволили, — голос у меня измученный, умоляющий. — Прости, Назаров, — Софья Алексеевна качает головой. — Не могу. Я понимаю и неуверенно раздвигаю руки: — Можно хотя бы обнять вас? Она закладывает руки мне за спину и не сильно прижимается ко мне. Лучше бы не обнимались! Такая близость с ней рвёт мне душу. Хочется впиться в неё, как капкан, обжечь её ухо горячим дыханием и нежным словом. Но не могу! Софья Алексеевна отстраняется от меня и поднимается наверх, я окликаю её последний раз: — Если будет олимпиада, зовите. На этом нелепом моменте обрывается наше с ней рандеву. В конце концов, участие в таких мероприятиях – это единственное, что я могу сделать для неё. Сделать для Софьи Алексеевны, заведующей первым курсом, преподавателя химии. А вот для Сонечки… Для Сонечки я готов на всё.