Лера Ширяева против понедельников!

До прихода Софьи Алексеевны остаётся пятнадцать минут. Мы с отцом доделываем салат. Он ещё полчаса назад переоделся в рубашку и брюки, но это зря – процесс готовки выматывает так, что ткань в подмышках у него тёмная от пота. Иногда он удивляет меня своей логикой. Хотя, скорее всего, отец просто не замечает подобные мелочи. Кто для него моя Соня? Всего лишь одноразовый гость, не более. Поэтому он не так притязателен к себе, поэтому не просил меня помыть полы, убраться по всей квартире… боже, я даже не помню, когда в последний раз делал это! Я хотел предстать перед ней в лучшем своём прикиде. Но, пожалуй, это выглядело бы слишком приторно. К тому же в шарагу я всегда надеваю рубашки. Джинсовые, фланелевые, белые и чёрные. У меня этого добра навалом. Все мои сверстники ходят в худи, а я не признаю эти мешки с вырвиглазными нашивками. Нет в них красоты, как по мне. В общем, сегодня Софья Алексеевна увидит меня обычного. Вместо джинсов – шорты, вместо рубашки – футболка. И пусть! Пусть привыкает. Ещё не раз будет видеть меня таким повседневным, когда будем жить только вдвоём, счастливой супружеской жизнью, ха-ха! Дожить бы ещё до того момента, когда она будет будить меня по утрам нежным поцелуем. Когда я буду просыпаться на мятых простынях и видеть её, сидящую на краю ко мне спиной, и волосы будут стекать по её обнажённым плечам. Мы будем завтракать в тишине, вполне довольствуясь только присутствием друг друга. Потом начнём собираться на работу. Она заботливо завяжет мне галстук, и я невольно поцелую её в руку. Мы засмеемся. Уже покидая квартиру, я снова поцелую её и прижму к себе. Вдохну носом её запах. Она сплошь состоит из приятных ароматов. Шампунь, духи, лёгкая отдушка крема для рук. Я знаю, чем она холит своё тело. Я знаю, чем пахнет моя женщина. — Стучат! Наши пути расходятся почти на весь день, но всё это время я храню вкус её помады на своих губах и знаю, что дома меня ждёт любимая Сонечка… — Сын! — я чувствую прикосновение. Отец спускает меня с небес: — Иди открой дверь, похоже, это она. Я мельком смотрю на часы. Ещё десять минут до назначенного времени. Выходя в коридор прихожей, на всякий случай закрываю двери в кухню. Смотрю в глазок. В полумраке подъезда стоит женщина. Точно она! Сердце так и ухает в груди. Дрожащей рукой я проворачиваю ключ в скважине, открываю дверь и делаю шаг назад, вспоминая, что забыл врубить свет. — Здравствуйте, Софья Алексеевна, — как-то глупо произношу я и тянусь к выключателю. — Здравствуй, — слышу голос. Щёлк. Лампы вспыхивают, облачая мою Сонечку в божественное сияние. Она снимает шапку и легонько взмахивает головой. На мгновение волосы подлетают вверх и тут же оседают на воротнике пальто. Она распустила их! Так как я мечтал! Софья Алексеевна лезет в сумку и достаёт оттуда контейнер с зеленой крышкой: — Держи, — она протягивает мне съестной подарок. Радует осознание, что она готовила его для меня. И для моего отца, конечно, но это неважно, он всё равно много не съест. А я съем. — Спасибо, — говорю я и тактично ретируюсь на кухню, спиной. Не могу оторвать от неё взгляд! Когда я возвращаюсь, она уже раздетая, но не в том смысле, в каком я бы хотел. Хотя Соня всё равно приводит меня в восторг: впервые я вижу её не в рабочей одежде. На ней красный свитер с вышитыми на нём белыми оленями и обычные чёрные джинсы. Вдруг она становится ещё ближе, теплее, роднее, уютнее… Я подаю ей тапочки. Специально купил её размера. У меня самого лапа здоровая – сорок пятый. У отца чуть поменьше, но тапки ему самому нужны. Вот я и решил, что необходима персональная обувь для ножек моей любимой. — Можете проходить в гостиную, у нас там стол, — призываю я её. Она уже в тапочках. Моё сердце разрывается от милоты. Она, кажется, сама уже заметила, как влюблено блестят мои глаза. — Помочь вам с чем-то? — Нет-нет, там совсем чуть-чуть. Мы быстро, — уверяю я, и протягиваю руку вправо: — Пожалуйста, проходите за стол. Она говорит: «Сначала помою руки». Сама найдёт, где ванная. Я возвращаюсь на кухню. — Всё нормально? — спрашивает отец. Видит волнение на моём лице. — Да-да, — отвечаю я рассеяно. Он уже переложил её произведение искусства в салатницу. Я сразу мою контейнер, чтобы успел высохнуть к моменту, когда Сонечка решит уйти. Итак, я делаю последние штрихи к нашему столу: ставлю на него два салата. Один наш, второй – Сони. За спиной отец здоровается с ней, до уха долетает: «За это поблагодарите сына, Леонид Петрович». Мы усаживаемся, и она тут же спрашивает про Боба. Отец перекидывает на меня разговор, лишая возможности попробовать подарок Софьи Алексеевны на вкус. Я не люблю говорить с набитым ртом, поэтому рассказываю ей историю минут десять, нависнув над пустой тарелкой. Я был голоден, как чёрт. Но стоило мне заглянуть в глаза Сони, и голод пропал. Софья Алексеевна, как и все зрелые люди, понимает важность зрительного контакта. Так что, говоря о Бобе, я могу разглядывать её прекрасное лицо. Стоило мне заикнуться о настоящем поле черепахи, как животина стукается о стекло. Отец отпускает шутку. Софья Алексеевна смеётся и интересуется у него о салате. Я вспоминаю, что до сих пор не попробовал её амброзии на вкус. Беру черпак и только начинаю накладывать к себе в тарелку, как отец произносит: — Сына, а ты чего сидишь, ничё не ешь? Вот попробуй салат Софьи Алексеевны, сразу взбодришься! Да ты просто гений. Постепенно диалог перетекает в русло работы. Все байки отца я уже слышал, а вот о Софье Алексеевне узнаю кое-что новое. То, о чём она ещё не говорила. Как усмиряла неадекватных студентов, как разнимала драки и как в её кабинете на перемене одному чуваку сломали руку. Парни просто играли в армрестлинг… Чем дольше слушаю её, тем сильнее влюбляюсь. На каждую её историю у меня есть с десяток вопросов, но все они летят к чёрту, потому что, как только она перестаёт говорить, отец тут же перехватывает внимание на себя. Пригласил Софью Алексеевну я. А говорит она с отцом. — Сына, ты чего как воды в рот набрал? — спрашивает он. — Сам же пригласил Софью Алексеевну, скажи что-нибудь. Может я молчал, потому что ты, придурок, только и занимал весь эфир своими историями? Я дожёвываю салат Сонечки. Прекрасный салат, кстати говоря. Меньшего я от любимой и не ожидал. Осознавая, что компания отца помешает мне насладиться общением с ней, я обречённо произношу: — Давайте лучше в домино сыграем. — Давайте, — моментально поддерживает она, и я чуть-чуть успокаиваюсь. Первая игра кончается рыбой. Выигрывает Соня. Отец, наконец, уходит, и я начинаю перемешивать костяшки. Я думаю: то, что милая сейчас рядом со мной – уже счастье. И не надо роптать. Мы бы всё равно ни при каких условиях не могли встретиться только вдвоём. — Софья Алексеевна, а вы в шахматы играть умеете? — интересуюсь я. — Нет. В шашки умею, а в шахматы нет. — А между прочим, это очень интересная игра, вы бы попробовали как-нибудь. Мы начинаем второй заход. Почти всё время я смотрю ей на руки. Теперь брачные оковы сняты с неё. На тонком безымянном пальчике нет золотого кольца. Как мне хочется прильнуть к этому пальчику губами! Отец возвращается к тому моменту, когда Сонечка сбрасывает последние доминошки. Время подошло. Мы встречаем Новый год как-то сумбурно, скомкано. Я пробую шампанское и не в восторге. Софья Алексеевна пьёт медленно, не торопится. Потому что уже собралась домой. Потом она уходит в туалет. Я знаю, это конец. Она уже тут два часа. Что ей ещё осталось делать? Я понуро возвращаюсь на кухню и забираю её зелёный контейнер. Останавливаюсь возле раковины. Думаю, в чём был смысл. В чём вообще был смысл приглашать её, если я знаю, что у нас ничего не получится. Даже если я признаюсь ей сегодня, она ответит отказом. Потому что это не ромком и не порно. Это реальная жизнь. Софья Алексеевна так и останется Сонечкой в моих фантазиях. Мы – муж и жена только в моей голове. А в реальной жизни – одиночество и безнадёга. Я кручу зелёный контейнер в руках. Может, и так. Может мои слова будут бессмысленны. Но надо сказать ей. Не думаю, что она оскорбится. Если бы любила мужа, не стала бы снимать кольцо. Значит, если я признаюсь ей, самое худшее, что может быть – это непонимание. В лучшем случае она, наверное, посмеется. Подумает, что я шучу. И то я буду рад! Я никогда не слышал её смеха обращённого ко мне. Так что в прихожей я отдаю ей контейнер, жду, когда она накинет пальто, и выдаю своё предложение: провести её до дома. К счастью, она соглашается. Мы выходим и останавливаемся под козырьком подъезда. Прямо перед нами разворачивается красочное шоу. Краем глаза я вижу: она что-то шепчет. Но канонада фейерверков не даёт мне расслышать ровным счётом ничего. — Что вы говорите? — Идём. Она сгибает локоть, и я впервые в жизни беру женщину под руку. Мы идём медленно. Молчим. А зачем мне говорить что-то? Софья Алексеевна, моя девочка, моё солнышко, идёт со мной рядом. Мне этого вполне достаточно. Когда мы уже подходим к подъезду, она поскальзывается, но я тут же хватаю её плечо левой рукой, как-то случайно прижимаю к себе, интересуюсь: — Вы в порядке? Так близко к её лицу, как в тот момент я ещё никогда не был, но волшебство тает очень быстро. В подъезде она покидает меня, как будто отрывается частичка души и уносится вверх по лестнице. Я смотрю ей в спину и осознаю: отпущу, и эта женщина так и останется навсегда Софьей Алексеевной. И не будет уже для меня той милой драгоценной Сони. Моей любимой Сонечки. — Софья Алексеевна, подождите! — громко говорю я и запрыгиваю на лестницу, так что между нами остаётся всего одна ступенька: — Мне… мне надо вам кое-что сказать.