Лера Ширяева против понедельников!

Шестнадцатое января. Понедельник. Две недели каникул пролетели незаметно, как это всегда и бывает. Мы уже вышли на учёбу. На пути в шарагу я прохожу бывший ШПК – школу подготовки кадров. Здание, в котором раньше работяги повышали свою квалификацию. Когда я родился, ШПК уже было заброшено. Так что это здание стоит вот уже восемнадцать лет, и никому в голову не пришло снести его и построить на месте что-то новое, а может вообще ничего не строить, так и оставить пустырь. Пусть собачники гуляют на нём со своими пёсиками. Пусть они съебутся, наконец, с дороги. Я буду спокоен за свои яйца. После того, как в детстве меня покусала одна ссаная дворняга, я больше не могу воспринимать собак нормально. Ни домашних, ни бездомных. Ни больших, ни маленьких. Все они раздражают меня. Если бы у нас в городе можно было пойти волонтёром отстреливать собак, я бы, не раздумывая, стал добровольцем. Жестоко? Только звучит. Это с виду они все миленькие, голодненькие, и вам их жалко. Поверьте, стоит раз столкнуться с разъярённой стаей бездомных псин, и вы навсегда измените своё мнение. Если, конечно, останетесь живы. Дайте мне возможность, и я бы стал настоящим охотником. Стал кем-то. У меня было бы имя, я бы приносил городу пользу, сублимируя жажду крови в правильное русло. И возможно, что новости обо мне облетели бы всю Россию. Звучит как мечта Бобчинского, не правда ли? Пусть там, в Петербурге знают, что на полуострове Ямал, в городе М живёт вот такой Назаров. Что он учится на втором курсе Мухосранского Многопрофильного колледжа по специальности «Техническая эксплуатация и бла-бла-бла, пошли вы нахуй». Что в свободное время он патрулирует улицы с ружьём наперевес, и, слушая в наушниках классическую музыку, отстреливает опасные для общества элементы, а потом делает из них чучела. Что он безжалостен и неуловим, и спас не один десяток людей. О его методах спорят, он у всех на слуху. Вот он – маленький мухосранский ублюдок! Однажды в одной книге я прочитал следующее: «Некоторые африканские племена подразделяют людей на три категории: тех, кто живет сейчас, саша и замани. Те, кто умер недавно и пребывал на земле в одно время с живущими поныне, — это саша, живущие мертвые. Их нельзя назвать совершенно мертвыми, потому что они живут в памяти оставшихся, которые могут их мысленно представить, запечатлеть посредством искусства или «вызвать к жизни» с помощью рассказа. Когда умирает последний человек, знавший своего предка, тогда предок покидает саша, становясь замани, мертвецом. Замани, обобщенные предки, не уходят из памяти, но, наоборот, почитаются. Многих… можно назвать по имени. Но они — не живущие мертвые. В этом разница». На День учителя мне надо было к третьей паре, и я, расчувствовавшись, купил шоколадку, чтобы подарить её Т.В., да и в целом справится о том, как она поживает после нашей разлуки. Когда я поднимался по ступенькам к входу школы, в этом гудящем потоке детей, я вдруг представил себя девятиклассником, не задумывающимся ещё серьёзно о своём будущем. Ностальгия накрыла меня с головой. До турникетов я, конечно, дойти смог, но уборщица, та самая хтоническая уборщица, подружка латимерий, которую я знаю с первого класса, объяснила, что директор запретил выпускникам посещать школу даже в такой праздничный день. Настроение подпортилось. Я так хотел увидеть Т.В. и О.В., и, может быть, К.А., и тем не выносимее стала для меня новость, потому что я знал, мои любимые наставники в этом здании, но нас разделяют несколько метров ходьбы и издевательский запрет И.Н. Я хотел, чтобы кто-то из них промчался мимо меня, и я смог бы окликнуть или даже подозвать к себе. Пускай, что шоколадка у меня была одна. Я бы отдал её любой из них. Я просто хотел, чтобы они знали, как сильно я их уважаю. В тот день я увидел лишь одного учителя – Е.В. Она не вела у меня ничего, и с ней мы пересекались редко, так что я даже не стал говорить с ней. Да и она была занята – говорила по телефону. Это был последний раз, когда я видел её. Через месяц она и А.В. попали в ДТП и скончались на месте. Ночью они мчались в N, водитель не смог справиться с управлением и на полной скорости влетел в остановившийся грузовик. Когда я увидел их улыбчивые лица, застывшие навеки в чёрно-белом формальдегиде, я не почувствовал грусть, я просто стал размышлять. А пристегнулись ли они в тот роковой вечер? И если нет, то, выходит, они могли выжить, если бы выполнили это простое требование. Я проверил страницу Е.В. Примерно за полчаса до смерти, она просто лазила в ВК. Пройдёт несколько лет, а люди будут видеть всё ту же надпись: была в сети _ ноября 20__ в 1:35, и больше ничего. Отличалась ли жизнь Е.В. чем-то от моей или она тоже чувствовала, как превращается в робота, циркулируя в круге мелочных проблем и работы? Я знаю лишь то, что память о ней изгладилась так быстро, что мне стало страшно. Прошла неделя, и все, кажется, забыли, что была такая Е.В. Траурный день, похороны, слёзы. Но мы двигаемся дальше. То же самое случилось и с мужем Софьи Алексеевны. И с моей мамой. Хочется спросить: что оставили эти люди после себя? Ничего. Пустота. Мы можем помнить их, знать имена. Потом мы умрём, и они станут замани, предвещая для нас точно такую же участь. Возможно, кто-то найдёт некролог в старой газете, возможно страничку в ВК. Но какое значение это всё имеет в глобальном смысле? Итак, я подхожу к воротам шараги.