Лера Ширяева против понедельников!

На самом деле мне нравится ходить в женские туалеты у нас в шараге. Правда в том, что они гораздо чище и светлее, чем мужские. В мужском толчке вы зачастую не увидите стульчак на унитазе. Его просто нет. То ли он сломался, то ли его никогда и не было. В женском туалете всё на месте. И наличие стульчаков, причем чистеньких вызывает во мне возбуждение. Как будто это напоминание мне и остальным мужчинам о женской природе. Как будто женщины не могут жить без стульчака, и без него они немощны и не смогут облегчиться, что конечно пиздёж, потому что они справляют нужду паря своей задницей над унитазом. В каждом из нас есть первобытный страх подцепить что-нибудь. И всё-таки в женском туалете я сажусь на стульчак. Мне хочется верить, что какая-нибудь девушка тоже сидела на нём, что её нежная девичья кожа целовала этот туалетный ободок. И в той генитальной суперпозиции, в которой висят над пропастью мои волосатые яйца, когда-то находилась бритая полоска её девственной вульвы. И здесь в этом чистом стерильном месте, она меняла прокладку, смиряясь с тем ужасом, на который её обрекла природа. Да, справлять нужду в женском туалете, да ещё и сидя, всё равно, что проникать во что-то непорочное, девственное и закрытое для мужчин. У тех, кто не гонится за отношениями, не так-то много способов разрядки, сексуальной и эмоциональной. Сексуальная – онанизм, а эмоциональная – подружка, с которой можно провести хорошо время. И её ни в коем случае не стоит сравнивать с другом, не потому что одно из них лучше, а потому что это просто разное, вот и всё. У меня такой подруги нет, зато есть Лера Ширяева. Мой личный визави. Если сравнивать с порнухой, то Гайданов – это софткор, а Лера – снафф. Она ебёт и потрошит меня каждый раз, когда мы играем в шахматы. Я перестаю думать головой, моя цель – победить её, а не получить опыт и в этом моя главная проблема. И, тем не менее, я рад, что повстречал её. Свидания с ней дают мне это необычайное чувство превосходства над моими братьями по девственности. Я знаю, что пацаны зачастую слишком обожествляют прекрасный пол. Они сколько угодно могут плеваться «тёлками» и «варениками», но стоит хоть сколько-нибудь привлекательной девке заговорить с ними, и они тут же чувствуют себя не в своей тарелке. Конечно, всё что различает меня и Леру – устройства наших организмов, но я не перестаю, если есть такая возможность, напомнить моим приятелям, что я вообще-то встречаюсь с девочкой, хоть и не в романтическом плане, но всё же… с девочкой. ШПК, которое я видел буквально каждый день, внезапно стало нашим пристанищем. Лера живёт на Школьной, а я на Кульпаново. ШПК встало прямо посередине, раскрывая для нас свои мёрзлые объятья. Ничего не мешало нам оставаться играть в уютной библиотеке, правда не всегда она была свободной, и одним из главных её минусов были наши связанные языки. — Да, блядь! — я ударяю по столу кулаком, фигуры съезжают со своих клеточек. Лера снова побеждает. Этот стол, почерневший от влаги, был перевёрнут, когда мы нашли его. Мы облюбовали одну из аудиторий и играли только тут. Я стал носить с собой в шарагу спортивную сумку, потому что моя шахматная доска чисто физически не могла влезть в скечерс. Все – и студенты, и преподы с удивлением спрашивали меня, что это у меня там стучит. Уж не ношу ли я в сумке Бекас 12 калибра? На самом деле в ней таились две армии. Бледных Эдвардов и смуглых Джейкобов. Я придумал этот прикол ещё очень давно, когда случайно ознакомился с блевотной франшизой Сумерек. Повторюсь – случайно. Лера откидывается на спинку стула и привычным движением достаёт из внутреннего кармана куртки пачку Red Apple. Эта хуйня стоит дороже, чем Winston и Парламент, и что-то подсказывает мне, что Ширяева сливает на неё всю свою степуху. На них даже нет картинок с мёртворожденными младенцами и раковыми опухолями, только вылезший из яблока червь с хитрым ебальником и сигаретой в зубах. Импорт. Если так подумать, это точно такое же предупреждение для курильщиков, только не в лоб, как делают наши, а более тонкое и аллегорическое. Красивое глянцевое яблоко, настолько начищенное, что отражает в своей мякоти оконную раму. Чёрная обводка по краям намекает нам на то, что с другой стороны плод сгнил, но нам не нужно лицезреть этого, достаточно просто взглянуть на червя. На его мерзкую ухмылочку. Твоё время придёт, говорит он, ты себя доконаешь. Курильщики – гораздо более рефлексирующий народ, чем могут себе представить составители РКБТ. Может быть не один курящий бросил это дело, просто рассматривая пачку Red Apple, или того же Кэмела. Это конечно не касается тех долбоёбов, которые сосут свои электронные хуи. Они потеряли суть, заложенную ещё индейцами с их трубкой мира. Сигареты – это стремление человека прикоснуться к необузданному. В этих белых палочках сила китайских драконов, смерть нацистских крематориев и надежда, поддерживаемая первобытной женщиной, хранительницей очага, которую так любит вспоминать Огарёва. — Ты стал меньше зевать, — говорит мне Лера, ниточкой выпуская сигаретный дым. — Но играешь всё ещё хуёво. Она поднимается со стула и, как будто пьяной, размашистой походкой добирается до дверного проёма, стуча своими говнодавами по старым половицами. На мягком косяке с помощью своего выкидного стилета она перечёркивает вторую четвёрку вертикальных палочек. Так заключённые отсчитывают дни. Я спросил у ней об этом как то раз. Она сказала, что скоро уедет из города. Вот так просто, уже началось второе полугодие, а она валит из нашего Мухосранска. Хотя если вспомнить, кто её мама, не трудно представить, что Вере Павловне не составит хлопот пристроить свою доченьку где и когда угодно. Я сам такое видел, только в школе. Девка припёрлась прямо посередине учебного года. Долго она у нас в классе не задержалась. Лера не говорила, куда точно едет, только шутливо ответила «к праотцам». Я думал, она имела в виду к гипотетической бабушке, на землю, да и выкинул из головы. Она мотается из стороны в сторону, ковыряет стилетом мокрое от снега дерево. Я вдруг прошу у ней подержать нож. Лера даёт мне его, и я проверяю лезвие кончиком пальца, одно мгновение и на вспоротой коже надувается красный пузырёк. — Хороший ножичек, хоть вены режь, — шиплю сквозь зубы и возвращаю ей зубочистку. Теперь стоит мне помыть руки и порез даст о себе знать. Сука. Проходит ещё несколько минут и Лера достаёт из рюкзака свои «sony». Я понимаю, что сессия вот-вот закончится. — Что слушаешь? — спешно спрашиваю, невольно желая продлить нашу встречу. — Гурецкий, Симфония номер три, опус тридцать шесть. Впервые слышу о таком. Мои максимальные познания в классике – «Лунная соната» и «Времена года» Вивальди. «Лето» – эмоциональные скачки, от тишины низменных долин до вершин пылающего солнца. Страстная, как секс. Я слушаю её во время своих мысленных убийств, практики, позволяющей выпустить пар. — Третья часть – моя любимая, — продолжает Лера. — Это польская народная песня, плач матери, ищущей своего сына, убитого немцами. Она давит окурок о стол. — Мало что теперь вызывает во мне эмоции, — признаётся Ширяева. — Надо ценить такое искусство. Лера надевает наушники и больше ничего не слышит, она уходит из здания, оставляя меня одного слушать ветер, разгуливающий по мёртвым коридорам школы. Я смотрю на шахматную доску и неторопливо убираю фигуры. Выходя из ШПК, перелезая через невысокий забор, я думаю, как хорошо, что в нашем маленьком северном городке нет бомжей, испортивших бы мне всю мазу с Ширяевой. Я не знаю, почему Лера, член студсовета и дохуя успешная девчонка, проводит время со мной. Не со своими лучшими подружками, если конечно они у ней есть, а со мной, с человеком совершенно ей незнакомым. Но я правда рад этому. Теперь в моей жизни что-то изменилось. А, как всем известно, перемен требуют наши сердца.