Дом Серебристой Змеи

Темницы и камеры для заключенных располагались в затхлом душном подземелье Нордхилла. Здесь не было ни одного окна, а единственная дверь, выходящая прямо на улицу, располагалась несколькими уровнями выше и была недоступна для Гермионы. Источником света служили ярко горевшие вдоль земляного коридора факелы, не гаснущие ни днем, ни ночью. Камера, в которой заключили Гермиону, представляла собой небольшое, укрепленное деревянными балками и железными конструкциями тесное пространство, обустроенное прямо под землей. Вместо тростника каменный пол устилала грязная солома, а земляные стены за века существования Нордхилла стали твердыми и неподатливыми, как сталь. Постели в камере не было, как не было и одеяла, подушек, стульев или любой другой мебели. Гермионе приходилось спать прямо на полу, подобрав под себя как можно больше соломы. Умываться или взглянуть на себя в зеркало ей не позволяли, как и воспользоваться магией, чтобы привести себя в порядок. Грязь и пыль слоями покрывали ее кожу и одежду, и это было одной из самых худших вещей после бесконечного ожидания. Никто не приходил навестить Гермиону, но она и не ждала никого. Единственными ее гостями были стражники, неизменно приносящие ей еду дважды в день: на завтрак — пресная овсянка и ломоть хлеба, на ужин — овощная похлебка без мяса. Несколько раз Гермиона старалась заговорить с угрюмыми надзирателями, но они лишь молча оставляли ей еду, забирали грязную посуду и меняли отхожее ведро. Поскольку Гермиона больше не могла видеть дневной свет, она отсчитывала дни по приходу тюремщиков. После того, как ее только заточили в камере, она была так напугана и растеряна, что едва ли могла соображать о том, где находится и как долго здесь пробудет. Все ее мысли занимала неизбежность готовящегося ей наказания. Любой шум в коридоре звучал как приговор, она в ужасе вжималась в угол камеры каждый раз, когда очередной тюремщик приносил ей еду либо приходил менять ведро, ожидая, что ее вот-вот схватят и отправят на бесконечные пытки к озлобленным и безжалостным людям лорда Малфоя. Но время шло, а за ней так никто и не приходил, заставляя Гермиону поверить, будто она вынуждена будет провести остаток своих дней в камере под светом вечно горящего факела. Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем она начала отсчитывать дни своего заточения в подземелье. Это стало своего рода игрой — чем больше приносившихся день за днем тарелок она сможет сосчитать, тем вероятнее ее шансы на победу. Чем больше Гермиона старалась отвлечь себя от напряженного ожидания, тем упорнее ее мысли возвращались ко всем тем, кого она подвела. Бессчетное количество часов она провела за размышлениями о своих друзьях. Гарри, Рон, Джеймс, Невилл… Знали ли они, где она находится? Сообщили ли им о том, что она пыталась совершить? Если известие долетело до Хогвартса, значит, ее преподаватели тоже были в курсе. Гермиона не хотела даже думать о том, что могли подумать они о своей бывшей лучшей ученице, подававшей огромные надежды. А Гарри и Рон? Отвернутся ли они от нее, узнав, какое страшное преступление она замышляла? Поверят ли в сказанное или решат, что ее подставили? Именно у Гарри Гермиона просила помощи с зельем для леди Малфой. Должно быть, он расскажет Рону об этом, как только им сообщат, что их подругу заключили под стражу за попытку убить будущего ребенка лорда. Им ничего не останется, кроме как поверить в ужасную версию событий. Гермионе отчаянно захотелось написать друзьям, рассказать всю историю, но она не могла даже погасить чертов огонь за железными прутьями клетки с помощью своей магии, не говоря уже о том, чтобы отправить волшебное письмо. Невиллу и Джеймсу в любом случае станет известно. Если они все еще не пришли навестить ее, значит, стража попросту никого не пускает к ней. Если бы была хоть малейшая возможность ее увидеть, по крайней мере Невилл захотел бы ей воспользоваться. Или нет? Гермиона уже и сама сомневалась в том, знает ли на самом деле хоть кого-нибудь в Нордхилле. Уже не раз ей доводилось ошибаться в людях, живущих бок о бок с ней, тех, кого она считала своими друзьями. И хотя Невилл не был похож ни на кого из них, она не могла позволить себе надеяться на чью-то дружбу. Больше нет. Другое дело Джеймс. Он с самого начала подозревал Гермиону и все равно выбрал ее сторону, а она так жестоко оттолкнула его. Возможно сейчас он как никогда прежде пожалеет о словах, сказанных ей при их последнем разговоре. Гермионе хотелось плакать каждый раз при мысли об отважном рыцаре, готовом защищать ее до самого конца. Если бы она позволила ему остаться с ней, если бы доверилась, он бы наверняка разделил с ней низкие своды подземелья. Гермиона была рада, что хотя бы одно решение в ее жизни оказалось правильным, хоть и таким тяжелым. В камерах не было никого, кроме Гермионы. Задумываясь об этом каждый раз, она пыталась представить себе, что стало с Миленной. Заслужила ли она себе помилование благодаря своей верности лорду? Другого объяснения Гермиона не видела. Если подругу не поместили в одну из камер, значит, ее все-таки отпустили. Несмотря на предательство, которое раскрыло их с Нарциссой замысел, Гермиона не желала Миленне вреда. Когда бессильная злость и удушающий страх первых дней пребывания в заточении прошли, волшебница стала прокручивать в голове все события, которые привели ее в это пахнущее пылью и подгнившим сеном подземелье. Обвинить одну лишь Миленну в разоблачении тайны было глупо и несправедливо. Она оказалась меж двух огней, как и сама Гермиона, и всего лишь пыталась выжить. Хотя сама волшебница вряд ли смогла бы поступить так же, она изо всех сил старалась понять и принять выбор служанки. Бесконечные размышления в заточении подпитывали незатихающую тревогу внутри, но больше Гермионе нечем было себя занять. Она изучила каждый угол пустой камеры, куда ее бросили, толком не понимая, что хочет найти. Возможно, в ней теплилась надежда о том, что раз в замке существовали потайные ходы, то некоторые из них могли проходить и в подземелье. Это была невероятно глупая мысль, но Гермиона старалась уцепиться за любую надежду, как утопающий цепляется за соломинку, чтобы окончательно не лишиться рассудка от бесконечной череды одинаковых дней. В какой-то момент Гермиона стала осознавать, что забывает, как звучит ее собственный голос. Она принялась вслух повторять заученные наизусть тексты учебников по трансфигурации и защите от темных искусств, но стоило ей произнести любое заклинание, как оковы мгновенно отзывались характерным покалыванием, как бы напоминая, что она не сможет воспользоваться магией. Гермиона стала вспоминать старые сказки Барда Бидля, которые она читала, когда была маленькой. Она старалась вспомнить даже содержание учебника по истории магии — самой скучной и унылой дисциплине в Хогвартсе. Ее мозг работал без устали, стараясь сохранить остатки медленно истощавшегося под натиском мрачных стен здравомыслия. На десятый день по подсчетам Гермионы в подземелье вошел Драко. Волшебница испуганно вскочила на ноги и вжалась спиной в стену. Сердце гулким эхом отдавалось в ушах, когда Малфой остановился прямо перед входом в клетку. Гермиона знала, что рано или поздно этот день наступит, и все же оказалась не готова расстаться с тесными стенами своей камеры. Она была уверена, что Драко пришел для того, чтобы сопроводить ее на суд, где должна была решиться ее судьба. Но он лишь молча стоял и смотрел на нее безо всякого выражения на лице. Когда инстинктивный страх от неожиданного появления Малфоя притупился, Гермиона вдруг поняла, что он пришел один и без оружия. Если бы настало время выносить ей приговор, он бы наверняка прихватил с собой стражу или хотя бы какое-либо средство устрашения. Нет, он не собирался освобождать ее или убивать. Цель его визита оставалась загадкой, поскольку Драко лишь молча сверлил ее взглядом. Внезапно кандалы на руках Гермионы оживились и начали жалить внутреннюю сторону ее запястий. Она зашипела от боли, встряхнув цепью, и недоуменно уставилась на покрасневшую кожу вокруг железных наручников. Она ведь не произносила никаких магических формул… Или все же произнесла, но мысленно? Звук удаляющихся по каменному полу шагов прервал размышления Гермионы. Она подошла к прутьям клетки, стараясь заглянуть за поворот, где только что мелькнул черный подол плаща. Какая-то прерванная мысль вибрировала на краю ее сознания, что-то важное, что касалось кандалов, но она не могла вспомнить, что именно. Драко ушел, ни сказав ни слова. Его появление заставило утихшую ненадолго тревогу и страх в Гермионе обрушиться на нее с новой силой. Она больше не могла пользоваться отвлекающими маневрами, которые помогали ей переживать каждый новый день. Вместо этого ее мозг судорожно придумывал все новые пытки и всевозможные наказания, которым она могла подвергнуться. Гермиона непрерывно металась из одного угла камеры в другой, не в силах замедлиться или остановиться. Она старалась вспомнить похожие прецеденты в истории Великих Домов Дриаргоса, когда волшебника обвиняли в покушении на убийство или измене, но в голову лезли одни лишь казни и пытки. По всем законам Севера она считалось изменницей и должна была быть приговорена к смертной казни. Перестав считать дни, Гермиона лишила свой разум единственной оставшейся точки опоры. Она не могла больше есть и спать, каждую минуту, проведенную в камере, ее душили мысли о неминуемой кончине. Она периодически забывала о кандалах вокруг ее запястий, в порыве неконтролируемого страха бросая в стены камеры заклятия, так и не слетавшие с ее пальцев. Вспыхивавшая жгучая боль возвращала ее разум обратно, приводила в чувства, и она стала держаться этой боли, боясь окончательно потерять рассудок. Каждый раз, чувствуя нарастающую внутри панику, сковывавшую и лишающую ее права сделать вздох, она забивалась в угол и из последних сил шептала первые попавшиеся заклятия, пока боль не заставляла ее дыхание выровняться. Стража стала побаиваться заходить к ней в камеру, глядя на нее, как на окончательно спятившую. Но Гермиона боялась их гораздо больше. Каждый раз, слыша эхо шагов в коридоре, ее сердце готово было остановиться. Воображение под влиянием недостатка сна рисовало ей леденящие душу картины, в которых убитый ею Вильям Стоутон появлялся у выхода из ее темницы с огромным железным топором наготове. Иногда он приносил с собой окровавленный мешок и бросал его к ногам Гермионы, заявляя, что внутри она обнаружит убитое ею дитя Малфоев — ее кровавый «трофей». Она плакала и говорила, что не хотела всего этого. Когда видение исчезало, она заставляла кандалы жалить ее руки до тех пор, пока, обессиленная, не валилась на пол, едва не теряя сознание. В эти редкие моменты ей удавалось поспать несколько часов, прежде чем вновь окунуться в череду кошмаров наяву. Гермиона не знала, сколько точно дней прошло с момента посещения Драко. Для нее время потеряло свой смысл, она перестала видеть разницу между сном и действительностью, в ее реальности существовала лишь тьма, полная кошмарных видений, бесконечный неконтролируемый страх и неизменно следующая за ним боль. Она лежала на соломе, прижавшись щекой к холодному полу, когда услышала шаги за решеткой камеры. Гермиона мысленно произнесла заклятие «Протего», почувствовав привычный болезненный укол в запястье правой руки. Это стало своего рода ритуалом — слыша шаги, она призывала магию, а вместе с ней и боль. Если шаги не исчезали, значит, прошло еще приблизительно двенадцать часов ее заточения, и тюремщик принес ей воду и еду. Шаги остановились перед входом в камеру, но Гермиона не шевельнулась. Она видела тяжелые кожаные ботинки за решеткой, вдохнула, стараясь уловить запах еды, но ощутила лишь аромат мыла со смесью терпкого лошадиного пота, вызвавший смутные воспоминания на задворках ее сознания. Но это были не ее воспоминания, они принадлежали другой Гермионе. Гермиона в камере никогда не держала в руках настоящего мыла, ей никогда не приходилось видеть живую лошадь. — Гермиона… — смутно знакомый бархатистый голос из далекого прошлого пробудил забытые воспоминания в сознании волшебницы. Она приподнялась на локтях, стараясь разглядеть лицо мужчины, застывшего перед клеткой, но факел за его спиной беспощадно слепил глаза. — Джеймс? — Гермиона с трудом узнала свой охрипший, слабый голос. Имя вырвалось само собой, инстинктивно. Она все еще не могла разглядеть лицо мужчины. — Что с тобой… — голос оборвался, не закончив. Поднявшись на нетвердые ноги, Гермиона медленно двинулась к прутьям решетки. Она осторожно остановилась чуть сбоку от тайного гостя, заставляя его повернуть голову и наконец имея возможность рассмотреть его лицо. — Джеймс! — всхлипнула Гермиона, ее голос сорвался. Она обхватила руками прутья решетки, едва не падая от внезапного облегчения. — Это правда ты? Ты настоящий? Рыцарь стоял неподвижно, разглядывая волшебницу безучастным взглядом, в котором отражался едва заметный отблеск боли. — Я обещал держаться от тебя подальше. По щекам Гермионы катились слезы, из-за которых она едва могла разглядеть друга, и все же было несказанно приятно чувствовать, что он рядом, слышать его голос. — Когда мне сказали, что ты пыталась сделать… Гермиона подошла немного ближе и попыталась протянуть руку к Джеймсу, но цепь между браслетов на ее руках зацепилась за решетку, заставив ее ладонь замереть в воздухе. Рыцарь увидел это и сделал шаг назад, заставляя сердце Гермионы болезненно сжаться. — Мне не следовало приходить, — сказал Джеймс, сжимая губы в плотную линию. Он старательно отводил взгляд от Гермионы. — Но я не мог не спросить — зачем? Она не могла сказать. Даже сейчас, слабая и беззащитная, лишившаяся всего до последней капли, она все еще не могла назвать причину, которая заставила ее поступить именно так. Она не помнила, почему так важно было сохранить тайну, но знала, что поступить по-другому было нельзя. — Джеймс… — прошептала Гермиона, глотая слезы. — Прости меня. Прости, я не могу сказать. — Они казнили Миленну. — Что? — Гермиона отпрянула от решетки, изумленно распахнув глаза. Воспоминания медленно возвращались к ней, жаля ее череп изнутри хуже волшебных кандалов на запястьях. — Сразу после того, как тебя схватили, — подтвердил Каннингем. — Суда не было. Она призналась во всем, и лорд вынес приговор. — Нет, он обещал ее помиловать… — Помиловать за измену? — Джеймс горько усмехнулся. — Это Север, Гермиона. Здесь не дают второго шанса. Словно что-то рушилось внутри Гермионы, распадаясь на части. Она ухватилась за решетку, прикрывая глаза и стараясь осознать смысл сказанного. — Тебя тоже казнят, — помедлив, произнес Джеймс. Его голос был пропитан болью и сожалением. — Завтра, в полдень. Невидящим взглядом Гермиона уставилась на рыцаря. Вот оно — то, чего она так долго ждала, приговор, мрачное предчувствие которого едва не свело ее с ума. Глубоко в душе она знала, что этим все и кончится. Все последние дни она провела в страхе и напряжении, борясь со своим разумом, истощая и изматывая себя, пока наконец ее самые худшие опасения не подтвердились. Принять неизбежность собственной смерти оказалось проще, чем день за днем гадать, что ждет ее дальше. — Хорошо, — произнесла Гермиона, мысленно содрогнувшись от безжизненности звучания своего голоса. — Гермиона! — с горькой злобой воскликнул сир Каннингем, хватаясь руками за прутья решетки. — Да что с тобой, в конце концов? Я ведь знаю, что ты не могла это сделать! Тебя заставили? Кто-то из людей Блэка добрался до тебя и вынудил приготовить это зелье? — Я бы никогда не стала служить Блэку! — жестко отчеканила Гермиона, чувствуя внезапный прилив сил. — Что ты скрываешь? — Моя судьба уже решена. Не имеет значения, какие у меня были причины. Это ничего не изменит. — Ты права, это ничего не изменит, — злобно пробормотал рыцарь. — Твой план провалился. Ты не смогла убить ребенка лорда. И тем не менее ты готова скорее умереть, чем раскрыть тайну, которая заставила тебя пойти на этот ужасный поступок. — Ты не понимаешь. Я умру в любом случае. Ты сам сказал, на Севере не прощают измен. Но я не посмею больше никому навредить. — Кого ты защищаешь? — Уходи, Джеймс. Развернувшись, рыцарь в приливе ярости сорвал со стены факел и со всей силы бросил его на пол. Древко преломилось, а огонь померк, отливая холодным синим цветом. Некоторое время она еще могла слышать тяжелое дыхание Джеймса в полумраке, видеть его силуэт, напряженно застывший у черной земляной стены. Она ушла глубже в камеру, боясь совершить ошибку и поддаться мимолетному искушению. — Твоя жертва бессмысленна. О ней никто не узнает. Твоя имя навсегда останется в памяти людей, как имя убийцы. Опустившись на пол, Гермиона уткнулась лицом в поджатые к груди колени. Она едва сдерживалась, чтобы не закричать, ведь все, что говорил Джеймс, уже было ей известно. У нее никогда не было выбора, несмотря на то, что Нарцисса дала ей возможность думать иначе. Если бы Гермиона отказалась, ее наверняка обвинили бы в другом преступлении, и она все равно закончила бы свои дни в этой душной темной камере, как и грозилась леди Малфой. Нарцисса втянула их обеих в эту опасную игру, заставила Гермиону поверить, будто она совершает доброе дело, а затем бросила, оставив умирать в одиночестве. От бессильной ярости волшебница ударила кулаком по каменному полу. Лучше бы леди Малфой просто приказала ей сварить зелье, может быть тогда Гермиона не смогла бы привязаться к ней и не чувствовала бы ответственность за то, что не смогла ей помочь, может, волшебница смогла бы все рассказать Джеймсу, и умирать было бы проще. Гермиона почувствовала глубокую, жгучую ненависть к Нарциссе, и все же понимала, что останется ей преданна до конца. Нарцисса будет жить и будет знать, что Гермиона до последнего вздоха пыталась защитить ее.