Дом Серебристой Змеи

Приглушенные голоса доносились до Гермионы сквозь жаркую пелену сна, полного кошмарных образов и картин. Она изо всех сил пыталась вырваться к свету, чувствуя, как что-то упрямо тащит ее вниз, в вереницу мучений и бесконечной удушающей тьмы. С трудом приподняв налитые свинцом веки, Гермиона на мгновение ослепла от яркости окружающего мира. Зрение возвращалось к ней медленно. Сначала перед глазами мелькали блики — огненно-рыжие, зеленые, черные и красные пятна, окруженные бледным свечением, постепенно принимавшие очертания темно-зеленого полога над ее постелью с двумя склонившимися над ней фигурами молодых людей. — Она приходит в себя. — Тише, Гермиона, не торопись. Ты еще слишком слаба. Звуки казались приглушенными, словно она находилась под водой. Попытавшись пошевелиться, Гермиона внезапно поняла, что практически не чувствует конечностей. Сердце забилось чаще, разгоняя по каждой клеточке тела жгучие приливы паники. Казалось, весь воздух в комнате сжался в маленький шар вокруг нее, она тяжело и быстро дышала, оглядываясь по сторонам, словно безумная. — Гермиона, ты должна успокоиться! Резкая боль пронзила горло, когда Гермиона попыталась издать малейший звук. Темная волна страха заливала ее сознание подобно цунами, и она была не в силах остановить ее. Очень медленно чувствительность возвращалась к неподвижным конечностям, наполняя их едва ощутимой, ненадежной силой. Гермиона постаралась опереться на руки, но они лишь безнадежно соскальзывали с гладкой ткани влажной от пота простыни. — Гермиона! Вздрогнув от оглушающе громкого голоса, Гермиона подняла испуганные глаза на лицо, находившееся в опасной близости к ней. Потребовалось несколько мгновений прежде, чем память вернулась к ней, и она смогла узнать бледную россыпь веснушек на носу и щеках и рыжие, как пламя огня, волосы. — Рон… — попыталась выговорить Гермиона, когда острая режущая боль перехватила горло, заставив ее болезненно зажмуриться. — Не говори, твои голосовые связки повреждены, — послышался другой голос, где-то слева от постели. Повернув голову, Гермиона увидела беспорядочно торчащие в разные стороны волосы Гарри на фоне бледного света окна. Тепло облегчения захлестнуло ее, позволяя скованным мышцам тела расслабиться. Вопреки предостережению, она хотела что-то сказать, но из воспаленного горла вырвался лишь глухой неразборчивый звук, сопровождаемый очередной вспышкой боли. — Мы пытались восстановить твои связки с помощью заклинания, но ты начала задыхаться, — произнес Рон, и кончики его ушей слегка покраснели. — Пришлось ограничиться отварами полыни и тысячелистника. С кожей было попроще. Гермиона неуверенно протянула руку к шее, и кончики пальцев коснулись слегка влажного лоскута ткани. — Компресс из снега, — ответил Рон на молчаливый вопрос в глазах подруги. — Бадьян затянул рану, но шрам все равно останется. Снег помог избавиться от отека. Это Гарри придумал. Знаю, если бы на нашем месте была ты, все выглядело бы куда лучше… Схватив Рона за руку, Гермиона прервала его спутанные оправдания. Они сделали для нее гораздо больше, чем она могла просить. Глаза защипало от слез облегчения и благодарности. Гермиона постаралась выдавить из себя улыбку, хотя она и получилась вымученной и слегка натянутой. — Малфой спас тебя, — подал голос Гарри, отошедший к окну. На его темно-бордовом камзоле сверкали золотистые нити вышитого на груди льва Хогвартса. — Младший. Когда ты уже… Гарри осекся, тяжело сглотнув. Было видно, как трудно ему вспоминать события казни. Гермиона почувствовала, будто веревка вновь впивается в нежную кожу на шее, перехватывая дыхание. Ей стоило огромных трудов не позволить панике сжаться вокруг нее тесным кругом. — Когда ты перестала двигаться… — Гарри вновь запнулся, опуская взгляд на носки своих сапог. — Мы думали, что все кончено. Но тут Малфой перерубил веревку, и ты начала дышать. Никто не знает, зачем он это сделал. Мы видели, что его отец не ожидал такого. Конечно, потом лорд сказал, что тебе даровано помилование, чтобы все подумали, будто так и было запланировано. «Долг уплачен». Перед глазами всплыл черный развевающийся на ветру плащ, мелькнувший у лица за мгновение до забвения, и холодный отблеск стали в руке Драко. Долг уплачен. Он сказал это, когда перерубил веревку, так, чтобы его слышала одна Гермиона. Она вспомнила ту ночь, когда Драко в бреду от полученной травмы и лихорадки заявил, будто он в долгу перед ней за спасение его жизни. Гермиона никогда не воспринимала эти слова всерьез. Она даже не надеялась, что он вспомнит ту ночь. Но Драко никогда не забывал. Однажды он уже спас Гермиону, когда она едва не погибла от руки наемного убийцы в Хардоне. И все же, видимо, он посчитал это недостаточной платой. Чтобы вернуть долг, он пошел наперекор отцу. Но зачем? Драко не создавал впечатление человека, которого волновали такие мелочи, как честь. За то, что Гермиона собиралась сделать с его матерью, он мог бы задушить ее собственными руками. И все же… Он преодолел свою ненависть к ней, ослушался отца и спас ее. Неужели он сделал это, чтобы отплатить ей за спасение своей жизни? Предположение показалось Гермионе до крайности глупым. У нее возникло явное чувство, что она что-то упускает, какая-то деталь картины остается скрытой, из-за чего она не могла дать логическое объяснение всему происходящему. Рон, бледный как полотно, неподвижно сидел на краю кровати. Гермиона все еще сжимала его теплую сильную руку, боясь, что, стоит ей отпустить его, как все это окажется иллюзией, приятным сном, и она вновь проснется в своей душной затхлой камере в подземелье Нордхилла. — Гермиона, — начал Гарри, подходя ближе к ее кровати. — Что бы ни случилось, мы с Роном всегда будем на твоей стороне, но мы должны знать… — Гарри! — резко оборвал друга Рон. — Сейчас не время! Ты же видишь, она еще слишком слаба. Несколько минут Гарри напряженно сверлил взглядом Рона, как будто решая, стоит ли его нетерпение ссоры с лучшим другом. Гермиона инстинктивно вжалась в постель. Она знала, какой вопрос он хотел задать. Наверняка им рассказали, по какой причине лорд приговорил ее к смерти. К тому же она сама просила у Гарри помощи с зельем. Друзья имели все основания подозревать ее в чудовищном злодеянии. И, тем не менее, их недоверие ощущалось как лезвие ножа, скребущее по самой поверхности сердца. — Ладно, — согласился Гарри, переводя взгляд на Гермиону. — Ты должна отдыхать и набираться сил. Нам позволено пробыть здесь еще несколько дней, пока ты окончательно не встанешь на ноги. — Дамблдор здесь, — внезапно произнес Рон. Увидев, как расширились от удивления глаза Гермионы, он поспешил продолжить: — Он добивался, чтобы лорд Малфой освободил тебя от обязанностей и позволил вернуться в Хогвартс. Взамен предлагал отправить другого волшебника. Но лорд отказался. Гермиона в замешательстве переводила взгляд с Рона на Гарри и обратно. В тех редких случаях, когда волшебникам предъявлялись обвинения в каких-либо преступлениях, на суде обязательно присутствовал представитель Совета в качестве стороны защиты и наблюдателя за законностью приговора. Но Гермиона и подумать не могла, что на ее казнь прибудет сам глава Хогвартса, да еще в сопровождении ее лучших друзей. Но почему лорд Малфой отказался заменить ее? Ведь он считал, что она собиралась навредить его жене. Логичнее было бы отправить Гермиону в Хогвартс. Если только не… Если только он не решил, что Гермионе известно что-то такое, о чем не должны знать другие. В таком случае у него два варианта: либо добиться безусловной верности Гермионы, либо постараться убить ее снова. Волшебница почувствовала, как страх сжимает ее воспаленное горло стальными тисками. С этого момента у нее больше не было права на ошибку. Ей не простят ни одного промаха, не допустят неповиновения или самовольничества. Лорд Малфой сам сказал, что стоит проявить милость к врагу один раз — и он попытается нанести удар снова. Это правило касалось их обоих теперь. Он всегда будет настороже, будет следить за ней днем и ночью, ожидая предательства. Единственный шанс Гермионы выжить — доказать ему, что она усвоила урок. Быть преданной и покорной, выполнять все приказы, служить лорду до конца своих дней. Тихий стук в дверь прервал мрачную тишину, воцарившуюся в комнате. Гермиона боязливо взглянула на дверь, сильнее укутываясь в одеяло. Ей казалось, что она уже никогда не сможет избавиться от жуткого холода, дрожью скользящего вдоль всего ее тела. Рон встал с постели и подошел к двери, кинув на Гарри странный многозначительный взгляд. Он отворил ее, мгновение вглядывался в невидимого для Гермионы гостя, после чего молча отступил в сторону. На пороге показался высокий худой мужчина в длинной синей мантии, переливающейся украшавшей ее серебристой россыпью звезд. Его длинная белоснежная борода закрывала большую часть туловища, водруженный на голову темно-синий колпак слегка накренился вбок. Ярко-голубые глаза за стеклами очков-половинок, съехавших на кончик крючковатого носа, с интересом оглядывали комнату. — Сколько бы лет не прошло, сколько бы эпох не сменилось, а Великий Дом Малфоев никогда не изменит своему врожденному стремлению к изяществу и роскоши, — подытожил Дамблдор. Его взгляд остановился на Гарри, сидящем на краешке постели, переметнулся к Рону, все еще стоящему у двери. — Надеюсь, я не помешал? — Нет, профессор, — нашелся Гарри, вскакивая с постели. — Мы как раз говорили о вас. — В самом деле? — Что слышно от лорда Малфоя? Он отпустит Гермиону в Хогвартс? — подал голос Рон. Дамблдор на секунду задумался. — Боюсь, что нет, — мягко сказал он, поворачивая полные сочувствия глаза на Гермиону. — Но почему? — не унимался Рон. — Думаю, мне следует обсудить это с мисс Грейнджер наедине, — осторожно произнес Дамблдор. На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина, прерываемая тихим потрескиванием пламени в очаге. Гарри первым сообразил, к чему ведет профессор, и стремительно двинулся в сторону двери: — Мы с Роном как раз собирались уходить. — Вообще-то… — начал Рон, но не успел закончить из-за быстрого и крепкого удара под ребра, нанесенного подбежавшим к нему другом. — Ты ведь не забыл, что Гермионе нужен отдых и покой, а, Рон? — еще больше наседая на друга, продолжал Гарри. — Но… — вновь попытался возразить Рон, пока нога Гарри случайно не соскользнула на носок его ботинка, придавив пальцы. Профессор с нескрываемым интересом наблюдал за развернувшейся у двери сценой. — Прошу прощения, я услышал голоса за дверью и подумал, что мисс Грейнджер уже лучше, — растерянно проговорил Дамблдор, переводя взгляд на Гермиону. — Я могу зайти в другой раз, когда вы отдохнете и наберетесь сил. — Нет… — едва выдавила из себя Гермиона, с трудом усаживаясь на подушки в постели. Ее горло словно резали лезвиями изнутри, а голос казался хриплым и чужим. — Я… в… порядке. Дамблдор одарил ее снисходительным взглядом. За его спиной Рон злобно нахмурился, потирая ушибленный бок, а Гарри продолжал подталкивать его к двери. — Мы зайдем позже и принесем «Сон без сновидений». Быстро улыбнувшись и кивнув, Гермиона проводила друзей взглядом, пока за ними не захлопнулась дверь. Снисхождение и сочувствие на лице Дамблдора сменилось чем-то, поразительно напоминавшим разочарование, и волшебница виновато опустила голову, но тут же пожалела о своем решении — компресс пережал горло, вызывая новую вспышку боли на едва заживший коже. Выпрямив шею, Гермиона увидела, как Дамблдор тихо подходит к закрытой двери и кладет на нее бледную руку с длинными пальцами и просвечивающимися сквозь кожу бугорками вен. Воздух в комнате слегка заискрился от пронзившего его сложного защитного заклинания. Гермиона с удивлением уставилась на Дамблдора, пытаясь понять причину, по которой он решил использовать столь сильную магию. — Вам налить воды, мисс Грейнджер? — заботливо поинтересовался Дамблдор, игнорируя ее подозрительный взгляд. — Если бы я проспал двое суток, то наверняка испытывал бы ужаснейшую жажду. Не дожидаясь ответа, профессор подошел к буфету и достал оттуда серебристый кубок с наложенным на него заклинанием, отталкивающим пыль. Такие заклинания окружали практические все вещи в комнате Гермионы с тех пор, как она впервые оказалась в Нордхилле. Она сделала это скорее по привычке, чем из острой необходимости — в ее покоях, как и во всем прочем замке, периодически убирались слуги. От журчания наливаемой из графина воды Гермиона почувствовала, как в горле задвигались тысячи маленьких острых иголок. Дамблдор подал ей кубок, и она жадно накинулась на содержимое, ощущая приятную прохладу, скользящую вдоль воспаленных тканей глотки. Но ее торопливость заставила горло судорожно сжаться, и Гермиона тяжело закашлялась, едва сдерживая слезы от пронзительной рвущей боли. — Не торопитесь, мисс Грейнджер, — Дамблдор осторожно провел в воздухе направленными на волшебницу пальцами, и она почувствовала, как мышцы ее горла расслабляются, а боль немного стихает. — Спасибо, — с трудом проговорила Гермиона, отставляя кубок на тумбочку у кровати. — Не стоит благодарить меня, — мягко произнес профессор. — Это меньшее, чем я могу загладить свою вину перед тобой, Гермиона. Могу я назвать тебя Гермионой? Изумленно уставившись на мужчину, волшебница медленно кивнула. — Вину? — прохрипела она. — Именно, — кивнул Дамблдор. — Я очень виноват перед тобой, Гермиона. Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Я не стану пытаться изменить этого предстоящим разговором. — За что я должна вас ненавидеть? — Это из-за меня ты попала в Нордхилл. Откровение профессора не стало для Гермионы новостью. Дамблдор был Верховным волшебником Совета Чародеев. То, что он приложил руку к отправке Гермионы на Север, не было чем-то исключительным. Она никогда не винила Совет в том, что ей пришлось пережить в стенах Нордхилла, ведь большей частью именно ее неразумные поступки приводили к трагическому финалу. — Нордхилл не так плох, каким может показаться с первого взгляда, — заметила Гермиона. Она старалась говорить тихо и медленно, игнорируя болезненную вибрацию в голосовых связках. Дамблдор добродушно усмехнулся. — Весьма необычное замечание, учитывая, что тебя едва не казнили в этих стенах. Гермиона вздрогнула от упоминания о наказании. Она смущенно опустила голову, но резкая боль вдоль линии поперек горла заставила ее вновь выпрямиться. — Возможно я просто оказалась недостаточно умна. — Не стоит скромничать, Гермиона. Ты ведь и сама прекрасно знаешь, что была лучшей на курсе. — То было в Хогвартсе, — упрямилась волшебница. — Здесь все по-другому. — Ты права, — согласился Дамблдор. — Недостаточно просто быть умной, чтобы служить лорду Малфою. Север не терпит слабых и трусливых. Именно поэтому было решено отправить тебя, а не кого-либо другого. — Я не понимаю, профессор. — Гермиона нахмурилась. — Я была хорошей ученицей, но это все. Больше во мне ничего нет. Дамблдор хмыкнул. На его лице проскользнула мимолетная усмешка. — Ты никогда не задумывалась о том, почему тебе было так просто привыкнуть к Северу? — Это вовсе не было просто, — возразила Гермиона. — Ты так думаешь? — Дамблдор вскинул седую бровь, внимательно вглядываясь в волшебницу. Гермиона задумалась. Когда она только приехала в Нордхилл, ей казалось, что она никогда не привыкнет к промозглым ветрам и постоянному снегу, но постепенно это стало неотъемлемой частью ее жизни. Она научилась с легкостью переносить холод, знала, как одеваться так, чтобы каждая часть ее тела сохраняла максимум тепла, хотя никогда прежде этого не делала. Мягкие зимы в Хогвартсе никогда не вынуждали ее так тщательно заботиться о своем одеянии. Гермиона никогда не применяла согревающие заклятия на частях своей одежды и, тем не менее, никогда не замерзала, находясь долгое время на улице. — Я говорю не о погодных условиях, хотя и они, думаю, не вызвали у тебя тех затруднений, которые ты ожидала, — словно читая ее мысли, сказал Дамблдор. Вздрогнув, Гермиона подозрительно взглянула на профессора. — Мне трудно было найти взаимопонимание с северянами, если вы об этом, — осторожно сказала она. — А сейчас… думаю, у меня не осталось ни единой возможности это сделать. — Почему ты так уверена? — Они видят во мне опасность. Предателя. Грязнокровку. — Местный народ никогда не отличался легкостью нравов, — хмыкнув, заметил Дамблдор. — И их можно понять. Всю свою жизнь они сражаются за право на выживание, в то время как в других более теплых краях людям достаточно работать и пожинать плоды своих трудов. Голод, войны и долгие зимы сделали северян такими, какими мы знаем их сейчас. — Они жестокие и беспощадные, — глотая слезы, сказала Гермиона. Она вспомнила Стену наказаний в Хардоне. Независимо от тяжести преступления виновника отправляли в клетку, одарив перед этим побоями и тяжелыми увечьями. — Но ты их понимаешь, — продолжил Дамблдор. — Ты не принимаешь их методы, но глубоко внутри понимаешь, почему они поступают так, а не иначе. Их мировоззрение не чуждо тебе, не так ли? Гермиона сжалась под проницательным взглядом Дамблдора. Она знала, что он прав, но отчего-то ей было стыдно это признавать, хотя профессор и не имел привычки осуждать людей за различие мнений. Гермиона чувствовала, что он подводил ее к чему-то. Дамблдор собирался рассказать ей что-то очень важное, именно поэтому он наложил мощные защитные чары на комнату. — Что вы хотите сказать, профессор? — Гермиона подозрительно взглянула на мужчину. В глубине души она догадывалась, какой будет ответ. Она должна была его услышать из уст Дамблдора, даже если не хотела. — Ты уже жила на Севере, Гермиона, — тихо произнес профессор. — Просто ты этого не помнишь. Словно кто-то выбил весь воздух из груди Гермионы. Она почувствовала, как предательские слезы застилают глаза мутной пеленой, и быстро смахнула их рукой. — Нет, — уверена произнесла она. — Нет, вы лжете. — Ты родилась и выросла на Севере, — продолжал Дамблдор. Каждое его слово ощущалось как пощечина. — Нет! — выкрикнула Гермиона, и ее горло тут же отозвалось острой болью. Она прижала руку к практически высохшему компрессу, как будто это могло унять раскаленные ножи, режущие ее глотку изнутри. — Мне жаль, что я не могу вернуть тебе утерянные воспоминания. Возможно, так будет даже проще для тебя. — Вы говорите о моих родителях, да? — не в силах больше сдерживать слезы, почти простонала Гермиона. — Они мертвы, не так ли? Дамблдор лишь молча опустил глаза. Гермиона зажмурилась и тихо заплакала, прижимая к груди край одеяла. Всю свою жизнь она мечтала узнать правду о своих родителях, хотя и подозревала, какой болезненной она будет. Но сейчас, когда ей все же открылись события из ее прошлого, она мечтала лишь о том, чтобы повернуть время вспять и попросить Дамблдора не говорить ей ничего. Пустота в груди начала увеличиваться, ломая защитные барьеры, которые Гермиона так старательно возводила годами. Только сейчас она поняла, что всю свою жизнь неосознанно надеялась на то, что где-то в мире живут ее мама и папа, что она не одна. Ей хотелось верить, что однажды они обязательно встретятся, и Гермиона, забыв все обиды, сможет наконец пережить ту боль, что ей причинило их расставание. Но у нее жестоко отняли даже эту глупую надежду, заставив почувствовать себя маленькой и одинокой перед лицом целого мира. — Зачем вы рассказали мне это, профессор? — спросила Гермиона безжизненным голосом, утирая слезы тыльной стороной ладони. — Я подумал, что ты заслуживаешь знать. Очень трудно жить в мире, где для тебя нет места. — Вы думаете, что мое место здесь? — Твое место там, где в тебе нуждаются. — Лорд Малфой не нуждается во мне, — горько усмехнулась Гермиона. — Я — лишь оружие в его руках, напоминание о его власти. С моей помощью он пытается спровоцировать своих врагов показать свое истинное лицо, чтобы потом уничтожить. — Думаю, ты права, — заметил Дамблдор, задумчиво причмокнув губами. — Но я говорил не о Люциусе. Гермиона напряженно замерла. Леди Малфой нуждалась в ее помощи, и волшебница едва не рассталась с жизнью, стараясь ее оказать. Неужели Дамблдору известно об этом? Разве он мог знать, что она вовсе не собиралась навредить Нарциссе, а лишь хотела ее защитить? Гермиона осторожно взглянула в доброе морщинистое лицо профессора. — Не думаю, что я смогу помочь кому-либо, — ответила волшебница. — Не после того, что случилось. Дамблдор встал с постели и задумчиво подошел к окну. Снаружи доносились жалостливые завывания ветра, яростно хлопающего ставнями. — Вы так и не сказали, почему лорд Малфой отказался от замены волшебника, — напомнила Гермиона, не дожидаясь ответа. Она не вынесла бы еще больше проповедей о своей внутренний силе и храбрости. Она не была такой, какой ее видел Дамблдор. Она была слабой и напуганной, беспомощной, загнанной в клетку. — Я думаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос, Гермиона, — загадочно ответил Дамблдор, отворачиваясь от окна. — Прямо сейчас Люциус не сможет найти никого преданнее тебя во всем Дриаргосе. — Я не преданна ему, — возразила Гермиону, чувствуя, как учащается пульс от одного упоминания имени лорда. — Но ты боишься, — заметил Дамблдор. — Этого достаточно. Как только выйдешь за пределы этой комнаты, ты станешь самым верным слугой лорда Малфоя. Это единственный шанс сохранить тебе жизнь. Я не смогу помочь. По всем законам Севера тебе полагается быть мертвой, но ты жива. Только по милости лорда. Если он усомнится в тебе хотя бы на мгновение, ты погибнешь. Гермиона инстинктивно вжалась в обложенную подушками спинку кровати, чувствуя, как ее бросает то в жар, то в холод. Ей хотелось броситься в ноги Дамблдору и умолять, чтобы он забрал ее подальше от этого страшного места. Она готова была сделать что угодно, сказать что угодно, лишь бы оказаться в безопасности, но Гермиона понимала, что мольбами и истериками ничего не добьется. Профессор был прав. Он ничем не может ей помочь. — То же самое произошло с Томом Реддлом? — неожиданно для себя самой спросила Гермиона. Смятение и мимолетный страх отразился на лице Дамблдора. Он растерянно взглянул на Гермиону, будто видел ее впервые. — Том никогда не был на твоем месте, — ответил Дамблдор холодным тоном. — Он был слишком тщеславен и самоуверен. Это и погубило его. Тряхнув головой, будто прогоняя неприятный образ, Дамблдор решительно двинулся к двери. — Я не хотела никому навредить, — тихо произнесла Гермиона ему вслед. Отчего-то казалось очень важным сказать это ее бывшему преподавателю. Дамблдор обернулся. Его глаза вновь потеплели, хотя на лице не было и тени улыбки. — Я никогда не сомневался в этом, мисс Грейнджер. И мужчина удалился, плотно прикрыв за собой дверь.