Дом Серебристой Змеи

Когда палец Гермионы принялся тонким слоем наносить заживляющую мазь на рану, Драко зашипел. Она отпрянула, но уже в следующее мгновение отдернула себя и вернулась к работе, игнорируя его болезненные гримасы и тихую ругань. Она знала, что Малфой большей частью симулирует боль, ведь ему доводилось справляться с увечьями посерьезнее, но каждый резкий вздох или судорожное дергание уголка губ заставляли ее руку дрожать, отчего внутри медленно вздымалась волна раздражения. Гермиона покинула покои леди Малфой как раз в тот момент, когда разъяренные и взвинченные рыцари уже успели наградить друг друга несколькими крепкими ударами и собирались переходить к сражению на мечах, хотя вряд ли хоть один из них в самом деле хотел убить другого. Накаленные до предела нервы волшебницы не выдержали — она не стала разбираться, кто затеял драку, а кто представлял мирную сторону, и метнула в Драко заклятие, отбросившее его к самой лестнице. Джеймс, упорно не замечавший ее за застелившей глаза пеленой ненависти, начал двигаться в сторону противника, по пути обнажая оружие, но Гермиона пустила ему под ноги волшебную молнию. Раздался громкий треск, ослепительная белая вспышка взорвалась у самых ботинок Джеймса, заставляя его отскочить и изумленно уставиться на волшебницу. В месте, где заклинание встретило свою цель, образовалась выбоина размером с кулак, и Гермиона смутно подумала, что если бы рыцарь не отреагировал на звук и свет, то наверняка остался бы без пальцев на одной ноге. Одарив обоих мужчин свирепым взглядом, Гермиона молча двинулась к лестнице. Драко едва успел откатиться, когда она в ярости пронеслась мимо и устремилась вниз. Он быстро поднялся и последовал за ней. И теперь, сидя в ее покоях, он выглядел весьма скверным образом: рассеченная бровь, красно-бордовый кровоподтек на скуле и подбородке; на виске волосы пропитались кровью, хотя раны видно не было. Гермиона непрестанно хмурилась и плотно сжимала губы в попытке сдержать усиливающуюся злобу, в какой-то момент даже хотела выгнать Драко, напомнив ему, что она не лекарка и не обязана заниматься лечением, но мысль о том, что он почти наверняка не обратится за помощью, заставляла ее продолжать его исцеление. Когда Драко в очередной раз болезненно зашипел, она не выдержала: — Когда я разрезала тебе руку во время тренировки, ты и глазом не моргнул. А теперь теряешь сознание от небольшой царапины? — Кажется, в тот раз ты была осторожнее, — заметил Драко с сухим смешком, но не отодвинулся, позволяя Гермионе до конца распределить мазь вдоль раны. — Только потому, что того требовала твоя травма, — серьезно ответила Гермиона. Она изо всех сил старалась сосредоточиться на ссадинах и ушибах Драко, но близость его тела, возможность касаться его лица то и дело сбивали ее. Она видела, что Драко внимательно наблюдает за ней — не за ее действиями, а, скорее, изучает ее лицо и шею — и время от времени вспыхивала, когда их глаза встречались. Гермионе казалось, будто его взгляд ощупывает ее кожу, и от этого ощущения дрожь распространялась по всему телу. — Из тебя вышел бы скверный лекарь, — заключил Драко с кривоватой ухмылкой. Упрямо сжав губы, Гермиона отошла от него на шаг и скрестила руки на груди. Драко сидел на стуле рядом с письменным столом, на котором, помимо флаконов с зельями и баночек с лечебными мазями и бальзамами, были разбросаны черновики писем, перья, сломанные печати и книги. Под стеклянными колпаками догорали две свечи, а очаг практически погас, хотя в комнате было на редкость тепло. — Если тебя не устраивают мои навыки исцеления, ты вполне можешь обратиться к лекарям, — строго сказала Гермиона. Ее вовсе не задели слова Драко, но она так сильно злилась на него за устроенную у покоев Нарциссы драку, что ее гнев просто пытался найти путь высвобождения, реагируя на каждую мелочь. Улыбка исчезла с его лица. Он выпрямился на стуле, растерянно посмотрел на царивший на столе беспорядок. Взгляд Драко на мгновение задержался на потрепанной обложке «Рассветов над Косвелией», которую Гермиона забыла убрать после своей утренней одиночной тренировки. Брови Малфоя озадаченно сошлись на переносице. Волшебница осознала свою оплошность и молниеносно метнулась к столу, схватила книгу и прижала к груди так, будто та была ее самым большим и жутким секретом. Недоумение еще сильнее исказило лицо Драко, когда она быстро двинулась к кровати и спрятала книгу на привычном месте, бережно прикрыв тайник краем изумрудного покрывала. Выпрямившись, она ощутила, как щеки пылают жарким пламенем, а злость внутри сменилась чувством глубокого смущения. Старательно избегая озадаченного взгляда Драко, она вернулась к столу и принялась собирать флаконы и баночки в небольшой деревянный сундучок, который хранила в шкафу в своей комнате. Ее запасы зелий и ингредиентов для них значительно уменьшились за зиму, но теперь, когда Север утопал в войне и разрушениях, а Гермиона стала самой презираемой фигурой в Нордхилле и на подвластных ему землях, отправляться в город казалось неразумным. Она надеялась, что в скором времени холода отойдут, а вместе с ними исчезнут остатки снега и наледи, и тогда она сможет со спокойной душой собирать необходимые травы и коренья в лесу и на полях. Пока же приходилось экономить и использовать то, что выращивали в теплице. — Мне следовало предвидеть… — пробормотала она, яростно швыряя в сундучок последние баночки и с силой захлопывая крышку. — Я должна была знать, что ты затеял. — Тогда бы ты не позволила этому случиться, — успокаивающе сказал Драко. — Конечно, не позволила бы! — возмутилась Гермиона. — Ты слишком рисковал, так сильно наседая на Джеймса. Он мог догадаться, для чего ты это делаешь. — Но не догадался благодаря твоему беспокойству, — упрямо продолжал Малфой. — Именно благодаря тому, что ты не знала и попыталась остановить нас, Джеймс не увидел истинную причину моей провокации. Он решил, что я затеял эту перебранку из-за гордыни и упрямства. Чтобы показать свою власть. Ты испугалась, это было видно. И если бы ты не оставалась самой собой в тот момент, то Джеймс почти наверняка все бы понял. — Это было глупо, — строго заключила Гермиона. — Может быть, — усмехнулся Драко. — Зато эффективно. Некоторое время она стояла, молча разглядывая поверхность стола и решая, действительно ли Джеймс не догадался ни о чем. И какова вероятность того, что догадается, когда увидит спящего стражника в покоях леди Малфой? Из-за драки Гермиона совершенно забыла придумать правдоподобную историю относительно того, что произошло с Тоби. Она была уверена, что он не вспомнит последние мгновения перед тем, как она погрузила его в сон, но теперь, очевидно, ей придется отчитываться за этот случай перед Джеймсом. Скорее всего, он не поверит ей. И не позволит больше навещать леди Малфой в одиночку или в сопровождении стражи. Но теперь это не имело значения, ведь она выяснила то, что должна была. Оставалось лишь найти способ нейтрализовать действие Предназначения. Гермиона с трудом подавила истерический смешок при мысли об этом. — Гермиона, — робко окликнул Драко. — Насчет того, что я сказал про твои методы лечения. Я не… Это не то, что я имел ввиду, — нерешительно пробормотал он. Гермиона упорно не смотрела на него, злясь на себя за то, что ее ярость так стремительно улетучилась из-за какой-то глупой книги. Хотя нет. Глупой была вовсе не книга, а она сама, раз позволила себе стыдится чего-то столь незначительного. — Я ценю то, что ты делаешь. Если бы не твоя забота, я бы уже давно или стал калекой, или погиб. — Это не забота, — механически поправила Гермиона. Драко внимательно посмотрел на нее, как будто пытался в чем-то убедиться, а затем сдавленно усмехнулся. — Пусть будет так, — кивнул он и на мгновение замолчал, вперив взгляд в темную крышку стола. — Что ты узнала у моей матери? В груди защемило так сильно, что Гермиона едва не схватилась за ноющее место. Ей пришлось опереться руками о стол и сильно закусить губу, чтобы только не расплакаться от ужасной безнадежности сложившейся ситуации. Внезапно в голову вернулась навязчивая мысль о том, что Том Реддл все еще в Нордхилле, и он следит за ними в этот самый момент. Она почти могла видеть его красные, как кровь, глаза, вспыхивающие на покрытых бархатом стенах, в окне за тяжелыми занавесками, даже на пылающих жаром углях в очаге. Инстинктивное чувство едва не заставило ее двинуться к Драко в спонтанном порыве закрыть его собой, защитить от невидимой опасности. Она чуть не сделала шаг, но остановила себя, заставляя из последних сил оставаться неподвижной. — Что, если то, что я узнала, все изменит? — Гермиона услышала слова, произнесенные ее голосом, безжизненным, пустым. — Что ты имеешь ввиду? — Драко внимательно смотрел на нее снизу вверх. Гермиона по-прежнему не могла заставить себя взглянуть на него в ответ, но теперь причина заключалась в другом. Она никогда не отличалась особой верой в богов или судьбу, хотя и взывала к ним, когда нуждалась в помощи или наставлении. Она полагала, что так поступают все отчаявшиеся, те, кому больше неоткуда ждать надежды. Казалось бы, в таком случае ей не следовало так сильно переживать о Драко, который был обещан Тому самой судьбой. Но размышлять о вопросах судьбы и Предназначения и столкнуться с их древней, неизведанной магией — две совершенно разные вещи. Часть Гермионы все еще отказывалась верить в увиденное, другая же слишком явно помнила напуганное, искривленное болезненной судорогой лицо Нарциссы, чтобы отрицать правду. Скрыв Драко от судьбы, Малфои затеяли слишком опасную игру, главная угроза которой заключается в ее неизвестности. Пока Том находится в Нордхилле и сознательно не требует свою Неожиданность, Драко остается в сравнительной безопасности. Но Предназначение всегда находит свою цель, независимо от того, какими путями оно будет к ней идти. Если Том явится за ребенком, которого они не позволят забрать… Кто знает, что может произойти? Может быть, в тот момент земля и не разверзнется у их ног, но однажды — и Гермиона была абсолютно в этом уверена — каждый из них столкнется с карой за то, что посмел противостоять самой судьбе. — Я больше не уверена, против чего мы сражаемся, — наконец сказала Гермиона все тем же безжизненным голосом. Она хотела отвернуться, но Драко схватил ее за руку, мягко притянул к стулу, на котором сидел. Гермиона не сопротивлялась, хотя понимала, что должна была. Она посмотрела в лицо Драко, позволяя ему сжимать свою ладонь, и почувствовала, как слезы щипают уголки глаз. Разве могла она сказать ему, что его Предназначение — умереть? Разве можно смотреть в глаза человеку и заявлять о том, что он должен погибнуть ради того, чтобы другие могли жить? — Что бы ты не узнала, это совершенно неважно. Это ничего не меняет, — твердо сказал Драко. Гермиона закачала головой и вновь хотела отойти, но он поднялся на ноги и решительно притянул ее к себе, нависнув прямо над ее лицом. — Тебе не нужно метаться в попытке понять, что правильно, а что — нет. Мы с тобой все еще на одной стороне — и это всегда будет правильная сторона. А все то, что стоит против нас, и есть зло. — Ты не можешь этого знать, — устало произнесла Гермиона. Она снова попыталась высвободить свою руку из пальцев Драко, но он лишь крепче сжал ее. — Нет, могу, — уверенно заявил он. — У нас с тобой не так много выбора в жизни, но, полагаю, решать, что правильно, а что — нет — все еще в нашей власти. — Если я позволю себе так думать, как мне… Как я пойму, что я на правильном пути? Как я смогу не потеряться без единого ориентира? — Твой главный ориентир — здесь, — Драко легонько коснулся ее груди свободной рукой, и сердце Гермионы невольно ускорило ритм. — Если ты когда-нибудь собьешься с пути, я буду рядом, чтобы напомнить тебе, кто ты и за что борешься, — тихо продолжил он, глядя прямо в глаза Гермионы. И по неизвестной для себя самой причине она ему поверила. Под теплыми пальцами Драко сердце в ее груди билось так сильно, словно стремилось выпрыгнуть прямо в его ладонь. Чувствуя себя беспомощной и уязвимой под его внезапно ставшим столь теплым и ласковым взглядом, Гермиона отстранилась. На этот раз Драко не сопротивлялся и отпустил ее руку. — Расскажи мне, — вновь попросил он, усаживаясь обратно на стул. Гермиона растерянно побрела к постели и устало опустилась на уголок. Она по-прежнему не могла сказать Драко о том, кем он является, но скрывать от него всю правду, какой бы чудовищной она не была, не имело никакого смысла, более того — было несправедливым. Даже если Нарцисса в конечном итоге возненавидит ее, она должна рассказать ему. Потому что никто больше не станет. — Ты знаешь о Черной Войне? — Конечно, знаю, — изумился Драко. — Каждый северянин знает. — Тебе известно, как она закончилась? — Том вышел за ворота Нордхилла и в одиночку сразил целое войско Блэков, сняв тем самым осаду, — без запинки ответил он, как будто Гермиона была его наставницей и проверяла, насколько он усвоил пройденный материал. — Никто до сих пор не знает, как именно ему это удалось. — Верно. — Гермиона тяжело вздохнула, прежде чем продолжить. — Но перед этим он кое-что потребовал у твоего отца. Не что-то конкретное, а, скорее, объявил, что лорд останется его должником. И когда придет время, Том потребует возврата долга. Гермиона замолчала, собираясь с мыслями. Она знала, что Драко в состоянии выдержать правду, какой бы она ни была, но ей так отчаянно не хотелось его ранить, что в голове сами собой выстраивались в очередь все возможные пути увиливания или смягчения того, что она собиралась сказать. Малфой терпеливо ждал, когда она будет готова продолжить. — Когда твоя мама узнала, что ждет тебя, каким-то образом об этом узнал и Том, — осторожно начала Гермиона. — Он заявился к лорду, опередив ее всего на несколько секунд, и напомнил о долге, который тот все еще не вернул. Он… в качестве награды за победу в войне Том потребовал право Неожиданности. Волшебница подняла глаза на Драко и внимательно вгляделась в его лицо, но оно было непроницаемым, как каменное изваяние. — Право Неожиданности — это… — Я знаю, что это, Гермиона, — резко оборвал Драко. От внезапного холода его тона она поежилась, ее плечи напряглись. Скулы Драко дрогнули под кожей и застыли. — И его Неожиданностью… стал я. — Да, — выдохнула Гермиона. — Но ведь это неправильно, — заключил Драко с почти неуловимой обидой в голосе. — Нельзя требовать неожиданность, когда знаешь, в чем она заключается. Это… нечестно. — Зато эффективно, — Гермиона усмехнулась, но этот смешок больше походил на хриплое карканье. Горло привычно сдавило слезами отчаяния, которые она постаралась проглотить сквозь боль и острое чувство несправедливости. — Но зачем? Зачем ему я? — Я не знаю, Драко. В воспоминаниях твоей матери Том говорил о силе Предназначения. Якобы благодаря тебе получит вечную жизнь и сможет изменить мир. Драко недоуменно нахмурился: — Это безумие! — Он покачал головой и откинулся на спинку стула, уставившись пустым взглядом в сторону. — Благодаря мне? Да я же… Внезапно Гермиона испугалась, что он обо всем догадается и без ее помощи. Она застыла на краю кровати, крепко вцепившись ладонями в покрывало, и замерла, внимательно вглядываясь в Драко. Красноватые блики угасающего пламени очага играли на его лице, рисуя на нем причудливые тени, напоминающие маски. Вот он казался задумчивым, в следующее мгновение — разъяренным, но тут же это все сменялось выражением бесконечной тоски. В конце концов, Гермиона начала сомневаться, виной тому отблески огня или его лицо действительно обуревал столь широкий и сумбурный спектр эмоций. — Я не понимаю, каким образом я могу пригодиться ему в его планах, — наконец, смог выговорить Драко. Взгляд светлых глаз вернулся к Гермионе; в них читалась тревога, но ни капли боли или отчаяния, которые могла вызвать мысль о том, что отец продал его за клочок земли. Возможно, он так привык сталкиваться с равнодушием лорда, что его даже не удивил подобный исход. — Не ты, — осторожно вставила Гермиона. — Если быть точнее… твоя жизнь. Она выдержала короткую паузу, давая Драко возможность осознать смысл ее слов. — Право Неожиданности — это не просто старинный обычай, Драко, — медленно продолжила она. — Это своего рода магический обряд, но его магия очень древняя и мощная. Она гораздо сильнее всего, что ты или я когда-либо видели. Наверное, именно по этой причине право Неожиданности перестали использовать сотни лет назад. Скорее всего, люди не до конца осознавали, но чувствовали всю опасность игр со столь могущественными силами. Силами, на которых держится весь знакомый нам мир. — Я все равно не понимаю… — Том собирался убить тебя, забрать твою жизнь и душу, чтобы исполнить то, что задумал, — быстро, на одном дыхании, выпалила Гермиона и застыла, словно ожидая взрыва. Ее магия инстинктивно хлынула к рукам и кончикам пальцев на тот случай, если Драко не справится с правдой и что-нибудь сделает. Она была готова оглушить его, как только заключенная в нем сила даст хоть одно свидетельство своего присутствия, но она упорно молчала. Драко же оставался серьезным и слегка озадаченным. Ни одной капли испуга или злости не отразилось на его лице. — Разве моя жизнь… имеет какое-то значение? — растерянно произнес он, и, хотя Гермиона понимала, что его вопрос заключался в другом, ее ребра болезненно сжались под натиском печали. — Имеет, — как можно тверже ответила она. Глаза Драко встретились с ней, и на мгновение в них отразился отблеск незнакомой эмоции. Его лицо немного смягчилось. — На тебе лежит отпечаток этих древних сил. Если представить, что твоя жизнь — это дом, то необходимое Тому лежит в его фундаменте. Понимаешь? — Не думаю, что… — Ты — дитя-Неожиданность, Драко, — перебила Гермиона. — Дитя Судьбы. Само твое существование являет собой силу, которую никто из нас не способен познать. — Но Том способен? — Драко невесело усмехнулся. — Да, пожалуй, что так, — нехотя признала Гермиона. — Он — твое Предназначение. Я верю, что у каждого из нас оно есть, но твое продиктовано Томом и состоит в том, чтобы… — Умереть, — закончил Драко. На его лице не отразилось ни одной эмоции, как будто они говорили не о его жизни, а обсуждали достоинства и недостатки рысаков в сравнении с обыкновенными лошадьми. Он задумчиво нахмурился, прежде чем продолжить: — Но почему тогда я еще жив? — Что-то произошло в тот момент, когда Том хотел предъявить свои права на тебя, — нехотя пояснила Гермиона. — Я не уверена, что это было, но по словам леди Малфой его собственное проклятие обернулось против него. Том серьезно пострадал в тот момент, когда хотел убить тебя. — В тот день, когда мы с мамой пытались бежать? — растерянно пробормотал Драко. Его взгляд был затуманен пеленой воспоминаний. — Зеленая вспышка света… — Это убивающее проклятие, — кивнула Гермиона. — Я не знаю, почему оно не сработало. Точнее, подействовало в обратную сторону. Том едва не погиб. Но твой отец спас его. Гермиона пристально вглядывалась в Драко. Его губы дрогнули и плотно сжались, но в остальном не было ни единого признака того, что его как-то задело услышанное. — В благодарность за это Том позволил сохранить тебе жизнь, но потребовал взамен второго ребенка, — продолжала Гермиона. — Благодарность? — Драко невесело усмехнулся. Когда истинный смысл сказанного проник в его сознание, с его лица схлынули все эмоции, и оно слегка побледнело. — И родители согласились? — Боюсь, что у них не было выбора… — с тяжелым сердцем заключила Гермиона. — Только не у моего отца, — сурово заметил Драко. — У него был выбор. Он мог убить Тома. Сделать хоть что-нибудь. Гермиона смущенно поджала губы и отвела взгляд. Она всегда знала, что Люциус — один из самых жестоких людей на всем Севере, но то, что он сотворил с собственным сыном, казалось слишком ужасным даже для такого, как он. — Я не до конца уверена в том, как работает Предназначение, — нерешительно произнесла Гермиона. — В Хогвартсе об этом практически не говорили. Но у каждого заклинания есть свое контрзаклятие, и я почти убеждена, что должен существовать какой-то способ отменить действие Предназначения. Мне просто нужно… разобраться как следует. — Перестань, Гермиона, — отмахнулся Драко с легким раздражением в голосе. Он помолчал некоторое время, напряженно размышляя. Волшебница буквально могла видеть, как в его голове выстраивается цепочка выводов. Его зубы почти хрустнули от того, с какой силой он сжал челюсти. — Если он получит меня, то оставит мою мать и ее ребенка в покое? Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки. Она не любила лгать, но еще больше не любила неопределенность, в которую превратилось их будущее. — Просто скажи правду, — жестко потребовал Драко. — Я смогу справиться с этим, но мне нужно знать действительное положение дел. Гермиона замялась, сжимая кончиками пальцев мягкий атлас покрывала. Она не могла заставить себя посмотреть в глаза Драко. Это было тяжелее, чем она решила поначалу. — Я не уверена, что Том оставит в покое Дом Малфоев, как только заполучит желаемое, — наконец, произнесла она. — Учитывая, что он сказал тогда… в воспоминаниях леди Малфой… думаю, он задумал что-то очень и очень плохое. — Завоевать мир? — Драко цинично усмехнулся. Гермиона одарила его строгим взглядом. — Может, и так, — твердо заключила она. — Мы не знаем до конца всех его возможностей. И понятия не имеем, насколько сильна магия Судьбы. — Но мы можем попробовать заключить с ним сделку. Я в обмен на жизнь моей семьи. — Нет! — сказала Гермиона раньше, чем успела подумать. Драко уставился на нее с легким удивлением, но его лицо тут же вернуло себе выражение твердой решимости. — Если это поможет спасти мою мать и ее ребенка, то я готов пойти на это, — заявил он, серьезно глядя на Гермиону. — А что, если он не выполнит обещание? Хочешь погибнуть напрасно? Бессмысленное геройство сейчас ни к чему. — Ты не хуже меня знаешь, что есть способы заставить его сдержать слово, — упрямо продолжал Малфой. Он нервно постучал пальцами по крышке стола, а затем рывком поднялся. — Я не допущу, чтобы мама умерла из-за меня. Только не она. — Мы даже не знаем, согласится ли он на сделку, — попыталась вставить Гермиона, но Драко словно и не слышал ее. Он решительным шагом направился к двери. Волшебница резко вскочила с кровати и повернулась к нему. — Драко, подожди! — Он резко остановился, не дойдя до выхода буквально двух шагов. Гермиона видела, как напряжение свело его плечи, заставляя их тяжело вздыматься и подрагивать. — Если он заполучит тебя, все будет кончено. Я не… я не уверена, что тот мир, который мы знаем, продолжит существовать. Ты хоть представляешь, сколько людей может погибнуть? — А если они погибнут из-за того, что я отвергну Предназначение? Об этом ты не задумывалась? — спросил Малфой глухим хрипловатым голосом, не оборачиваясь. Гермиона кусала губы и заламывала пальцы в отчаянии. Отчасти она понимала, что Драко прав, но боль, пожирающая ее внутренности при мысли о том, что он погибнет, казалась слишком невыносимой. Кристаллики слез начали собираться на ее ресницах, пока она тяжело размышляла. — Ты сам сказал, что веришь в то, что одна жизнь может стоить жизней тысяч, — произнесла она, с трудом подавив всхлип. — Я… я тоже в это верю. Лицо Драко слегка повернулось через плечо. Гермиона с замиранием сердца вглядывалась в его профиль, но тот казался холодным и непреклонным. — Ты знаешь, что это не так, — тихо, но уверенно произнес он. — В тебе говорит твоя человечность. Стремление спасти каждого, кого, как ты считаешь, ты можешь спасти. — Нет! — Гермиона яростно закачала головой, хотя Драко едва ли мог ее видеть. — Не говори так. — Тогда зачем тебе это? — не выдержал он, резко обернувшись и пристально вглядываясь в нее. — Если дело не в тебе, тогда в чем? Потому что я не вижу ни одной причины, по которой тебя бы так волновала моя жизнь. Глаза Драко горели синим огнем в красноватых отблесках угасающего очага. Гермиона замерла на месте, внезапно осознав, как ловко она сама загнала себя в ловушку. Что она должна была ответить? Что он ей не безразличен? Что все это время она пыталась спасти не только леди Малфой, но и его тоже? Что он вызывает в ней столь пугающе сильные чувства, что она готова рискнуть жизнями всех в Нордхилле, лишь бы попытаться уберечь его? Гермиона не могла этого сказать. Если она позволит себе потерять бдительность, если влюбится в Драко, однажды это может помешать ей сдержать клятву. Однажды, поддавшись чувствам, она не заметит опасности, которая таится в самом Драко, и это погубит их обоих. Разве это того стоило? Его безопасность была гораздо важнее ее собственных чувств. Гермиона была готова пожертвовать своим разбитым сердцем, если такова была цена за его жизнь. За жизни каждого из них. Она молча опустила глаза, плотно сжав губы. Слезы на глазах высохли, но она все еще чувствовала оставленные ими дорожки на коже. Драко смотрел на нее еще несколько секунд, прежде чем горько усмехнуться. — Какие еще у нас варианты? — спросил он после недолгого молчания. — Если мы убьем его, какова вероятность того, что это изменит мое Предназначение? — Я не знаю, — тихо ответила Гермиона. Она старалась не смотреть в глаза Драко, растерянно бродя взглядом по ковру на полу. — Мне нужно время, чтобы узнать больше о праве Неожиданности. — Даже если это ничего не изменит — плевать. — Нельзя убивать Тома, пока мы не узнаем больше о том, каким образом вас связывает Предназначение. Его смерть может навредить тебе. — Это не будет иметь никакого значения, если Том умрет, — решительно заключил Драко. — Это не так, Драко, — попыталась протестовать Гермиона, но ее голос звучал слишком слабо и устало, чтобы воспринять его всерьез. Она чувствовала пристальный взгляд Малфоя, но не могла заставить себя посмотреть на него в ответ. — Ты рассказала не все, — заключил он спустя долгую минуту напряженного молчания. Гермиона едва заметно вздрогнула, ее тело судорожно сжалось. Она закусила губу и посмотрела в скрытый тенью угол комнаты. — Твоя мать пыталась убить его, — выдавила Гермиона через силу. Каждое сокращение грудной клетки отзывалось болью во всем теле. — Она опоила его ядом. Очень сильным ядом. Но каким-то чудом Тому удалось выжить. На мгновение между ними повисла оглушительная тишина, отдающаяся высоким звоном в ушах. Гермиона тяжело сглотнула и подняла глаза на Драко, стараясь разглядеть в его лице хоть что-то, малейший проблеск эмоции, но внезапно его губы расплылись в жуткой неестественной ухмылке, а из груди вырвался низкий зловещий смех. Он все смеялся, как будто услышал на редкость забавную историю, а волшебница чувствовала, как в ее жилах стынет кровь. Она едва подавила инстинктивный порыв отступить, когда Драко вновь посмотрел на нее, изо всех сил борясь с остатками мрачного веселья, которое не коснулось его светлых ледяных глаз. — Чудесно! — воскликнул он, окончательно приходя в себя. — Значит, его и убить невозможно? — Я думаю, что возможно, — постаралась ответить Гермиона как можно тверже. — Но для начала нужно разобраться, почему на него не подействовал яд. И… нужно выяснить, снимет ли его смерть действие Предназначения, потому что, если нет… — Я убью его в любом случае, Гермиона. Она резко вскинула голову и посмотрела в сторону Драко. Его губы все еще сохраняли призрачный след улыбки, но глаза зловеще темнели, становясь все более холодными и жестокими. — А если у тебя не выйдет? — Гермиона вызывающе вздернула подбородок. Драко сухо усмехнулся: — Тогда он получит то, чего ждал семнадцать лет. — Том не должен заполучить тебя, — четко выговаривая каждое слово, произнесла Гермиона. — Даже если он не тронет твою семью, что насчет остальных? Если в его руки попадет безграничная сила, кто знает, сколько людей погибнет? Ты не можешь так просто закрыть глаза на это! Лицо Драко приобрело незаинтересованное выражение: — Интересно, почему меня должны волновать жизни других людей? — Потому что ты будущий лорд, — твердо заявила Гермиона. — Потому что это твои люди, и ты обязан думать об их благе. — Как мой отец, когда продал меня за победу в войне? — спросил Драко безжизненным голосом. — Должно быть, он очень сильно пекся о благе своих людей, когда решил пожертвовать своим наследником ради их жизней. С самого рождения я обречен на смерть ради них. Так в чем же моя вина, если я всего лишь хочу завершить то, что начал мой отец? Придавленная неподъемным грузом обреченности и отчаяния, Гермиона молчала, вперив взгляд в стену за плечом Драко. Отчасти он был прав, но другая ее часть подсказывала, что они по-прежнему не видят картину целиком, а потому ни одно из решений, к которым они пришли, не было верным. Единственное, что Гермиона знала точно, это то, что Драко не должен был умирать. Она не могла этого допустить. И дело было не только в угрозе, которую представлял собой Том Реддл. Она боялась гибели Драко вовсе не из-за последствий, а потому, что не могла допустить даже мысли о том, чтобы потерять его, и это осознание пугало гораздо сильнее, чем любая существующая опасность. — Мы попробуем найти выход до того, как Том явится за ребенком, — произнес Драко натянутым до предела голосом. — Если… если ничего не выйдет, тогда я попытаюсь сразиться с ним. И, что бы не случилось, надеюсь, этого будет достаточно, чтобы спасти мою семью. — Нет, Драко! — Гермиона покачала головой. Страх, словно яд, распространялся по венам, лишая возможности мыслить трезво. — Он убьет тебя еще до того, как ты успеешь хотя бы подумать о том, чтобы нанести удар. — Ты не станешь мешать, — твердо произнес он. — Ты обещала защитить мою мать. Ты поклялась, что спасешь ее. — Мы найдем решение, — уверенно заявила волшебница. — Ты не умрешь. Я обещаю. — Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, — произнес Драко, и Гермиона уловила нотку грусти в его голосе. Ее сердце, испещренное шрамами и непрестанно кровоточащее, болезненно сжалось. — Мы найдем выход, — повторила Гермиона. Драко лишь посмотрел на нее долгим бесстрастным взглядом, после чего молча развернулся и ушел. Гермиона так и осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя так, как, должно быть, чувствует себя расплющенная крепким ударом муха, темным пятном застывшая на стене. Бессилие, боль и обида разом навалились на нее, почти придавив к земле своей неподъемной тяжестью, и не было ни одного теплого чувства или воспоминания, которое помогло бы ей справиться с этой ношей или хотя бы облегчить ее. Даже сделать шаг в сторону постели, казалось, было выше ее сил. С трудом переставляя окаменевшие ноги, Гермиона все-таки двинулась к кровати и забралась внутрь, не потрудившись раздеться. В комнате все еще чувствовалось тепло погасшего очага, но ей было холодно, очень холодно. Она пряталась в складках одеяла в попытке заглушить боль, которая, казалось, не закончится никогда. Несмотря на усталость, заснуть ей удалось только за полночь, но даже тогда тревоги не покинули ее измученное сознание. Во сне Гермионы Том Реддл в черном плаще, с растрепанными от ветра волосами являлся в ее покои и требовал отдать его Неожиданность. Волшебница убеждала его, что Драко здесь нет и она не имеет понятия, где он, но вдруг слышала за спиной приглушенные ковром шаги. Малфой выходил из темноты и неизменно направлялся к Тому, игнорируя жалобный плач Гермионы и мольбу остаться и продолжать бороться вместе с ней. Она просыпалась в холодном поту, путаясь в простынях и испуганно оглядываясь, но в ее покоях никого не было. И тогда, успокоив дыхание, она засыпала вновь и возвращалась в тот же кошмар, где Том ласково, по-отечески обнимал плечи Драко, а затем вонзал ему в грудь нож под аккомпанемент раздирающих душу криков Гермионы. Проснувшись в очередной раз, она почувствовала влажное тепло слез на своих щеках и резко села. Во тьме прямо перед ее лицом все еще стояли жестокие кровавые глаза Тома Реддла, и Гермиона, не сразу осознав, что это всего лишь сон, швырнула в них первое пришедшее в голову заклинание. Вспышка света стремительно пронеслась через всю комнату и врезалась в стену над самым очагом с таким грохотом, что волшебница мгновенно проснулась и окончательно пришла в себя. Она испуганно обернулась, вытирая щеки от смешанного со слезами пота, и выбралась из постели. Оставаться в комнате и дальше не было сил. Воздух вокруг казался настолько спертым и душным, что Гермиона почти задыхалась, когда вдруг вспомнила, что забыла снять на ночь бархотку. Словно отвечая на ее мысли, хвост змеи привычно уколол ямочку между ключиц. Волшебница сорвала украшение с шеи, хотела бросить в дальний угол, но так и не смогла. Порой даже наедине с собой она не решалась пренебречь опасностью, которое таило в себе это маленькое, почти невесомое украшение. Гермиона провела подушечкой пальца по изгибу серебристого хвоста и резко вдохнула, почти всхлипнув от собственной слабости. Некоторые пороги невозможно преодолеть, точно так же, как нельзя заставить шрамы на собственном теле исчезнуть. Она осторожно уложила бархотку в мешочек на поясе, накинула на плечи теплую мантию и вышла из комнаты. Дождь прекратился с наступлением ночи, но небо оставалось все таким же пасмурным и зловещим за пеленой тяжелых темно-синих облаков, прочно спрятавших луну и звезды. Гермиона неспешно двигалась от одного островка оранжевого света, создаваемого никогда не гаснущими факелами на стенах, к другому, хотя не имела ни малейшего представления, куда направляется. Страх от ночного кошмара ощущался горьким послевкусием на губах. Гермиона упорно старалась отвлечь свое внимание поиском ответов на волнующие вопросы, но их было так много, что она невольно начинала паниковать еще больше. Она не знала Тома Реддла, не знала его сил и замыслов, но то, что ей пришлось увидеть и услышать, заставляло опасаться его даже больше, чем самого лорда Малфоя. И Том был в замке в этот самый момент, скрывался за пределами ее видимости, как термит, копошащийся внутри деревянной стены. Гермиона никак не могла отделаться от чувства, будто сами стены наблюдают за ней; безжизненные глаза вырезанных в камне гравюр прожигали ее одежду и кожу мертвыми взглядами, проникая в самую глубь души. Попытавшись отмахнуться от жутких видений, Гермиона заставила себя мыслить рационально, хотя и получалось скверно, учитывая мрачную обстановку ночного замка. Она не стала рассказывать Драко о том, что Реддл все это время был в Нордхилле. Если бы он узнал, то наверняка поторопился бы совершить какую-нибудь отважную глупость, которую совершают все самоотверженные, готовые отдать свою жизнь за благое дело. У них еще было время, чтобы найти способ избавиться от Предназначения. Ребенок Нарциссы не должен был родиться раньше, чем через полтора или два месяца. Гермиона молилась, чтобы Том не решил явиться раньше назначенного срока. Она всей душой надеялась, что у нее хватит времени найти выход. Но какой? Что Гермиона знала о Предназначении, кроме того, что это очень древняя и сильная магия, связавшая судьбы двоих людей неразрывными узами? Она попыталась вспомнить, о чем им рассказывали в Хогвартсе, но, кроме старых поверий и легенд, достоверность которых подвергалась сильному сомнению, в голову ничего не шло. Гермиона никак не могла взять в толк, почему у нее, обладательницы острого и пытливого ума, никогда не возникало желания узнать больше о магии Предназначения. Сколько она себя помнила, она всегда выходила за рамки базового обучения — ее не устраивали простые навыки и посредственные знания, она постоянно стремилась быть лучше и умнее и никогда не умела вовремя остановиться. Она знала гораздо больше заклинаний, чем любой ученик Хогвартса, была способнее в зельеварении и травологии, безупречно разбиралась в истории, нумерологии и рунах, но почему-то именно древнее право Неожиданности она решила обойти стороной. И теперь ее небрежность ощущалась неприятным покалыванием на поверхности кожи, лишь усиливая ее одержимость совершенством. Но главная загвоздка состояла в том, что Гермиона не знала, где ей искать необходимую информацию. В библиотеке Нордхилла не было ничего, что прямо или косвенно касалось магии (за исключением, может быть, имен нескольких авторов — волшебники нередко были одними из самых образованных людей Дриаргоса и зачастую становились создателями многих научных работ), а попытаться добыть необходимую литературу или найти сведущего в этом вопросе человека за пределами Нордхилла было сопряжено с большой опасностью. К тому же, Гермиона даже не знала, куда отправляться на поиски, разве что… От внезапно озарившей голову мысли она резко остановилась прямо посреди пустого коридора, слепо вглядываясь в темноту впереди. Она могла обратиться в Хогвартс! Сердцебиение участилось до такой степени, что его шум заглушал все внешние звуки погруженного в полуночную дрему замка. Конечно, Дамблдор не станет ей помогать. Гермиона ясно помнила их последний разговор, когда профессор напомнил о нейтралитете Хогвартса. Да и она не могла так сильно рисковать, обращаясь к самому Верховному чародею. Кто знает, какие выводы из ее вопросов он может сделать и какие меры применит к Дому Малфоев, если правда выплывет наружу? Гарри уже отбыл на службу, но ведь в Хогвартсе все еще был Рон! Рон… Скулы неприятно свело от воспоминания о друге. После того, как Гермиону едва не казнили, они почти не обменивались письмами. С глухой тянущей болью в сердце она вспомнила, как им даже не позволили попрощаться в тот день, когда она присягала на верность лорду Малфою. Она боялась, что, выражая озабоченность жизнью Хогвартса, заставляет Люциуса сомневаться в своей преданности, поэтому заставила себя отказаться и от друзей, и от мыслей о школе. Они писали ей. Гарри и Рон заваливали ее письмами, интересуясь о ее состоянии и настроении хозяев Нордхилла, но Гермиона отвечала сухо и односложно. Учитывая, что после казни ее магия пропала, все письма в замок приносили совы, а это означало, что кто-либо мог увидеть их при желании и доложить лорду. Конечно, открыто никто не стал бы обвинять ее в измене лишь за то, что она ведет переписку с Хогвартсом, но Гермиона не хотела искушать судьбу. Она слишком хорошо понимала, насколько шатким стало доверие лорда после ее предательства, поэтому сквозь боль и отчаяние постепенно оборвала связь с друзьями. Последнее письмо, полученное от Гарри, прибыло в середине марта. В нем друг сообщал о том, что после долгих уговоров и убеждений Совета в своей готовности к службе он отправляется в Кэмптон и выражает свои надежды на то, что у Гермионы все хорошо. Он написал всего две тщательно выведенные пером строчки, в которых не было совершенно ничего трогательного или печального, но волшебница плакала над письмом так долго, что оно, в конце концов, стало похожим на кусок съежившегося от воды и истончившегося пергамента, а чернила расплылись, перестав даже отдаленно напоминать буквы. Она не стала отвечать, и Гарри больше не писал. Рон оказался более упрямым. Он отправлял Гермионе письма каждую субботу и продолжал это делать, даже когда ответы перестали приходить. Каждую субботу волшебница возвращалась в свои покои с замиранием сердца, зная, что увидит в золотом блюде на письменном столе свиток с красной восковой печатью Хогвартса, но она не могла никак остановить это, как не могла заглушить упреки совести за то, что ей приходилось быть самым мерзким другом во всем Дриаргосе. И теперь она собиралась попросить Рона помочь ей. При мысли об этом из груди вырвался истерический смешок, эхом прокатившийся по пустой лестнице замка. Гермиона вздрогнула и на мгновение замерла, прислушиваясь к затихающим раскатам собственного смеха, после чего, не уловив других звуков, тихо двинулась наверх. Вполне вероятно, что Рон будет очень долго упрекать ее в том, что она не отвечала на его письма, а затем откажется помогать. Сердце Гермионы болезненно сжалось при мысли о том, что друг перестанет отправлять ей привычные субботние весточки на половину листа пергамента, размерами не превышающего страницу учебника по трансфигурации. Она чувствовала себя так скверно, что все, чего ей хотелось, это провалиться сквозь землю. Она была уверена, что если бы в тот момент у ее ног разверзся прямой туннель в преисподнюю, то она добровольно прыгнула бы в него, не задумываясь. Но у нее не было выбора. Гермионе следовало попытаться. Она должна была найти способ освободить Драко из пут Предназначения. Если Рон и откажется ей помочь, она отправится на поиски решения самостоятельно. Даже если для этого ей придется лично вернуться в Хогвартс. Выйдя в коридор верхнего этажа, Гермиона замерла в нерешительности. Здесь не было факелов, а скудный свет из окон едва давал представление о расположении стен, изгибающихся в повороты и оканчивающихся дверьми. Она не знала, что привело ее сюда, и уже подумала о том, что ей следовало вернуться в собственные покои, когда в голову пришла спонтанная идея. — Ревелио! — Гермиона вытянула руку и направила ее на стену слева от себя. С кончиков пальцев сорвался едва заметный прозрачный блик, воздух напротив стены заколебался и застыл. Ничего не происходило. Наколдовав в воздухе над своей ладонью небольшой, размером с яблоко, огненный шар пронзительно-синего цвета, Гермиона внимательно осмотрелась по сторонам. Голубоватого света едва хватало, чтобы осветить дорогу на три фута вперед, но ее это не волновало. Она была так сильно поглощена пришедшей в голову идеей, что не могла думать ни о чем другом. Сделав несколько шагов, Гермиона вновь наложила на стену проявляющие чары. Ничего. Впрочем, она не рассчитывала обнаружить что-либо на этом этаже, но не могла позволить себе бросить начатое. — Ревелио! — прошептала волшебница у уходящего направо поворота. Воздух задрожал и замер, но ничего так и не появилось. Она медленно двинулась дальше. При разговоре с Нарциссой та упомянула, что так и не смогла найти место, где скрывается Том, выразив свои подозрения относительно того, что он вполне мог обезопасить выделенный ему участок замка защитными заклинаниями. Если так было в самом деле, то у простого человека не было никаких шансов найти его убежище. Но Гермиона не была простым человеком. Те уловки, которыми пользовался Том, по большому счету, не представляли для нее непреодолимых препятствий. Нужно было лишь проявить чуточку терпения и щепотку смекалки. Пока Гермиона тихо обходила коридоры и лестницы верхнего этажа замка, пытаясь отыскать хоть какую-то зацепку о месте пребывания Тома, в ее голове постепенно выстраивалось намерение, которое нельзя было назвать полноценным планом из-за многочисленных неточностей и смутной опасности, сопровождающей это самое намерение. Даже если Гермиона и найдет путь к Тому Реддлу (а она сомневалась в этом все больше с каждым новым шагом), она не могла войти к нему неподготовленной. Она не знала детали его состояния спустя почти тринадцать лет после наложения проклятия, но даже при самом худшем исходе у нее было не слишком много преимуществ перед гораздо более опытным и могущественным волшебником. К тому же, она не была уверена в том, что сможет убить его, если возникнет такая необходимость. Для начала ей следовало разобраться в магии Предназначения. Если смерть Тома каким-то образом затронет Драко, Гермиона никогда не простит себе своей небрежности. Она уже винила себя в том, что упустила изучение права Неожиданности в Хогвартсе; больше она не собиралась допускать ошибок. Тяжело выдохнув, Гермиона остановилась у лестницы вниз и осмотрела пройденный коридор. Тьма поглощала его так плотно, будто проход прямо за границей синеватой лужицы света, создаваемой волшебным огнем, был занавешен непроницаемым черным полотном. Она должна быть готова убить Тома в случае, если выяснится, что это поможет избавить Драко от клейма Предназначения. Гермиона понимала всю необходимость этого, но размышлять об убийстве и совершить его — две совершенно разные вещи. Она все еще слишком хорошо помнила ощущение бесконечной пропасти в душе после того, как Вильям Стоутон вынудил ее забрать его жизнь. Даже осознание того, что она сделала это из милосердия, не облегчило тяжести ноши на ее плечах. Она также знала, что мысль о том, что ей придется убить Тома, чтобы спасти Драко и его мать, не сможет унять голос совести в ее голове. Гермиона уже убедилась, что лгать можно кому угодно, но только не себе. Ни одно благое побуждение не способно стереть кровь с рук убийцы.

***

Вернувшись в свои покои, волшебница так и не смогла сомкнуть глаз до самого рассвета. Едва за окном проблеснула первая светлая полоса занимавшейся зари, Гермиона бросилась к очагу и опустилась на колени у самого кострища, в которое превратились обгоревшие поленья и угли. Обычно слуги приходили в покои Гермионы уже после ее ухода, чистили очаг, меняли простыни на кровати, взбивали подушки, убирали ночной горшок и приносили охапку пахнущих смолой и древесной корой дров из поленницы, в особенно холодные дни даже разводили огонь до ее прихода. Теперь же волшебнице пришлось разжигать пламя на скудных ошметках поленьев, которые остались в очаге с вечера. Призванный волшебством огонь занялся быстро, но казался маленьким и неустойчивым, недовольно потрескивая на древесных сучках и коре. Гермиона подождала немного, наблюдая за завораживающим танцем красных язычков на нагревшихся углях. Ее щеки, разгоряченные предвкушением замысла, запылали еще больше от хлынувшего из очага жара. Призвав в руку мешочек из плотного льна с наложенными на него несгораемыми чарами, Гермиона постаралась справиться с завязками, но ее пальцы дрожали так сильно, что она едва не выронила его из рук, почти просыпав драгоценный Летучий Порох на каменный пол. Выругавшись про себя, она крепко сжала мешочек обеими ладонями и на мгновение прикрыла глаза, стараясь дышать медленно и глубоко. Сердце трепыхалось, как маленькая птичка, у самого горла и никак не желало успокаиваться. Все тело Гермионы то и дело дергалось, как от ударов, но она не могла понять, почему так сильно волнуется. Это ведь просто разговор с другом, верно? Рон не станет делать ничего плохого. Самое худшее, на что она могла рассчитывать, это если он и вовсе откажется говорить с ней. Но ведь Рон не станет ненавидеть ее только за то, что она не могла ответить на его письма? Он все поймет. Наверняка он догадается о причинах, заставивших ее поступить так, как она поступила. Глубоко вздохнув (звук, сорвавшийся с ее губ, больше напоминал судорожный всхлип), Гермиона открыла мешочек и набрала пальцами немного Летучего пороха. — Хогвартс, гостиная Гриффиндора! — медленно, чтобы дрожащий язык не подвел ее, произнесла Гермиона, бросая в огонь щепотку волшебного порошка. Пламя резко взвилось вверх, лизнув трепыхающимися языками стенки очага, и приобрело светло-изумрудный оттенок. Сжав ладони в кулаки, Гермиона позволила себе сделать еще несколько глубоких вздохов, после чего осторожно погрузила голову прямо в мерцающий зеленый огонь. Щеки обдало теплым ветром, откинувшим кучерявые волосы за спину. Гермиона зажмурилась, слегка встряхнула головой, а открыв глаза обнаружила перед собой гостиную Гриффиндора, пустующую в столь ранний час. Отклик глухой боли мгновенно отозвался в груди при виде родной обстановки, которая ничуть не изменилась с тех пор, как она уехала. Мягкие красные диваны с бархатными подушками, старые книжные шкафы, столы у дальней стены с высокими арочными окнами — все отзывалось в ней теплом далеких воспоминаний, которые и по сей день были столь яркими и живыми, словно Гермиона покинула стены Хогвартса только вчера. Спонтанный порыв едва не заставил ее пролезть в камин полностью, но она вовремя остановилась, впившись пальцами в собственные колени по другую сторону волшебного огня. Она здесь не для того, чтобы предаваться сладким волнам ностальгии и грезам о возвращении в альма-матер. Ее дом — не теплая гостиная Гриффиндора в золотисто-красных тонах, а холодные покои с отделанными изумрудным бархатом стенами, низким монотонным гудением ветра за окнами, который становился похожим на завывание раненого зверя в особенно морозные ночи, и старый величественный замок, увенчавший опушку леса своими холодными серыми стенами. Проглотив засевший в горле ком горького разочарования, Гермиона несколько раз моргнула и осмотрелась по сторонам. В гостиной никого не было, но она слышала чьи-то шаркающее шаги на лестнице. Спустя минуту в поле ее зрения появился Симус Финниган с взлохмаченными после сна коротко подстриженными волосами, наспех заправленной в штаны просторной рубахой и прижатым ко рту кулаком, прикрывающим глубокий зевок. — Симус! — негромко позвала Гермиона, когда юноша уже собирался пройти мимо камина в сторону выхода из гостиной. Симус резко остановился, сонно захлопал глазами. — Симус, это я, Гермиона! — вновь позвала волшебница, когда парень принялся растерянно блуждать взглядом по стенам комнаты в попытке найти источник звука. — Я здесь! Повернувшись к камину, Симус изумленно уставился на парящую среди зеленого пламени голову Гермионы. — Гермиона? — неуверенно протянул он. — Да, это я! — Волшебница мимолетно улыбнулась. — Ты случайно не видел Рона? — Рона? — Брови Симуса озадаченно сошлись на переносице. — Мне нужно с ним поговорить, — пояснила Гермиона, от нетерпения и возрастающей нервозности постукивая кончиками пальцев по каменному полу. — Рон… Рон еще спит. Разве ты не знаешь, который час? — Знаю, но это срочно! Пожалуйста, разбуди его! Скажи, что я очень прошу его поговорить со мной. Несколько секунд Симус напряженно раздумывал, слегка выпятив нижнюю губу, отчего казался похожим на ребенка. — Не уверен, что у меня получится… — Пожалуйста! — взмолилась Гермиона, напряженно поджав губы. — Это правда очень важно! Глаза Симуса слегка прищурились; очевидно, он хотел что-то спросить, но так и не решился. Он коротко кивнул и направился к спальням мальчиков. Одна минута шла за другой, а на лестнице так никто и не появлялся. Гермиона постаралась прислушаться к звукам, доносящимся из Нордхилла, где все еще оставалась большая часть ее туловища, но из-за усилившегося волнения в ушах нарастал шум, затмевающий все прочие звуки. Тяжело сглотнув, Гермиона постаралась придумать, что сказать, когда Рон появится наверху лестницы. Поздороваться? Выразить свою признательность за то, что он согласился поговорить? Все это казалось глупым и наверняка взбесило бы Рона, но что еще ей оставалось? Возможно, она смогла бы объяснить ему причину своего исчезновения, но гораздо сильнее Гермионе хотелось бы, чтобы Рон и сам все понял. Наверху лестницы раздался приглушенный звук голосов, и через минуту в проходе появился Рон. Было видно, что он начал одеваться до того, как его глаза окончательно открылись, — на нем были темные шерстяные брюки, порванная у ворота белая рубаха и нарядный дублет с оборками, рюшами и кружевами, которые больше подошли бы очень высокомерному, но слишком бедному мелкому помещику на приеме у лорда. Рыжие волосы Рона были взлохмачены, а лицо казалось слишком бледным в скудном утреннем свете. Когда светло-голубые глаза встретились с лицом Гермионы, она почувствовала, как внутри все сжимается, но заставила себя оставаться неподвижной. Громко шаркая ногами по укрытому ковром полу, Рон подошел к камину почти вплотную. Его взгляд, из которого внезапно исчезли последние крупицы сна, не отрывался от Гермионы; на лице застыло решительное выражение. — Привет. — Волшебница постаралась невинно улыбнуться, но отразившийся в глазах друга жестокий отблеск заставил ее резко закрыть рот и отвести взгляд. В воздухе гостиной скапливалось напряжение, почти потрескивая на волосах и коже Гермионы. Рон сел на диван и молча рассматривал ее, заставляя волшебницу все больше вжимать голову в плечи под натиском тяжелого взгляда. — Пять недель, — наконец, произнес Рон низким, почти надрывным голосом. — Пять недель я писал, но не получил ни одного ответа от тебя. Грудную клетку Гермионы сдавило железными тисками. Она упорно смотрела на ковер под ногами Рона, не в силах заставить себя поднять голову. — Знаю, — тихо ответила она. — Мне очень… очень жаль. — Пять недель! — чуть громче повторил Рон. — Я думал, что с тобой что-то… что ты… — он тяжело сглотнул, дав себе мгновение, чтобы собраться с мыслями. — Я думал, что-то случилось. Но если бы это было так, в Хогвартс прислали бы известие, как в тот раз, верно? А никаких вестей не было. И от тебя — тоже. — Рон… — Гермиона тихо перевела дыхание. — Было слишком опасно продолжать… находиться в контакте с Хогвартсом. Лорд Малфой не доверял мне. До сих пор не доверяет. Я не могла рисковать, продолжая отвечать на ваши письма. — То же сказал и Дамблдор. — Рон напряженно кивнул, поджав губы. — Ты обращался к Дамблдору? — Гермиона осмелилась посмотреть на друга из-под полуопущенных ресниц. — У меня не было выбора, — пояснил он. — Когда ты перестала отвечать на письма, я пошел к нему, чтобы узнать, можем ли мы что-то сделать для тебя. Но он сказал, что лучшее в нынешней ситуации — не вмешиваться. Он запретил пытаться отправиться в Нордхилл самостоятельно, поэтому все, что мне оставалось, это продолжать писать, пока ты не решишь ответить. — Рон, я… — Ты могла хотя бы попытаться объяснить, что происходит! Хотя бы намекнуть. Я бы сделал для тебя все, о чем бы ты не попросила. — Даже перестал бы писать? — Гермиона горько усмехнулась. Бледные щеки Рона покрылись легким румянцем, и он смущенно опустил глаза. — Я хотела… я думала, что, если постепенно сведу наше общение к нулю, нам обоим будет проще попрощаться. Это не будет так больно, как резкий и окончательный разрыв. Я думала, мы сможем смириться с тем, что у каждого из нас свой путь и… так было бы проще. — Не говори так! — Рон покачал головой, глядя на Гермиону с упреком. — Ты всегда делала вид, будто знаешь больше всех остальных, но ты не имела никакого права решать, что было бы лучше в этой ситуации. Ты не имела права делать выбор за меня! Я заслуживал объяснений, а ты решила, что будет проще избавиться от меня, ни о чем не сказав, как будто я какая-то глупая марионетка в твоей собственной пьесе. — Это не так! — Глаза Гермионы широко распахнулись от ужаса. — Ты вообще когда-нибудь считала меня своим другом? — в отчаянии воскликнул Рон. — Конечно, считала! И до сих пор считаю! — Тогда почему нельзя было просто рассказать обо всем? — Потому что я боялась, понятно? — не выдержав, почти выкрикнула Гермиона. Испугавшись, она мельком взглянула наверх, туда, где располагались комнаты учеников, и постаралась говорить тише, хотя накаленные до предела нервы едва позволяли ее голосу не срываться. — Я боялась, что ты не отступишь, если я расскажу всю правду. Ты всегда пытался казаться героем рядом со мной, и я просто… я подумала, что ты начнешь убеждать меня, будто мои тревоги — плод воображения, и ничто не заставит тебя прекратить наше общение. Только если не… только если ты не решишь, что наша дружба изжила себя. Мне жаль, что я так поступила. Мне правда очень жаль. — Я не настолько глуп, как ты считаешь, Гермиона, — почти прорычал Рон сквозь плотно сжатые челюсти. — Я бы не стал подвергать тебя опасности только потому, что верю в силу нашей дружбы. — Я не считаю тебя глупым! И никогда не считала. Просто… полагаю, я больше не могу позволять себе верить, будто наша дружба способна преодолеть все препятствия. Наступило тяжелое, почти траурное молчание. Гермиона чувствовала, как от ее сердца медленно откалываются крупные частицы, оставляя за собой большие кровоточащие провалы. Она должна была сказать это, потому что знала, что права. Рон не отпустил бы ее так просто — он бы продолжал бороться за их дружбу, и при других обстоятельствах Гермиона лишь поддержала бы его. Но теперь она не думала, что ее сил хватит на еще одну борьбу. — Мне нужна твоя помощь, Рон, — наконец, решилась сказать Гермиона. — Я знаю, что не в праве просить, но у меня нет другого выбора. Я пойму, если ты откажешься. Даже если ты прямо сейчас просто уйдешь, я приму это и не буду держать зла… — Какая помощь? — резко перебил Рон. Он смотрел в пустоту прямо перед собой, сжимая и разжимая кулаки; кадык на его шее непрестанно двигался. Глубоко вздохнув, Гермиона произнесла: — Мне нужно, чтобы ты нашел в библиотеке все о праве Неожиданности и Предназначении. Все, начиная от деревенских баек и заканчивая анализом магии Судьбы. В Нордхилле нет ни одной книги, связанной с волшебством, поэтому я не знаю, где еще искать необходимую информацию. Я хочу знать, как происходит ритуал, какой магический след он оставляет, как трансформирует реальность и влияет на жизни людей. И самое главное — если есть хоть какие-то способы уйти от Предназначения, я хочу узнать о них все. Рон озадаченно уставился на Гермиону. — Зачем тебе это? Правом Неожиданности не пользовались не одну сотню лет. — Мне просто… нужно знать. Это важно. Несколько секунд Рон сверлил Гермиону подозрительным взглядом. Она старалась принять как можно более расслабленный, даже небрежный вид, но, судя по всему, получалось скверно. Было ли дело в вине, отпечатавшейся на ее лице, или в лихорадочно блестевших глазах, а может причина заключалось в то вспыхивающих, то бледнеющих щеках, — она точно не знала, но почувствовала нарастающую настороженность Рона еще раньше, чем он успел что-либо сказать. — Дело в Малфоях, не так ли? — рот друга скривился в отвращении. — Я не могу сказать, — пробормотала Гермиона. — Это слишком опасно. И слишком важно. Никто не должен узнать, о чем я тебя попросила. Особенно Дамблдор. — Интересно, почему? — ядовито осведомился Рон. — Ты снова позволила втянуть себя в их глупые игры, не так ли? — Это вовсе не игры, Рон! — жестко ответила Гермиона. — От этого зависят жизни людей. Я всего лишь хочу помочь. Или хотя бы попытаться. — А что насчет твоей жизни? — Моей жизни ничего не угрожает, — без запинки ответила Гермиона. Она не могла с точностью сказать, были ли эти слова ложью, но другу знать об этом было необязательно. — Я обязана служить Дому Малфоев; пытаться спасти людей — моя работа. — Это ложь, и ты это знаешь, — уверенно заявил Рон. — Если бы ты действовала в интересах лорда Малфоя, то наверняка бы не просила скрыть все от Дамблдора. Резко вобрав в легкие воздух, Гермиона замерла и напряженно вгляделась в друга. Его лицо было перекошено злобой и отвращением, но даже сквозь маску негативных эмоций она видела в нем беспокойство. Он не хотел, чтобы ей причинили вред, даже больше, чем ненавидел Малфоев. И это убедило Гермиону в том, что он выполнит ее просьбу. — Я не действую в интересах лорда, — признала Гермиона, вдруг почувствовав небывалую уверенность. — Но и не замышляю ничего плохого. Я пытаюсь помочь тем, кто нуждается во мне. — Ты не можешь просить меня о таком. Не после того, как обратилась за помощью к Гарри, прикрывшись благими намерениями, а затем тебя едва не казнили. — Теперь все иначе, — продолжала настаивать Гермиона. — Я пойму, если ты откажешься… Но это не значит, что я оставлю попытки искать необходимую информацию. Ни ты, ни Гарри, ни даже Дамблдор не смогут остановить меня. Рон внимательно посмотрел на нее своими пронзительно-голубыми глазами. Гермиона даже не моргнула, отвечая на его взгляд; ее лицо застыло в маске непреклонной решимости. — Я хочу знать, зачем тебе это, — медленно, четко выговаривая каждое слово, произнес Рон. — Я не могу сказать, — ответила Гермиона, подражая его интонации. Они по-прежнему не разрывали зрительный контакт, и это становилось похожим на дуэль — кто первый сломается под натиском противника, чья сила воли окажется гораздо более крепкой. Гермиона знала, что победа на ее стороне. Она видела это в глазах Рона — сомнение, заминка; он не мог отказать, потому что знал ее слишком хорошо и мог быть уверен в том, что она действительно продолжит поиски, с ним или без него. Но Гермиона знала Рона еще лучше. Наверняка мысль о том, что она сочтет его бесполезным и обратится за помощью к кому-нибудь другому, казалась ему невыносимой. Тяжело вздохнув, Рон моргнул и отвел глаза. Гермиона с трудом подавила победную улыбку. — Ладно, — сказал он. — Я постараюсь отыскать все, что смогу. — Сколько тебе понадобится времени? — Я не уверен. Возможно, несколько недель. — Рон, ты должен постараться изо всех сил. Пожалуйста. Я не могу объяснить всего, но у меня очень мало времени… Она умоляюще посмотрела на него, чувствуя, как его воля ломается под ее напором. — Хорошо, — сказал Рон. Он мимолетно оглянулся наверх, туда, где за поворотом скрывались комнаты учеников. — Кто-то идет. Тебе нужно уходить. — Я свяжусь с тобой через неделю, — быстро вставила Гермиона, начиная слышать шаги со стороны спален. — Что? Гермиона, это слишком маленький срок! — Спасибо, Рон. Не знаю, что бы я без тебя делала! Гермиона начала выбираться из волшебного пламени, но перед этим увидела, как щеки Рона становятся ярко-пурпурными, а на лице расцветает смущенная улыбка.