Дом Серебристой Змеи

Если бы я могла разукрасить небо, То звезды светили бы кроваво-красным светом. Phantogram — Black Out Days

От конюшен Черные Плащи направились не к воротам, а в сторону северной части стены, тихо проезжая мимо хлевов, псарни и теплиц. Гермиона не до конца осознавала, что собирается делать, но упорно следовала за ними, оставаясь в тени и на таком значительном расстоянии, что могла видеть один лишь силуэт последнего всадника, чья спина расплывалась в объятиях густого тумана. Часть мужчин по-прежнему вела лошадей под уздцы, поэтому продвигались медленно, и Гермионе, несмотря на плохую видимость, было достаточно удобно следить за ними. Она предполагала, что единственная причина, по которой Плащи в полном обмундировании собирались выбраться из замка под покровом ночи, могла заключаться в том, что им было велено привести нового ребенка Тому Реддлу. Из-за тревог и забот последних дней Гермиона позволила себе забыть об этом тревожном обстоятельстве. Теперь же она не была уверена, следовало ли ей радоваться, что у нее появилась возможность узнать точное местонахождение Тома (если она проследит за Плащами в момент, когда те вернутся с добычей, то они наверняка приведут ее к убежищу Реддла), или же беспокоиться по поводу того, что очередной волшебный ребенок окажется предан смерти ради того, чтобы злобный чародей смог жить. Достигнув теплиц, Гермиона заметила, что лошадь последнего всадника замедляется, и приноровилась к новому темпу, стараясь сохранять расстояние. Очевидно, они подходили к нужному месту. Волшебница не понимала, почему Плащи выбрали именно этот путь: северная часть Нордхилла была огорожена глухой стеной, поэтому вряд ли у них могла быть возможность попасть за ее пределы. Только если у коней внезапно не вырастут крылья, конечно. В ответ на свои мысли Гермиона нервно хихикнула, тут же прижала ладонь к губам, опасаясь, что ее услышат, но мелькавший впереди силуэт мужчины даже не шелохнулся. Нервное напряжение волшебницы достигло своего пика. Она чувствовала пульсацию в висках и в глубине груди, стараясь глубоко дышать и не сводить глаз с ночных странников, но, когда они внезапно остановились, почувствовала такое давление внутри черепа, что казалось, будто тот вот-вот лопнет. Если они двигались в направлении северной стены не для того, чтобы покинуть Нордхилл, то только чтобы навестить Тома Реддла. Гермиона попыталась вспомнить, какие именно постройки находились за теплицами, но в голову ничего не шло. Лишь картинки с серой каменной стеной и огромными сугробами, наметенными за зиму, всплывали перед глазами. Должно быть, исследуя замок, у нее не возникло ни одной мысли проверить пространство за теплицами. Это было вполне вероятно, ведь Гермиона прибыла в Нордхилл в преддверии зимы. Когда снег начал нещадно заносить большую часть двора, территория, по которой она могла передвигаться, значительно сузилась. А если убежище Тома находилось под действием мощных защитных чар, то не было совершенно ничего удивительного в том, что у Гермионы никогда не возникало желания проверить этот кусочек земли. Черные Плащи впереди остановились окончательно. Гермиона благоразумно отступила чуть в сторону, под прозрачный навес теплицы, хотя была уверена, что издалека представляет собой не больше, чем черное пятно во мраке. Произошла некая заминка, как предположила она, у самой стены, но это обстоятельство словно нисколько не обеспокоило Плащей. Они продолжали тихо переговариваться, иногда фыркая и посмеиваясь, пока их голоса не заглушил стук. Внимательно прислушиваясь, Гермиона не сразу определила природу происхождения звука. Она чуть было не подалась вперед в попытке рассмотреть, что происходит у стены. Всадники в черных одеяниях не подавали никакого признака заинтересованности в загадочном перестукивании, которое теперь отдаленно напоминало низкий монотонный гул скатывающейся со склона горы лавины (хотя волшебнице никогда не доводилось наблюдать подобное явление, она могла представить, что звучит оно именно так). На мгновение Гермиона испугалась, что лишь она одна может слышать таинственный звук, но тут все прекратилось так же внезапно, как и началось. Через минуту движение возобновилось. Гермиона застыла на месте в крайнем смятении, забыв о своем намерении проследить за направлением Плащей, когда вдруг осознала, что во дворе воцарилась полнейшая тишина. Встряхнув головой, она вырвалась из лап оцепенения и осторожно побрела вперед, туда, где всего минуту назад мелькало черное пятно всадника на рябой лошади. Черные Плащи исчезли без следа. Точнее, следы — все, что от них осталось. Отпечатки копыт и ботинок в сырой грязи обрывались у самой стены, но больше ничего не свидетельствовало о недавнем присутствии всадников. — Люмос! Воздух над головой Гермионы накалился и вспыхнул ярким белым огоньком, как светлячок, забредший в зимнюю страну ранней весной. Гермиона присела на корточки, и огонек последовал за ней, освещая сбивчивые следы в грязи. Она водила головой из стороны в сторону, пытаясь понять, в каком направлении скрылись Плащи, но все говорило о том, что они каким-то образом прошли прямо сквозь стену: волшебница увидела отпечаток ботинка, оборванный наполовину у самого ее подножья. Пальцы Гермионы осторожно коснулись стены. Камень казался настолько холодным, словно состоял изо льда, и был столь же твердым и неподатливым. Она медленно поднималась на ноги, ощупывая каменную поверхность ладонями, хотя все больше осознавала, что ничего не найдет. Никаких признаков скрытых ворот или дверей не было и быть не могло. И причина тому таилась в волшебстве, которое насытило воздух вокруг так же плотно, как и туман. Отойдя на шаг, Гермиона обвела взглядом стену и произнесла: — Диссендио! Первые мгновения ничего не происходило — лишь брошенное ею заклинание белым пятном осело на стене, просачиваясь сквозь камень и ускользая из виду. Внезапно послышался стук, тот самый, что она слышала в тот момент, когда Черные Плащи исчезли. Гермиона подняла голову вверх и увидела, как камень в стене в нескольких футах над ее головой задрожал, как будто прямо внутри него что-то ожило и изо всех сил старалось вырваться наружу. Следом за ним задребезжали и другие камни — Гермиона удивленно переводила взгляд из стороны в сторону и неосознанно отступала, не зная, чего ожидать. Когда каждый камушек завибрировал, стена выглядела так, будто бурлит изнутри, и на мгновение волшебница испугалась, что она вот-вот обрушится на ее голову, но вместо этого посреди появился проем. Сразу он казался настолько маленьким, что в него вряд ли смог бы протиснуться и воробей, но постепенно все больше камней исчезало, расширяя проход, пока он не достиг размеров ворот: не таких больших, как главные врата Нордхилла, но в них с легкостью могло проехать два всадника на боевых скакунах одновременно. Гермиона замерла и широко распахнутыми глазами уставилась во тьму впереди. За пределами Нордхилла туман казался еще гуще и враждебнее, скрывая поля по левую руку и лесную чащу, подступающую к самым стенам на востоке. «Нужно остаться и дождаться их возвращения, — подсказывал внутренний голос. — Тогда у тебя появится возможность узнать, где находится убежище Тома Реддла». Гермиона знала это. Она прекрасно осознавала, что должна была обнаружить местонахождение Тома любой ценой. Но перед глазами завис призрак Вильяма Стоутона с перерезанным от уха до уха горлом. Он улыбался ей добродушно и открыто, хотя из-за тяжелого увечья эта улыбка казалась пугающим оскалом. «Люди благодарны тебе, Гермиона, ты заставила их поверить в свою защищенность, в то, что их дети тоже будут спасены, когда смерть ступит на их порог». Далекий женский голос в голове раздался так внезапно, что Гермиона почти подпрыгнула от неожиданности. Она не сразу вспомнила, кто и когда говорил ей эти слова, но, когда осознание все-таки достигло ее мозга, она пошатнулась, как от мощного толчка. Миленна. Голос принадлежал Миленне, ее погибшей подруге. Гермиона тяжело выдохнула, поморщившись от глухой боли в груди. Она не могла спасти их. Не могла спасти всех. Так она сказала Миленне, которую тоже не смогла спасти. Эти слова она повторяла себе всякий раз, когда наступало время столкнуться с собственными призраками, преследовавшими ее в ночных кошмарах. Но было ли это правдой в самом деле? Или же она просто старалась откупиться от совести? Пыталась ли она когда-нибудь в самом деле спасти кого-то? Резко выдохнув, Гермиона развернулась и насколько могла быстро пошла в сторону конюшни. — Нокс, — прошипела она на ходу, и свет огонька над ее головой погас. Влетев в конюшню, она вдруг осознала, что не сможет ехать верхом в платье. Гермиона разочарованно взглянула на длинную шерстяную юбку, подол которой был испачкан в грязи. Времени было в обрез. Она должна была догнать Черных Плащей до того, как они скроются в лесу или на поле, где отыскать их следы будет значительно труднее. Если бы она знала, куда они направляются, то смогла бы перенестись в то место с помощью портала. Но она не знала, поэтому выбор был небольшим — следовать за ними пешком или ехать верхом. Второй вариант казался Гермионе более приятным, а главное — благоразумным. Недолго думая, она наколдовала из платья брюки и короткую дубленку, подбитую теплой овчиной изнутри. — Акцио, оружейный ремень! — тихо произнесла она, подумав о своем мече, оставшемся на столике в ее покоях. Учуяв магию, лошади в конюшне заржали и недовольно фыркнули. Послышался стук копыт по укрытому соломой полу. Гермиона замерла, прислушиваясь. Потребовалось несколько мгновений, чтобы звуки животных стихли. Во дворе по-прежнему стояла мертвая тишина — очевидно, ржание лошадей не вызывало вопросов у дозорных, а до спящих в замке слуг звуки с улицы и вовсе не могли долететь. — Люмос. Над головой волшебницы вновь зажегся холодный белый огонек. Она предусмотрительно отошла от стойл и заставила волшебный свет зависнуть в воздухе над самым входом. Осмотревшись по сторонам, Гермиона с удивлением обнаружила, что стойла напротив входа пустовали. Она осторожно двинулась дальше, но лошадей по-прежнему не было видно. Заглядывая через перегородку в каждое стойло, волшебница обнаружила троих жеребят, испуганно жмущихся к стенке от незнакомого им ощущения магии, которое она распространяла. Казалось, будто в конюшне не осталось ни одной взрослой лошади. Чувствуя нарастающую тревогу, Гермиона продвигалась дальше, не обращая внимания на усилившийся запах навоза и сырого сена. Она догадывалась, что практически все боевые животные последовали со своими хозяевами на войну, но ведь Черным Плащам удалось раздобыть себе скакунов. Неужели это все, что осталось в резерве Нордхилла после отбытия гвардии? В одном стойле, по размерам больше напоминающем небольшой загон, мирно дремали вьючные мулы; в остальных же от животных не осталось ничего, кроме запаха и старого засохшего помета. Добравшись до самого конца конюшни, Гермиона остановилась и замерла. Когда осознание увиденного добралось до ее мозга, ей захотелось расхохотаться в истерике, но вместо этого она лишь прошептала: — Вы, должно быть, шутите. В одном из последних стойл, хмуро глядя на Гермиону черным глазом, стояла Тесси, серебристая кобыла Драко. Черные пятнышки на ее вытянутой морде создавали впечатление, будто лошадь пребывает в самом угрюмом настроении, и по тому, как враждебно она поглядывала на Гермиону, волшебница поняла, что это не было далеко от истины. Еще со времен Охоты на Голубого Оленя Гермиона помнила своевольный, дерзкий нрав лошади. В ту пору она никак не могла понять, что заставило Драко выбрать именно эту кобылу, ведь даже будучи взрослой скаковой лошадью она вела себя как необъезженный жеребенок: непрестанно брыкалась, фыркала, норовя вырвать поводья и сбросить всадника. Чуть позже Гермиона осознала, насколько близкими оказались их с Драко темпераменты: они так гармонично дополняли друг друга, словно были единым целым. Теперь же не было совершенно ничего удивительного в том, что ни один из Плащей не осмелился посягнуть на лошадь Малфоя. И дело было вовсе не в гневе наследника лорда, если тот обнаружит исчезновение своей любимицы. Должно быть, шансы на то, что постороннему человеку удастся оседлать Тесси, сильно приравнивались к шансам быть раздавленным ее собственными копытами. Застыв у стойла кобылы Драко, Гермиона слишком хорошо осознавала всю опасность принятого ею решения, но в то же время она понимала, что выбора ей не оставили. Глубоко вздохнув, она подошла чуть ближе к перегородке. Тесси озадаченно повела головой в ее сторону, удивлялась дерзости заглянувшей к ней незнакомки. — Здравствуй, Тесси, — тихо заговорила Гермиона. Она остановилась на безопасном расстоянии, чтобы у лошади не появилось соблазна укусить ее, и нерешительно протянула кончики пальцев к серой пятнистой морде. Тесси возмущенно фыркнула и отступила вглубь стойла. Не теряя надежды, Гермиона подошла еще ближе и протянула руку через перегородку, намереваясь коснуться лошади и успокоить ее, но та забилась к самой стенке, недовольно водя головой из стороны в сторону. Обреченно вздохнув, Гермиона отодвинула щеколду на калитке и медленно вошла внутрь. — Мне нужна твоя помощь, Тесси, — осторожно сказала она и остановилась у самого входа. Внезапно она осознала, что обдумывает свои слова тщательнее, чем при разговоре с человеком, и от абсурда захотелось рассмеяться, но волшебница не стала. Она не хотела еще больше напугать или разозлить непокорную лошадь. — Я бы не стала врываться к тебе посреди ночи, если бы у меня был выбор, — продолжала Гермиона мягким голосом. — Но у меня его нет. Она сделала короткий шаг вперед. Лошадь ткнулась крупом в стену и задрала голову, громко фыркнув. Переднее копыто предупредительно лягнуло по устеленному соломой полу. Гермиона остановилась, поднимая руки в примирительном жесте. — Я не хочу причинить тебе вреда. Мне правда очень нужна твоя помощь, Тесси, — лошадь заинтересованно пошевелила ушами, услышав свое имя. Гермиона решилась подступить ближе, на всякий случай готовясь обезвредить ее магией, если почувствует угрозу. — Где-то там, за пределами Нордхилла, живет семья, которой в эту самую ночь грозит серьезная опасность. Смертельная опасность. Я хочу помочь им, но мне не справиться без тебя, Тесси. Я знаю, что в глубине души ты совсем не такая злая, какой хочешь показаться. Как и твой хозяин. Лошадь удивленно уставилась на Гермиону (хотя возможно ей только показалось, что животное удивляется, учитывая тьму в конюшне и замысловатый узор пятнышек на морде). — Думаю, Драко был бы рад, если бы ты помогла мне, — сказала Гермиона. Услышав имя хозяина, лошадь навострила уши и чуть склонила голову. Волшебница воспользовалась этим, чтобы подойти ближе. — Драко твой друг, верно? Он и мой друг тоже. Мне кажется, он был бы счастлив узнать, что мы с тобой подружились. Вытянутой рукой Гермиона осторожно коснулась морды Тесси. В тот момент, когда лошадь собиралась отвести голову, она подошла еще ближе и положила вторую руку на шею животному, осторожно поглаживая и распространяя волшебное тепло по всему ее телу. Тесси хотела отступить, но уперлась в стену. Гермиона подошла почти вплотную, удостоверившись, что у лошади не возникнет желания лягнуть ее ногой. — Хорошая девочка, — прошептала она, чувствуя, как животное постепенно расслабляется под натиском ее доброты. — Ты ведь знакома с магией, не так ли? Она тебя не пугает. Наверняка ты знала, что Драко волшебник, задолго до того, как об этом стало известно мне. Ты чувствовала его магию, когда я оставалась слепа. Ты отличный друг, Тесси. Казалось, слова Гермионы успокаивают животное даже больше, чем волшебное тепло, струящееся с кончиков ее пальцев. Непрестанно разговаривая с Тесси приглушенным голосом, Гермиона призвала в руки уздцы, седло и попону. — Я делаю это самостоятельно в первый раз, поэтому не злись на меня слишком сильно, хорошо? — ласково попросила Гермиона, накидывая на голову лошади удила. Та недовольно повела ушами, но воздержалась от фырканья. Волшебница подняла с земли попону и, расправив, критически осмотрела. — Наверное, красный — не совсем твой цвет, что скажешь? — лошадь ткнулась носом в темно-бордовую ткань и громко выдохнула. — И я так думаю. Гермиона быстро преобразовала цвет попоны в черный и перекинула через спину лошади, когда скорее почувствовала, нежели увидела, как прямо по воздуху в конюшне скользит ее оружейный ремень. Она ловко перехватила его налету и принялась застегивать на своем поясе. — Не думаю, что мне придется сражаться, но подстраховаться стоит, правда? — заметила Гермиона, бросив взгляд в сторону Тесси. Та оставалось молчаливой и невозмутимой. — Я знаю, что ты не боишься сражений. Такая храбрая лошадь не может ничего бояться. Тесси глухо фыркнула, заставив Гермиону рассмеяться. Она подумала, что если бы ее разговор с лошадью происходил при дневном свете, то ей наверняка было бы куда более неловко, чем сейчас. Закрепив ремень на поясе, Гермиона почувствовала прилив уверенности от приятной тяжести на бедрах и в пояснице. Она вернулась к Тесси и, вспомнив, как ей доводилось наблюдать за тем, как седлали лошадь конюхи и рыцари, попыталась повторить их действия. Выходило скверно, о чем свидетельствовало и недовольство кобылы, но та мужественно перетерпела неумелые попытки Гермионы закрепить седло, всего дважды лягнув копытами по полу и трижды недовольно фыркнув. Закончив, Гермиона выпрямилась перед лошадью. Она чувствовала, как испарина покрыла ее лоб и шею; было ужасно жарко от кропотливой работы по закреплению седла, но она справилась. Потрепав лошадь по загривку, волшебница взяла уздцы и потянула ее к выходу. На удивление Тесси послушалась и пошла беспрекословно. Уже подходя к выходу из конюшни, над которым завис огонек Люмоса, Гермиона тяжело вздохнула, как перед важным разговором, и повернулась к лошади. Отчего-то обращение к Тесси, как к обладающему интеллектом и способностью мыслить существу, казалось обязательным условием их сотрудничества. Хотя волшебница не могла исключить тот факт, что ее беседы с животным были призваны неосознанным желанием смягчить страх. — Тесси, мне придется наложить на нас двоих дезиллюминационные чары. Повисла тишина. Гермиона вглядывалась в тускло сверкающий ониксовый глаз лошади, не понимая, чего ждет. Вряд ли Тесси собиралась как-то комментировать ее намерение. — Ладно, — выдохнула волшебница. Покрепче сжав поводья кобылы в кулаке, Гермиона принялась накладывать на нее дезиллюминационное заклинание. Почуяв, как магия покрывает ее тело, Тесси брыкнулась и возмущенно фыркнула, намереваясь вырвать поводья, но Гермиона лишь крепче сжала их в ладони, намотав на кулак. Она пыталась разговаривать с животным ласковым и дружелюбным голосом, и это почти помогало удерживать непокорную лошадь, однако успокоиться Тесси смогла только когда издевательства над ней прекратились. Гермиона удовлетворенно оценила результат: серебристая кобыла так прочно сливалась с окружающим мраком и туманом, что, если бы не поводья, пережавшие кисть, и едва заметные переломы в воздухе, волшебница бы ни за что не догадалась о присутствии животного. Она повторила те же махинации с собой, после чего, вслепую нащупав стремя, уперлась в него ногой и уверенна перекинула вторую через невидимый круп лошади. Никогда прежде Гермионе не приходилось ездить в седле вооруженной мечом, поэтому она замешкалась, стараясь как можно удобнее сдвинуть оружие набок, но в итоге просто махнула рукой и чуть сжала ногами бока Тесси, давая команду идти. Добраться до заколдованного прохода в стене удалось без происшествий, как, собственно, и выскользнуть за пределы замка. Уже снаружи Гермиона наколдовала очередной белый огонек, сделав его чуточку больше предыдущих, и низко свесилась с седла, пытаясь разглядеть оставленные в мягкой грязи следы. Тесси эта махинация не пришлась по душе, о чем она не преминула сообщить, подавшись в ту сторону, куда сместился центр тяжести, и пытаясь тем самым скинуть наездницу, но Гермиона вовремя крепче ухватилась за седло и выпрямилась. Вместо того, чтобы докучать Тесси своим копошением, волшебница заставила огонек света припасть к самой земле. Судя по направлению следов, Черные Плащи двинулись в сторону леса. Гермиона почти не могла различить его густую опушку за пеленой белесого тумана, но все же рискнула направить лошадь рысью, периодически притормаживая и сверяясь со следами. Добравшись до линии леса, Гермиона обнаружила, что всадники свернули на плотно заросшую звериную тропу. Ей пришлось притормозить лошадь: хотя света от волшебного огня хватало, чтобы различить каждую неровность узкой дороги, она не хотела рисковать. Подлесок местами все еще покрывал снег, но тропа казалась удивительно сухой, за исключением редких черных лужиц, встречавшихся на пути. Уже в глубине леса Гермиона вспомнила, что не взяла с собой перчаток. Ее руки начинали замерзать от холода и напитавшей воздух влаги. Она поплотнее укуталась в мантию, стараясь натянуть ее полы на ладони — помогло, но не слишком сильно. Тогда Гермиона решила сосредоточиться на следах и окружающих их звуках. Было ли дело в тумане или в сонных объятиях ночи, но лес казался на редкость тихим и оттого еще более зловещим. Гермиона старательно игнорировала мрачные образы, рисуемые ее воображением. Не раз ей вспомнился волк, напавший на Драко в Волчьем лесу близ Мундейла, и ей казалось, будто она может видеть блеск рубиновых глаз под зарослями ежевики и орешника. Порой до нее долетали звуки, похожие на шелест прелой листвы или ломающихся сучков, которые в ее голове упорно сопровождались низким гортанным рычанием. Она периодически опасливо оглядывалась, стараясь подготовить магию для молниеносной атаки. Тесси казалась беспокойной, брыкаясь и ржа каждый раз, когда до слуха Гермионы долетал звук. Поначалу это пугало ее еще больше, чем собственные видения, ведь, как известно, животные гораздо лучше улавливают опасность. Чуть позже она осознала, что Тесси пугали вовсе не звуки, а ее собственное волшебство, импульсы которого распространялись по телу лошади через ее ладони. Укорив себя за невнимательность и трусливость, Гермиона перестала стрелять глазами по сторонам и сосредоточилась на следах, которых становилось все меньше и меньше по мере того, как дорожка углублялась в чащу и подсыхала. Постепенно звериная тропа начала расширяться и идти под уклон. Чувствуя себя менее защищенной от увеличившегося пространства вокруг, Гермиона усиленно жалась к одной ее стороне, пока и вовсе не нырнула обратно в подлесок, возвышающийся над широкой лесной дорогой, ведущей на северо-восток. Ей то и дело приходилось сворачивать, объезжая деревья и наиболее густые заросли кустарников (Тесси продолжала выказывать недовольство, вопреки всему, оставив попытки сбросить всадницу), но выбора не оставалось: внизу туман значительно поредел. Не считая ночную тьму, дорога великолепно просматривалась со всех сторон, а Гермиона не могла позволить себе рисковать. Черные Плащи успели преодолеть значительное расстояние за то время, что Гермиона возилась в Нордхилле, и теперь, не находя их следы и беспокоясь по поводу того, что они все еще не встретились на ее пути, она неустанно корила себя за медлительность. Если окажется, что она упустила Плащей, когда они были так близко, руки Гермионы окрасятся кровью еще одного ребенка. Да, она не могла всех спасти, но разве кто-то мешал ей пытаться? Тревога, соперничающая по своей силе со страхом, терзала волшебницу изнутри. Выехав на менее заросший участок земли, она сама не заметила, как пришпорила лошадь, пустив ее мелкой рысью и совершенно забыв обо всех предосторожностях. Когда дорога круто вильнула вправо, Гермионе пришлось приостановить Тесси и погасить свет волшебного огня. Впереди были слышны едва различимые обрывки фраз низких звенящих голосов. Судорожно вздохнув от облегчения, внезапно сменившегося еще большим напряжением, Гермиона постаралась занять такую позицию, чтобы видеть последних трех всадников внизу. На всякий случай она направила в их сторону серию из нескольких дополнительных заклинаний, чтобы даже при желании Плащи не смогли увидеть или услышать их с Тесси. — Можно раскинуть партейку в гвинт, — долетел до Гермионы голос одного из мужчин, показавшийся ей слишком высоким и юным. — Победителю достанется золото или женщина — в зависимости от того, что найдем. — Где ты посреди леса карты найдешь? — Этот-то их всегда с собой носит, будь уверен! — Ну и как предлагаешь играть? Прямо в седле? Или попросим хозяина подождать денек-другой, пока не разберемся, кому чего угодно? — Раньше надо было думать. Теперь-то играть будем не в карты, а в скорость и смекалку. Кто быстрее за юбку ухватится, тот пускай и забирает хозяюшку. А проигравшему — вилы ее муженька! Послышался приглушенный хохот и короткие смешки, от которых у Гермионы по коже разошелся мороз. — Эй вы, заткнитесь! — грозно оборвал их другой голос, слова которого различить было труднее. — Мы не за наградой едем, а по делу! А вы тут дележкой занимаетесь, как стервятники. При старом лорде головы таких, как вы, украшали пики вдоль всей стены. Как знать — вдруг и у нас возродят древнюю традицию? Повисло напряженное молчание. Гермиона не могла видеть лиц Плащей, но была благодарна тому, кто оборвал мерзкие рассуждения в строю. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, какую цель преследуют Черные Плащи, из-за чего ее расположенность к одному из них мгновенно погасла, как затушенный мокрыми пальцами фитиль свечи. Она почувствовала стыд и гнев, воспламенившие ее щеки, и крепче ухватилась за поводья, угрюмо сжимая челюсти. — Неправильно это, капитан. Не по-людски, — нерешительно заметил один из мужчин. — Работаем за доброе слово, сами себе дорожку в преисподнюю выстилаем, так сказать. Хоть бы дозволили какую радость-то… — Хочешь сказать, грабить и насиловать — правильно, Торренс? Если не позабыл, у тебя дочь растет. Как ей понравится узнать, чем занимается отец вдали от дома? Торренс замялся: — Не узнает она. Не позволю. — Лучше б ты себе кой-чего другого не позволял! — встрял еще один голос, низкий и грубый. Гермионе показалось, что он мог принадлежать старику. — Кто бы говорил, Боул. Ты не одну войну прошел — и что, святым остался? — Шанпайк, заткнись и надень маску, или, клянусь, я впечатаю ее в твое гребаное лицо! — проревел голос, который, как решила волшебница, принадлежал капитану. — Вы не на войне. А если б и были, то я на вашем месте больше беспокоился бы о том, как не наделать в штаны перед лицом смерти, а не рассуждал о том, что у баб между ног. От неожиданности Гермиона вцепилась окаменевшими пальцами в седло, внезапно потеряв способность сохранять равновесие. Неужели и Стэн состоял в рядах Плащей? Но он казался слишком молодым и неопытным для столь кропотливой работы. Знал ли он, для чего они занимаются этим? Догадывался ли о том, кто отдает приказы? И как вообще он согласился воровать детей независимо от цели, для которой они были нужны? Гермиона почувствовала прилив тошноты, когда вспомнила, как Шанпайк рассуждал о выигрыше права на женщину в гвинт. Она никогда не чувствовала благорасположенности к стражнику, но, не считая его откровенного флирта и непоколебимой уверенности в собственном обаянии, он казался безобидным. Гермиона чувствовала, как ее вера в человечность и победу добра подвергается суровому испытанию, сильно расшатываясь под натиском жестокой действительности. — В ней дышать трудно, — жалобно простонал юноша. — Ты меня не расслышал? Или тебе хватает наглости подумать, будто я не приказываю, а прошу? На несколько мгновений воцарилась тишина, после чего Стэн смиренно промолвил: — Нет, сир. — Тональность его голоса изменилась, и Гермиона поняла, что Шанпайк подчинился и надел маску. Сдерживая подкатывающую к горлу тошноту, волшебница заставляла себя неотрывно следить за мужчинами, стараясь больше не прислушиваться к деталям беседы. В конце концов, Плащам наскучило рассуждать о возможных трофеях, и они принялись обсуждать всякие глупости вроде отделанных мехом доспехов, перекрытого тракта, появившейся у берегов Глубоководной форели (в чем Гермиона очень сомневалась) и прочую ерунду, перемежаемую похабными шутками и издевками. Спустя примерно час непрерывной езды стихли последние попытки завязать беседу. Гермиона не могла сказать с точностью, как долго они ехали. В некоторые моменты физическое и моральное истощение давало о себе знать, и она начинала клевать носом, убаюканная размеренным темпом езды, но тут же подскакивала, как только Тесси начинала трясти головой, высказывая безмолвное недовольство смещением центра тяжести на спине. Порой Гермионе приходилось делать замысловатые крюки, объезжая особенно густые заросли терновника или упавшие стволы сосен. Даже ненадолго теряя из виду темные фигуры Плащей, Гермиона начинала нервничать и подгонять лошадь, но успокаивалась, как только видела их силуэты на дороге внизу. Когда расщелина, в которой пролегла дорога, постепенно выровнялась с обрывом, где ехала Гермиона, ей пришлось замедлиться и дождаться, пока Плащи отъедут на безопасное расстояние. Она по-прежнему двигалась среди деревьев, хотя Тесси все норовила выйти на дорогу, гулко фыркая каждый раз, когда Гермиона поворачивала ее обратно в чащу. Какой бы упрямой и опасной лошадью она не казалась раньше, волшебница смогла приноровиться к ее вспыльчивости и неожиданным рывкам, поэтому дорога в конечном итоге показалась не такой трудной, как она представляла. Расслабленная умеренным темпом езды, Гермиона не сразу заметила, что всадники впереди сворачивают на тропинку поменьше; некоторые спрыгивали на землю, предпочитая следовать дальше пешим ходом, ведя лошадей под уздцы, другие же просто замедлились, выстраиваясь в узкую колонну. Гермиона дождалась, пока они скроются за линией деревьев, и двинулась следом. Тропа вывела их к небольшому деревянному домику, одиноко стоящему в гуще леса. Гермиона вытянула шею, пытаясь разглядеть за стеной деревьев другие дома или хотя бы какие-то свидетельства расположенной неподалеку деревни, но вокруг не было ничего, кроме плотной лесной чащи. Дом располагался на заросшей сорными травами поляне; наполовину разрушенная изгородь прикрывала его тыл, в то время как передняя часть не была ничем защищена. Два одиноких окошка с расшатанными ставнями неприветливо смотрели пустыми темными проемами на ночных гостей. Если бы Гермиона не увидела, как Черные Плащи спрыгивают с коней и привязывают их к тонким стволам деревьев на опушке, то наверняка бы решила, что дом заброшен и пустует не первый год. Последовав примеру мужчин, волшебница спрыгнула со спины Тесси и осторожно обвязала поводья вокруг сырого ствола осины. Замявшись на мгновение, она сняла с лошади дезиллюминационные чары, опасаясь не отыскать животное в гуще леса по возвращению. Тесси раздраженно взрыла копытами покрытую прошлогодними листьями сырую землю, но успокоилась, когда Гермиона ласково почесала загривок. Тяжело вздохнув, волшебница обернулась лицом к поляне. Все ее тело трясло, как от приступа лихорадки, когда она нащупала ледяными пальцами рукоять меча на поясе. Грудь то и дело сдавливало от сумасшедшего ритма сердца. Предприняв бесплодную попытку успокоиться, Гермиона медленно двинулась в сторону поляны. Оставив коней на опушке, Черные Плащи устремились к дому. Они не обменивались фразами, даже не смотрели друг на друга, но действовали синхронно и четко, как хорошо отлаженный механизм: один двинулся к правой стороне дома, двое — к левой, в то время как оставшаяся пара устремилась к самому входу, отдаленно напоминающему дверь отхожего места в деревенском домике. Гермиона затаилась на окраине леса, напряженно наблюдая за действиями мужчин. Один из той пары, что направилась ко входу, постучал кулаком в кольчужной перчатке по хлипкой деревянной двери, отчего показалось, будто та вот-вот соскочит с петель и упадет. Напарник мужчины в это время достал из ножен меч. Гермиона почувствовала укол беспокойства, но заставила себя оставаться неподвижной. Было слишком опрометчиво пытаться остановить их сейчас, пока все находились снаружи. Пусть Гермиона и верила в свои шансы на победу, но не питала надежды, что сможет одолеть пятерых одновременно. На стук никто не ответил. Окна избы оставались такими же темными и пустыми. Мужчина постучал снова, на этот раз громче. Гермиона видела, как они с напарником переглянулись, и уловила в этом мимолетном жесте безмолвную команду. Внезапно зависшая над поляной тишина разлетелась на тысячу мелких осколков. Послышался звон бьющегося стекла и высокий нечеловеческий крик. Сапог Гермионы врезался каблуком в землю, когда она чуть подалась вперед, пытаясь найти источники звуков, но все происходило слишком быстро, а вокруг было слишком темно, чтобы собрать все в целостную картину. Услышав крик, Плащи перед входом навалились на дверь и выбили ее совместными усилиями. Из-за левого угла показалась двоица, что скрылась в задней части дома. Они мгновенно последовали за своими собратьями, на ходу обнажая оружие (у одного из них был топор, другой зажимал в руке лук, хотя Гермиона видела лишь смутные очертания и отблески). Крики продолжались еще несколько минут, пока внезапно не стихли. В окнах загорелся тусклый желтый свет, и у волшебницы наконец появилась возможность узнать, что происходит внутри. Из-за древних пыльных занавесок, закрывавших окна, она различала лишь силуэты, но ее воображение услужливо дополняло пробелы в открывшейся ей картине. На фоне окна, дрожа и сутулясь, съежилась женщина (Гермионе показалось, что это была женщина, но она не могла ручаться); над ней навис устрашающе большой силуэт мужчины, что-то тихо говоривший. По подергиванию плеч и головы волшебнице стало понятно, что женщина плакала. Ребенка нигде не было видно. Гермиона заглянула во второе окно, но заметила лишь мелькающие перед ним черные плащи. Вернувшись к первому окну, она заметила, что женщина пропала из поля видимости, однако, судя по тому, что мужчина в серебристой маске в виде собачьей морды смотрел вниз, она догадалась, что несчастная, очевидно, упала к его ногам (волшебница боялась предположить, сбил ли ту с ног удар или же она преклонила колени добровольно). Осмотревшись по сторонам, Гермиона медленно двинулась в сторону домика. На ней все еще были дезиллюминационные чары, скрывающие ее от глаз прочих людей, но она была так напряжена, что не могла игнорировать упрямые сигналы подсознания, напоминающие о предосторожности. Преодолев примерно половину пути к дому, волшебница замерла, услышав, как звуки голосов приближаются к распахнутой двери. В полутемном проеме появился мужчина в маске волка и второй, скрывающийся за вытянутой мордочкой лисицы. На руке у «лиса» висела женщина, которую Гермиона видела в окне: одна ее щека, мокрая от слез, приобрела багряный оттенок аккурат под тонкой линией рассеченной кожи, из которой стекала струйка темно-красной крови; она непрестанно всхлипывала, глядя прямо перед собой затуманенными глазами. Женщина была в одном нижнем платье, которое когда-то было белым, но теперь приобрело серовато-бежевый оттенок. Несмотря на это, ее выволокли на улицу, босую и почти обнаженную. Человек в маске волка обернулся к своему напарнику: — Держи ее тут, пока не найдем мальчишку. И без глупостей! — Да, сир, — кивнул «лис», отволакивая женщину к правой стене дома. Гермиона, как зачарованная, последовала за ними. Украдкой заглянув за угол, мужчина прислонил женщину к отсыревшей деревянной стене дома. Та еле держалась на ногах, прижимая руки к лицу и всхлипывая, хотя слезы больше не скатывались по ее щекам. — Много ль он знает о чести и достоинстве, — пробубнил «лис». — Честь солдата — брать то, что ему положено. Правда? Мужчина снял капюшон и маску. Гермиона не видела его лица, но кожа на его шее казалась красной и толстой, в складках «гармони». Он был темноволосым и коротко подстриженным, достаточно низким для характерного северным жителям типажа, а мясистые руки, державшие плечи женщины, давали представление о его плотном телосложении. Руки «лиса» как бы невзначай двинулись с плеч женщины к ее груди, слегка оттягивая декольте нижнего платья и обнажая маленький бугорок груди. Грубый палец дернулся в сторону затвердевшего от холода соска, прежде чем рука мужчины грубо сжала грудь. С губ незнакомки сорвался мучительный вой; она буквально вжалась в стену, крепко зажмурившись. «Лис» наградил ее звонкой пощечиной, что-то шикнув ей прямо в лицо. Застывшая в оцепенении Гермиона почувствовала, как горят ее собственные щеки, словно это ее только что ударили. В груди вздымалась ненависть такой силы, что она с трудом могла ее выносить: казалось, это темное чувство вот-вот хлынет из нее, разнося в щепки и дом, и лес, а возможно даже целую деревню. До того, как у мужчины появилась возможность продолжать свои похотливые игры, Гермиона рывком двинулась вперед. Она не помнила, в какой момент достала меч из ножен, но чувствовала его тяжесть в правой руке, когда заносила клинок вверх. Словно что-то учуяв, мужчина остановился и обернулся как раз в тот момент, когда лезвие меча рассекло воздух, а вместе с ним — красное одутловатое лицо, застывшее с недоуменным выражением. Глубокий алый порез протянулся от лба до подбородка, обнажая скрытый под кожей череп. Мужчина был так изумлен, что не успел закричать, когда Гермиона изо всех сил полоснула мечом вдоль открытой шеи. Лезвие прошло сквозь плоть с той же мягкостью, с которой нож проходит сквозь брусок подтаявшего масла, и остановилось, зацепившись за позвоночник. Кровь брызнула из раны, окрасив сталь темно-багровыми разводами. Грузное тело мужчины пошатнулось, словно он хотел сделать шаг в сторону Гермионы, но так и не смог осуществить намерение, замертво упав прямо к ее ногам. Увидев труп мужчины, женщина пронзительно закричала. На ее бледном лице блестели капли чужой крови. — Силенцио! — прорычала Гермиона, повернувшись к женщине. Та по-прежнему стояла с открытым ртом, из которого теперь не вырывалось ни единого звука. Наспех смахнув с себя дезиллюминационные чары, Гермиона подошла к женщине и схватила ее за руку. Адреналин закипал в ее крови, отгоняя панику и осознание содеянного, позволяя сконцентрироваться на происходящем в данный момент. При других обстоятельствах Гермиона наверняка ужаснулась бы своей жестокости, но теперь это лишь сыграло ей на руку. У нее будет достаточно времени в будущем, чтобы обдумать свои поступки и столкнуться лицом к лицу с виной. — Где ребенок? — тихо произнесла она, склонившись над съежившейся женщиной. Та смотрела на нее с ужасом — тем самым, что предвещает глубокую кататонию. — Он в доме? Кивните, если ребенок в доме! Женщина продолжала молчать, изумленно глядя на волшебницу. Ее губы дрожали, но в темных глазах не было ни слезинки. — Если вы хотите, чтобы я помогла вам, мне нужно знать, где ребенок! — твердо сказала Гермиона, склонившись еще ниже над женщиной. Она чувствовала запах пота и соломы, исходивший от ее волос, чувствовала дрожь ее конечностей под стальной хваткой собственной руки, но так и не смогла добиться ни единого жеста или кивка. — Если я сниму заклятие, вы скажите мне, где ребенок? Я не причиню ему вреда, клянусь. Ответом было лишь молчание. Шумно выдохнув сквозь плотно сжатые челюсти, Гермиона почувствовала прилив раздражения. Она отступила от женщины, и та медленно съехала по стене на землю, сворачиваясь в хрупкий дрожащий комок. Волшебница окружила ее защитным заклинанием и двинулась в сторону ближайшего окна. Заглянув сквозь грязное стекло внутрь, она успела заметить, как один из Плащей яростно отрывает прогнившие деревянные половицы в доме, очевидно, стараясь найти убежище малыша, когда из-за дома внезапно выплыла плотная тень в сверкающей серебром маске. Гермиона едва успела выставить меч вперед, когда клинок мужчины обрушился на нее с неожиданной силой. В голове неуловимой вспышкой пронеслось нравоучение Драко: не пытайся выиграть силой там, где у тебя нет ни единого шанса; сделай своим преимуществом то, в чем другие видят недостатки. Несколько секунд Гермиона выдерживала натиск мужчины, скрестив их мечи и заставляя его поверить, будто она намерена продолжать бороться. Когда она почувствовала, как противник усиливает давление, ее собственная хватка ослабла. Гермиона направила клинок в сторону, позволяя ему скользнуть по инерции к земле, но тут же ловко высвободила свое оружие и занесла для последующего удара. Мужчина был по меньшей мере в два раза больше Гермионы, выше ростом и больше массой, покрытый черными стальными латами с ног до головы. Почти нет шанса подобраться, но Гермиона и не собиралась его убивать. Грузность и неповоротливость противника, несмотря на всю его силу, не могла соревноваться с ловкостью и скоростью ее собственного тела. Порхая, как птичка, вокруг мужчины, Гермиона заставляла его поворачиваться из стороны в сторону, выматывая, пока его оружие тщетно пыталось достать ее. Незаметно проскользнув под рукой мужчины, волшебница услышала рассекающий воздух свист позади, и внезапно спину пронзила ослепляющая боль. Громко прорычав сквозь судорожно сжатые челюсти, она инстинктивно бросила в сторону, где должен был находиться противник, оглушающее заклятие, но не рассчитала силы, из-за чего огромное тело с сильным грохотом отбросило к стене. Оступившись, Гермиона упала на живот; ее ладони заскользили по влажной от росы траве, а подбородок больно ударился о землю. В спине — от правой лопатки до поясницы — пульсировала острая боль. Волшебница чувствовала, как внутренняя сторона куртки пропитывается горячей влагой. Первым и самым абсурдным умозаключением стало то, что на нее, скорее всего, кто-то вылил ведро горячей воды. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать нелепость данного предположение. Когда она попыталась встать, резкая боль пронзила спину — только тогда Гермиона поняла, что она ранена, а влага на спине — на самом деле кровь. Собрав все силы в кулак, она постаралась проигнорировать ощущение боли и поднялась, тяжело и медленно дыша. Развернувшись, она одарила лежащее у подножья деревянной стены тело безразличным взглядом. — Обливиэйт! — наскоро бросила Гермиона в сторону бесчувственного противника, стирая воспоминания о ней самой, и тихо, насколько могла, скользнула в сторону разросшихся кустов шиповника. Два из пяти, промелькнуло в голове. Волшебница поежилась от холодной расчетливости собственных мыслей, но в тот момент у нее не было времени зацикливаться на этом. Она накинула на голову съехавший капюшон, пригнулась за кустарником и прислушалась. Очевидно, Плащи успели обнаружить труп одного из своих собратьев, поскольку Гермиона слышала приглушенные расстоянием голоса на улице в передней части дома, когда она сама находилась за ним, притаившись в зарослях шиповника у самой изгороди. Через несколько долгих мгновений из-за угла вышел человек в плаще, зажимая в руках боевой топор. Он двигался медленно, настороженно оглядывая округу, пока его взгляд не столкнулся со вторым телом. Мужчина быстро подбежал к товарищу, непрестанно стреляя взглядом по сторонам, и одной рукой вслепую нащупал его шею под воротником плаща — очевидно, проверял, жив ли тот. Он попытался растолкать друга, пару раз пнув его в бок, словно тот всего лишь решил прикорнуть у стены дома, но он не приходил в себя. Гермиона почувствовала, как струйки крови, скользящие по спине, медленно стекают к пояснице и просачиваются в штаны. Раздражение электрическим разрядом прошлось по ее нервам от этого ощущения, и она, не показываясь из-за кустов, бросила в сторону мужчины у дома Конфундус. Сидя на корточках, тот вдруг потерял равновесие и обмяк, устало прильнув спиной к стене. Топор выскользнул из его разжатой руки и с глухим стуком свалился на землю, едва не задев плечо его друга. Гермиона подумала, что второму мужчине повезло: если бы топор встретил свою цель, то он, в лучшем случае, отделался бы переломом, а в худшем — перерубленной шеей. Тяжело поднявшись на ноги, Гермиона прошипела, выпрямляясь. Порез на спине пульсировал в такт биению сердца. Она подумала, что, скорее всего, легко отделалась: если бы ее противник приложил чуть больше силы, то она вполне могла бы лишиться жизни. Ей повезло. Вряд ли рана была в самом деле глубокой, если Гермиона могла продолжать двигаться и предпринимать весьма удачные попытки игнорировать боль. Тихо подойдя к окну, она украдкой заглянула внутрь: комната пустовала. Половицы были выдернуты практически по всему периметру дома, всюду валялась подгнившая солома, переломанные доски и древесные щепки. Казалось, будто в дом на полной скорости влетел метеорит, неведомым образом не задев крышу и стены. Гермиона отпрянула от окна и прислонилась спиной к стене, но тут же дернулась от резкой боли. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться. Ребенок. Она должна найти ребенка. Если оставшихся Плащей нет в доме, значит, они снаружи. Раз они обнаружили мертвого напарника и заколдованную женщину, значит, знали о ней. Скорее всего, искали ее. Гермиона ощутила опасность каждой клеточкой тела; ее кожа горела, словно по ее поверхности струился ядовитый креозот. Захотелось немедленно спрятаться в безопасном месте, убежать как можно дальше, но она не могла себе этого позволить. Сжав ладони в кулаки, она вдруг осознала, что выронила свой меч. Паника хлынула к самому горлу, но ей удалось подавить приступ, когда она увидела слабое сияние в траве в нескольких футах от ног одного из мужчин. Быстро двинувшись в ту сторону, она наклонилась, игнорируя пульсирующую боль в спине, и схватила рукоять. В застоявшейся тишине ночного леса Гермиона услышала звук, напоминающий нечто среднее между скрипом и шелестом. Инстинкты среагировали раньше, чем мозг: она дернулась в сторону, и в этот момент мимо ее лица пронеслась стрела, успевшая задеть острым наконечником ушную раковину. Адреналин ударил в голову взрывной волной. Гермиона даже не почувствовала боли, лишь ощутила, как кровь заструилась по уху вниз, к шее. Молниеносно развернувшись, она успела заметить, как с тетивы срывается вторая стрела. Времени отступить не осталось. Гермиона не видела ее полет, но ощутила острую боль, когда стальной наконечник пронзил ее плечо под самой ключицей. Она дернулась, ощущая инородное тело в своей плоти, и швырнула в лучника первое пришедшее в голову заклинание. Яркая вспышка света попала прямо в грудь мужчины, и он упал на спину, распластавшись на земле. Тяжело дыша, Гермиона дрожащими пальцами коснулась древка стрелы, торчащей из левого плеча. Рука выше локтя онемела. Почувствовав горячую влагу, струящуюся к груди, она ощутила такую злобу, что на мгновение позабыла обо всем на свете. Все ее цели и стремления померкли перед одним незыблемым фактом: в нее стреляли. Ее, придворную чародейку Нордхилла, советницу и защитницу Верховного лорда, едва не убили стрелой, которую лишь случайность направила в плечо, а не в сердце или горло. Боль, поселившаяся в мышцах и тканях подобно мелким осколкам дробленого стекла, подпитывала ненависть Гермионы. — Чертов ублюдок, — прорычала она, тяжело дыша, и двинулась в сторону распластавшегося на земле Плаща. — Я убью тебя, сукин ты сын. Клянусь, убью. И она верила в свои слова, когда шла к лежащему на земле человеку, сжимая крепче в руке меч. Верила даже когда остановилась прямо над ним. Заклятие парализовало тело мужчины, но он оставался в сознании: Гермиона видела, как его глаза за прорезями маски, отлитой в виде кошачьей мордочки, испуганно бегали из стороны в сторону, пока не замерли на ее лице. Она сжала рукоять меча крепче, но не занесла его острие над неподвижным телом. Она хотела увидеть его лицо перед тем, как убить. Она хотела знать, что он чувствует, наблюдая, как волшебница, над которой все смеялись и ненавидели, которую унижали только по праву рождения, заносит над ним меч, собираясь забрать его последний вздох. Гермиона склонилась над телом мужчины и сдвинула его маску на лоб. — Шанпайк, — прохрипела она голосом, полным удивления, перерастающего в глубочайшее презрение. — Мне следовало знать, что это будешь ты. Я должна была догадаться, что ты из себя представляешь. Ну конечно же. Все твои пороки… и грязные делишки отпечатались на твоем лице, но я предпочитала не смотреть. Что ж… я поплатилась за свои ошибки. Настал твой черед, Стэн. Гермиона занесла над ним меч и застыла. Глаза Шанпайка испуганно воззрились на нее, в уголках собирались капельки слез, тихо скатываясь по вискам и исчезая в рядах коротко подстриженных волос. Она шумно втянула воздух в легкие и опустила меч, всадив острие в землю рядом с головой Стэна. Волшебница отвернула лицо к лесу, плотно сжав губы в попытке преодолеть внезапные слезы обиды и отвращения, навернувшиеся на ее собственные глаза. Ненависть беспощадно терзала ее сердце при мысли о том, что сделал или мог сделать Стэн, но, как бы сильно она не хотела отомстить ему, она не могла. Одно дело — убить кого-то в честном бою, сражаясь на равных; и совсем другое — отнять жизнь у беззащитного. Гермиона не могла сделать этого. Она не хотела уподобляться Плащам, которые из года в год убивали невинных, не способных сопротивляться детей. Она — воин, не убийца. — Если я узнаю, что ты причинил кому-то боль, я убью тебя, Стэн, — заявила Гермиона. — Ты можешь бежать, скрываться, сменить имя или знамя — я все равно тебя найду. Если ты попробуешь… прикоснуться к кому-либо… я отыщу тебя даже на краю света. И убью. Даю тебе свое слово. Гермиона смотрела на него еще пару мгновений, прежде чем переступить через его вытянутые на земле ноги и двинуться ко входу в дом. Она не стала накладывать на него заклинание забвения — хотела, чтобы он помнил тот страх и чувство собственной беспомощности перед ее силой, а самое главное — ее обещание. Она надеялась, что ее слова отпечатаются на внутренней стороне его черепа вечным напоминанием. Войдя в дом, Гермиона внимательно осмотрелась по сторонам. Это была очень маленькая изба с двумя комнатами, разделенными перегородкой из старого куска фанеры: в одной находилась печь, грубо сколоченный деревянный стол и тумбы без дверей с нагромождением разнообразной утвари; во второй стояла небольшая не застеленная кровать, грязный соломенный тюфяк валялся на полу, точнее, на том, что осталось от пола. Всюду были разбросаны сломанные доски и тюки подгнившего сена, которые когда-то утепляли деревянный пол. Гермиона медленно ступила в комнату. Среди обломков в полу зияла дыра, уходящая под откос в своеобразную землянку, которая служила погребом. Гермиона увидела банки с соленьями на вырезанных прямо в земляной стене полках. Внизу, вжавшись в угол маленьким дрожащим комочком, тихо всхлипывал ребенок лет шести или семи. Его черные прямые волосы упали на лоб, а полосатая пижама испачкалась в пыли и земле. Мальчик испуганно поднял глаза на Гермиону и уперся руками в пол по бокам от того места, где сидел, готовясь, очевидно, убежать. — Я не собираюсь причинить тебе вреда, — поспешила сказать волшебница. Она спрятала окровавленный меч в ножнах и выставила перед собой пустые руки, показывая ребенку, что она безоружна. Поднимая левую руку, она почувствовала боль в плече, но не издала ни звука. — Где мама? — всхлипнул мальчик. — Я хочу к маме! — Твоя мама снаружи, — поспешно добавила Гермиона. — С ней все хорошо. Она сделала шаг в направлении погреба, когда вдруг услышала за спиной скрип половицы. Не успев обернуться, она почувствовала сильный толчок и, не удержавшись на ногах, упала вперед, скатившись вниз, в погреб, где сидел мальчик. Под нагромождением досок находились ступени, но Гермиона обнаружила их только когда ударилась ребрами о их острые выступы, пытаясь ладонями замедлить паление. Щепки беспощадно впивались в кожу, но эти ощущения меркли в сравнении с ослепляющей вспышкой боли в плече и ребрах. Гермиона почувствовала, как древко стрелы, застрявшей в ее плече, переломилось; кровь хлынула из раны, пропитывая одежду горячей влагой. Висок пульсировал так сильно, что она на мгновение потеряла способность видеть. На бровь и зажмуренный глаз скатилась струйка крови из рассеченного лба. Едва дыша от боли, Гермиона с трудом перевернулась на спину и попыталась встать. Ей пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем она увидела силуэт мужчины, возвышающийся на том месте, где только что стояла она сама. — Все кончено, — объявил он звенящим низким голосом. — Отдай мне дитя, и я позволю тебе уйти. Никто не узнает, что ты была здесь, чародейка. Гермиона подняла глаза вверх. Картинка расплывалась, перемежаемая темными пятнами; один глаз заливался кровью и щипал, но она видела силуэт наверху и отблеск серебристой маски. Она молчала, давая себе время придти в себя. Боль была такой сильной, что Гермионе казалось, что она вот-вот свалится без чувств, но она изо всех сил старалась оставаться в сознании. — Нет, — прошептала она. — Отдай мне ребенка или… — Что? — резко спросила она, борясь с приступом тошноты, внезапно хлынувшей к горлу. — Я заберу его в любом случае, — прорычал голос за маской. — Но ты все еще можешь спасти свою жизнь. — Ты капитан Черных Плащей? — спросила Гермиона, проигнорировав его слова. Она старалась сесть так, чтобы заслонить собой ребенка, хотя от каждого движения тело пронзала жуткая боль. Мужчина не ответил, но Гермиона и не нуждалась в подтверждении. Зрение немного прояснилось, и она увидела маску, отлитую в виде застывшей в грозном оскале волчьей морды. — Твои люди… — Я видел, что ты сделала, — жестко оборвал мужчина. — Ты убила одного, но пощадила остальных. В благодарность я дарую пощаду и тебе, но перед этим ты… — Экспекто Патронум! — возле руки волшебницы возник белесый туман, постепенно принявший форму белоснежной выдры, скачущей прямо по воздуху вокруг головы Гермионы. Зверек на мгновение задержался, глянув на хозяйку, и прыгнул в сторону окна, исчезая за грязным темным стеклом. — Что ты сделала? — злобно осведомился капитан Плащей. Гермиона медленно и неуклюже поднялась на дрожащие ноги, загораживая своим туловищем сжавшегося в углу ребенка. — Это Патронус, — пояснила она усталым голосом. Говорить приходилось медленно, чтобы не выдать боль, беспощадно жалящую плечо, ребра и спину. — Магическая сущность, которая только что отправилась в Хогвартс с посланием о найденном волшебном ребенке. У тебя есть примерно час, чтобы убраться отсюда. Затем прибудет Совет и заберет дитя. У тебя есть выбор: забрать своих людей и скрыться или остаться и сразиться со мной, чтобы отнять ребенка. Если у тебя и получится убить меня… во дворе слишком много твоих людей, живых, но не способных двигаться самостоятельно. Оставишь хоть одного… Совет обязательно допросит их и узнает все о ваших грязных делишках. Выбор за тобой. Мужчина оставался неподвижным и молчаливым, глядя на Гермиону сквозь узкие прорези для глаз в его волчьей маске. Она тяжело дышала, слегка пошатываясь, но не отводила взгляда, стараясь засечь любое движение или признак атаки. На пальцах потрескивали искры сконцентрировавшегося волшебства. — Ты… чертова… — не договорив, мужчина двинулся в сторону Гермионы. — Назад! — резко приказала она. Голос волшебницы, расслоившись одновременно на множество тональностей, перестал быть похожим на человеческий. Это был голос существа с невиданной силой. Голос, проникающий в разум и подчиняющий его своей воле. Мужчина в маске пошатнулся и смирно отступил назад. Гермиона замерла, испугавшись даже больше, чем он. — Как ты… — начал Плащ, растерянно осматривая свои ноги, отказывающиеся подчиняться его воле. — Два шага назад! — приказала Гермиона той же интонацией, и мужчина безмолвно подчинился. «Этого не может быть», — подумала волшебница в смятении, хотя доказательство обратному разворачивалось прямо на ее глазах. Голос — редкая и мощная способность волшебников подчинять своей воле других людей. За последнюю сотню лет в волшебном мире не насчиталось бы и дюжины магов, обладающих подобным даром. Ему нельзя было обучиться и он не являлся врожденным, поскольку мог проявиться в любой момент жизни независимо от обстоятельств. Обучаясь в Хогвартсе, Гермиона впервые услышала о подобном явлении на уроке заклинаний. Она прочла все, что удалось отыскать о Голосе в библиотеке Хогвартса, в тайне мечтая однажды овладеть этим даром (как ребенок, она даже не догадывалась о том, что столь огромная власть обычно несет за собой такую же огромную ответственность). Теперь же она вовсе не чувствовала радость или восторг. Один лишь бесконечный холодный ужас разливался по ее коже, отгоняя боль, проясняя зрение и прочие органы чувств, заставляя мыслить четко и ясно. Голосу нельзя было обучить любого волшебника, но тот, кто обладал этим даром, должен был научиться им пользоваться. Чтобы подчинить кого-то своей воле с помощью Голоса, нужно было подобрать определенную интонацию, громкость и высоту, которые смогут задеть нужные точки в мозгу человека, затронут те участки, которые отвечают за волю и инстинкты. Голос являлся не просто сверхспособностью, но инструментом; смычком, играющем на протянутых в сознании струнах мотивов и желаний. И, поскольку все люди различны, для подчинения каждого из них существовала своя определенная интонация. Мало того, что открытие новой силы едва не сбило Гермиону с ног, как на нее навалился другой вопрос: каким образом ей удалось найти нужную интонацию для воздействия на мужчину, если она даже не догадывалась о его личности? На задворках сознания зародилось подозрение, разрастающееся в ее голове подобно раковой опухоли. Гермиона с трудом облизнула пересохший губы, испуганно глядя на человека в маске. — Кто ты? — спросила она дрогнувшим голосом. Мужчина молчал. Его глаза казались черными, почти неразличимыми в темных проемах маски. Взгляд Гермионы двинулся по его фигуре. Высокий и крепкий, в черных, как и у всех прочих, доспехах без эмблем и знамен. Черные волосы гладко зачесаны набок, отросшие пряди слегка закрыли уши. В ножнах на поясе поблескивал огромный двуручный меч. — Сними маску, — приказала Гермиона. Мужчина не шелохнулся. — Сними маску! Под влиянием Голоса руки Плаща сами собой метнулись к лицу, обхватили серебристую поверхность и осторожно сдвинули назад. Сняв с головы маску, мужчина бесстрастно посмотрел прямо в лицо Гермионы. На мгновение ей показалось, что пол под ногами проседает, уходя еще глубже под землю. Дыхание перехватило стальной рукой, сжавшей горло в крепкой хватке. Гермиона покачнулась, едва не упав, но заставила себя сохранять равновесие. — Джеймс? — только и смогла выговорить она, в ужасе и неверии глядя на заросшее щетиной изможденное лицо бывшего друга. Сир Каннингем ничего не ответил. Лишь смотрел на Гермиону с выражением глубокой печали в темно-карих глазах. — Как ты… что… — волшебница не могла сформулировать вопрос, опустив голову и растерянно бродя взглядом по разбросанным вокруг доскам и щепкам. — Что все это значит? Джеймс молчал, сверля Гермиону холодным взглядом. Она оступилась и всхлипнула, но смогла устоять на ногах, тяжело вдыхая и выдыхая. Сердце билось, как испуганный кролик, у самого горла. — Отвечай мне, Джеймс, или, клянусь богом, я заставлю тебя! — яростно заявила она, с трудом сдерживая рыдания. Слезы щипали глаза и мелкие царапины на щеках. — Какого черта ты здесь делаешь? Что тебе нужно? — Ты знаешь, почему я здесь, Гермиона, — ответил Джеймс тихим бархатистым голосом. — Нет! — почти прорычала волшебница. — Нет, это невозможно! Такого не может быть! Боль резко пронзила живот раскаленным лезвием. Гермиона согнулась пополам, крепко зажмурившись. Тошнота подкатывала к горлу, сжимая грудную клетку в судороге, но волшебница лишь тяжело кашляла, несмотря ни на что продолжая пытаться дышать. — Назад! — приказала она, не поднимая головы, когда услышала скрип половицы в том месте, где стоял Джеймс. Ей потребовалось еще несколько секунд, чтобы справиться с кашлем и болезненными сокращениями мышц живота. Выпрямившись, Гермиона посмотрела прямо в лицо Джеймсу, на котором застыло выражение глубокой печали. — Лорд отдал приказ? — спросила Гермиона. Каждое сокращение сердца отдавалось болью во всем теле. Джеймс на отвечал, но его молчание было красноречивее слов. — Ты знаешь, зачем нужны дети? Помолчав несколько мгновений, рыцарь, очевидно, понял, что лучше рассказать добровольно, пока у Гермионы не возникло желания вновь использовать свои силы. — Да, — ответил он. — Как давно? — продолжала Гермиона безжизненным голосом. Когда он не ответит, она буквально проревела: — Как давно?! — С самого начала, — тихо признался Джеймс, отводя взгляд. У волшебницы возникло такое чувство, будто она медленно умирает. Ее душу дробили киркой, откалывая кусок за куском, пока от нее ничего не останется. — Ты знал обо всем с самого начала? — переспросила Гермиона, желая, чтобы Джеймс отказался от своих слов, но суровое выражение его лица разбивало ей сердце. — Да. Гермиона плотно закрыла глаза, ожидая, пока по щекам стекут горячие струйки слез, чтобы зрение немного прояснилось. — Ты знал, что Том Реддл жив? — Да. — Ты доставляешь детей ему? — Да. — Ты доставляешь их лично? — Большей частью — да. Каждый ответ Джемса ощущался как удар кинжала в грудную клетку. Она не была уверена, сколько времени пройдет, прежде чем она истечет кровью окончательно. — Ты знаешь, что он с ними делает? — спросила Гермиона, не уверенная, что готова услышать ответ. — Я… я не был там, когда… — Джеймс тщетно старался подобрать слова, но они упорно отказывались слетать с его губ. — Они умирают. Он… забирает их силы, чтобы продолжать жить. Я не сильно разбираюсь в тонкостях, но… — И ты продолжал доставлять ему детей, зная, что он их убивает? — Жгучая злоба струилась по венам Гермионы вместе с кровью. — Да. — Лорд приказал? Джеймс поджал губы и отвел взгляд. — Ты выполнял приказ лорда? — повторила Гермиона тверже, хотя была уверена, что уже знает ответ. — Лорд поделился со мной, когда все… произошло, — осторожно объяснил Джеймс. — Я вызвался добровольно. — Что? — Гермиона почувствовала, как начинают пульсировать виски. — Меня никто не заставлял, если ты об этом, — повторил Джеймс громче. Гермионе пришлось отдышаться, прежде чем продолжить. — Ты знаешь, зачем это нужно было делать? — спросила она осторожно. Джеймс криво усмехнулся: — Да, я знаю о Драко, — спокойно кивнул он. — И ты, по всей видимости, тоже. Давно догадалась? Гермиона сверлила Джеймса недоверчивым взглядом. Ей казалось, будто она очутилось в одном из собственных кошмаров, но никак не могла проснуться. — Мы беспокоились о том, что ты догадаешься слишком скоро, — продолжал рыцарь. — Но ты молчала. Несмотря на весь твой ум и наблюдательность, ты оставалась слепа к тому, что происходит прямо за твоей спиной. — Том стирал его воспоминания. — Ради его же блага, — согласился Джеймс. — Ты знаешь, что могло случиться, если бы Драко узнал. Пока его воспоминания остаются закрытыми для него самого, он подсознательно блокирует свою магию. — Она все равно проявляется, — возразила Гермиона. — Но не так, как у тебя. — Его магия — результат того, что его собственный отец продал его! — не выдержала Гермиона. Она не могла выносить его спокойный рассудительный тон. — Ты не знаешь, что случилось тогда… — Я знаю достаточно, Джеймс! — волшебница почти кричала, крепко сжимая кулаки. — Я знаю, что лорд продал своих детей за победу в войне… — Все было не так! — резко перебил рыцарь. — Ах, ну да, конечно! Лорд просто мило предложил Тому любое желание, как чертов джин из волшебной лампы, когда узнал, что тот может выиграть войну для него! — издевательски заметила Гермиона. — А когда Том потребовал Неожиданность, лорд на радостях решил, что легко отделался! — От требования Неожиданности нельзя отказываться, — заметил Джеймс низким рычащим голосом. — А от помощи злобного чародея — можно? — ядовито парировала Гермиона. — Ты не знаешь, что тогда происходило! Тебя там не было! — воскликнул Джеймс, тяжело отдуваясь в попытке совладать с гневом. Внезапно он показался Гермионе гораздо старше своего действительного возраста: она видела, как в уголках его глаз собираются лучики морщинок, заметила глубокие складки у губ и носа, волшебнице даже почудилась одинокая седеющая прядь в глубокой черноте его волос. — Мы чуть не погибли, держа осаду. Была зима, запасы продовольствия заканчивались. Многие уже начинали голодать. Кто-то должен был действовать. У лорда не оставалось выбора. Гермиона изумленно уставилась на Джеймса, отказываясь верить в то, что услышала. — Лорд сделал самый простой выбор из всех возможных, — сурово заявила она. — Не смей говорить так! — Он мог продолжать бороться. — Бороться с чем? С голодом? Болезнями? Со смертью? — Да с чем угодно! Нельзя соглашаться на сделку, не зная ее условий! — Ты не понимаешь… — Ты прав, я не понимаю и никогда не пойму, как можно согласиться отдать собственное дитя. И я не понимаю, как ты продолжаешь защищать его, зная, что он сделал! Драко был твоим другом! — Именно поэтому я продолжаю выполнять условия сделки, несмотря на то, что мои руки утопают в крови, — от холода тона Джеймса и его решительного взгляда по телу Гермионы распространилась крупная дрожь. — Драко никогда не попросил бы об этом, — уверенно заявила Гермиона. — Он должен быть благодарен за то, что ему не пришлось, — продолжил Джеймс. — Всю ответственность приняли на себя другие. Шла война, Гермиона. Кто-то должен был принимать тяжелые решения. И лорд сделал это. Он пожертвовал всем ради своих людей. Он избавил нас от смерти и порабощения. Он принял всю тяжесть войны на себя, чтобы другим не пришлось. Вот почему я верен ему. Вот почему я всегда оставался на его стороне. — Ты не можешь быть настолько глуп, чтобы верить в это… — Гермиона покачала головой. Джеймс лишь презрительно фыркнул, отворачиваясь. Внезапно в голову волшебницы впилась мысль, от которой ее сердце едва не остановилось. Она вся похолодела, глядя на Джеймса широко распахнутыми глазами. — Всегда оставался на его стороне… — прошептала она. Рыцарь резко вскинул голову, устремляя взгляд черных, как ночь, глаз на Гермиону. Он казался настороженным. — Это был ты, — уверенно заявила она, неотрывно следя за лицом Джеймса, на котором проступало все больше подтверждений посетившей ее мысли теории. — Ты притворялся… — Нет, — резко оборвал ее рыцарь, но Гермиона словно и не слышала его. — Ты притворялся моим другом, но на самом деле лорд приказал тебе следить за мной. — Все было не так… — И ты… когда я пыталась помочь леди Малфой… это ты следил за мной… — от волнения дыхание Гермионы сбилось. Перед глазами все кружилось, заставляя ее ценой огромных усилий сохранять равновесие. — Ты говорил, что хочешь помочь, когда на самом деле просто старался выбить из меня признание. — Гермиона, остановись, — предупредил Джеймс. — Вот почему ты злился тогда. Не потому, что тебе пришлось наблюдать, как меня казнят. Причина твоей злости заключалась в том, что ты не смог выполнить приказ. Я не призналась тебе. — Все было не так! — Хочешь сказать, лорд не приказывал тебе следить за мной? — Гермиона подозрительно прищурилась. Джеймс хотел что-то сказать, но лишь безмолвно открывал и закрывал рот, пока не поджал губы, угрюмо опустив голову. Волшебница чувствовала себя так, будто ее пырнули охотничьим ножом в самое сердце. — Ты был моим другом… — Гермиона, я… Ненависть пронзила голову ослепляющей вспышкой. Гермиона вырвала из ножен меч и, не обращая внимания на боль, молниеносно двинулась к Джеймсу. Острие уперлось ему в подбородок — рыцарь даже не попытался сопротивляться, лишь откинул голову назад, поднимая руки ладонями вверх. — Назови хоть одну причину не убивать тебя прямо сейчас! — прорычала Гермиона сквозь слезы невыносимой боли. Ненависть казалась горячей, как раскаленная сталь, в то время как предательство обжигало холодом. — Хоть один повод, почему мне не следует этого делать! — Их нет, — спокойно ответил Джеймс. — Нет ни одной причины. Слезы струились по щекам Гермионы; она рычала от бессилия сквозь плотно сжатые челюсти и отвела меч от его шеи, содрогаясь от рыданий. Боль от ран не шла ни в какое сравнение с той агонией, что поглощала ее изнутри. — Ты был моим другом… — пробормотала Гермиона себе под нос; ее едва не стошнило от этих слов и непрекращающихся рыданий. — Гермиона, я… — Назад! — прорычала она, краем глаза заметив движение. Немного успокоившись, она посмотрела на Джеймса с глубоким отвращением, перерастающим в ненависть. — Где Том Реддл? — Я не могу сказать, — Джеймс опустил глаза. — Ты скажешь мне, — уверенно заявила она. — Или я заставлю. — Можешь убить меня, если хочешь, но я не допущу, чтобы ты рисковала своей жизнью. — Не смей! — Гермиона запнулась, предостерегающе выставив указательный палец перед самым его лицом. — Не смей разыгрывать передо мной образ друга, когда мы оба знаем, кто ты такой! Джеймс шумно выдохнул и поджал губы, не решаясь взглянуть ей в глаза. Гермиона слышала копошение и всхлипы за спиной, когда вдруг вспомнила, что в комнате они были не одни. Она мельком взглянула на мальчика в углу: тот, казалось, не слышал их разговор, поджав колени к груди и спрятав в них лицо. Времени оставалось слишком мало. — Отвечай честно, — велела Гермиона, чувствуя упадок сил. — Где Том Реддл? — В подземельях Нордхилла, — ответил Джеймс ровным голосом. Его глаза казались затуманенными пеленой гипноза. Когда он понял, что произошло, его смуглое лицо побледнело, принимая землистый оттенок. Обернувшись назад, Гермиона постаралась как можно мягче наложить на последние воспоминания ребенка заклинание забвения — она не могла рисковать — и, одарив Джеймса полным пылающей ненависти взглядом, двинулась мимо него к выходу. Рыцарь остался стоять посреди разрушенной комнаты, даже не попытавшись остановить волшебницу. Уже на улице Гермиона, перед тем как двинуться в сторону, где оставила Тесси, заметила оставленных рыцарями лошадей и импульсивно бросила заклинание, отвязавшее их поводья. Напуганные магией животные заржали и бросились в разные стороны. Гермиона знала, что это было сродни детской шалости, но не могла допустить того, чтобы Джеймс со своими Плащами добрался до Нордхилла раньше нее.