Кожаная Кобура

Диван блестел натёртой до зеркального сияния искусственной кожей; на низком столике заманчиво сверкала водянистая лужица растаявшего льда, рядом сиротливо стояло пустое ведёрко, пара бокалов — один с размазанным отпечатком помады. Воздух здесь был густым, почти осязаемым: сладким и липким, отдающим клубничным сиропом, дешёвым парфюмом и тонкой, металлической, едкой нотой железа. Чана от этого запаха тошнило так, что сводило челюсть. — Он с самого приезда ни слова не сказал, — почти жалобно выдохнул Минхёк и в очередной раз потряс товарища за плечо, пытаясь привести в чувства. Но Чанбин сидел неподвижно, мотаясь под чужой рукой, как безвольный болванчик. — Чанбин? Ответа не последовало. Чан сделал осторожный шаг ближе. Неловкий вдох — и сладкая, приторная густота тут же осела на языке, будто он лизнул ржавую железку. К горлу подступила тошнота. Его учили, что мёртвых бояться бессмысленно — бояться нужно живых. И действительно, при виде тела он не ощутил ни первобытного ужаса, ни омерзения; только странную, вязкую, почти неприличную для инспектора горечь. Он протянул руку и аккуратно отогнул край простыни. Под тканью открылось лицо — неподвижное, бледное, с застывшим выражением почти испуганного удивления, словно Йеджи так и не поняла, что именно с ней произошло. Его пальцы, едва коснувшись кожи, вздрогнули: она ещё не успела полностью остыть. Инструмент, торчащий из живота, слабо блестел в тусклом свете; кровь уже начала подсыхать, оставляя на ткани широкий бордовый след. Руки Йеджи лежали вдоль тела, безжизненные; ноги были вытянуты ровно, словно кто-то специально пытался уложить тело как можно аккуратнее. Он попытался вдохнуть — вышло судорожно, прерывисто. В голове не укладывалось: в помещении всё ещё стоял запах её дешёвых фруктовых духов, которые он буквально недавно пытался выветрить из своей машины, а её самой уже не было в живых. И ещё одному маленькому мальчику теперь суждено было расти без матери. Он искоса взглянул на Чанбина: тот сидел неподвижно, спина согнута, плечи обмякли, лишившись привычной широты и уверенности; голова наклонилась вперёд, подбородок почти касался груди. Руки лежали на коленях — безвольные, как у тряпичной куклы. Люди не умеют принимать смерть легко, даже если видели её десятки раз. В случае Чана он впервые видел мёртвым человека, которого знал лично — пусть и не близко, и всё равно на сердце было паршиво. Что сейчас чувствовал Чанбин, он не мог даже представить. Наверное, стоило хоть что-то сказать ему — как тот же Минхёк, который продолжал уныло тыкать коллегу в плечо, уговаривая прийти в себя. Но Чан не мог заставить себя заговорить и знал, что от слов будет мало пользы. Поэтому он сделал то, что умел лучше всего: затолкал эмоции поглубже и включил рабочий режим. — Докладывай, Минхёк, — выдохнул он, поднимаясь на ноги. — Обстановка, свидетели, подозреваемые. — Да сидит там за стенкой какой-то хлыщ, — начал Минхёк, но, наткнувшись на суровый взгляд инспектора, поправился: — То есть, подозреваемый находится в соседней комнате. Есть девушка — свидетель, она и позвонила в отдел, сообщила о трупе. Её ещё никто не допрашивал: она на баре сидит, трясётся, как овечий хвостик. В шоке, походу. Как ни пытался Минхёк выдержать служебный тон, выходило плохо, и Бан махнул на это рукой: в данный момент это особого значения не имело, да и надоело ему уже перевоспитывать местную полицию. — Судмедэксперт где? — Мы Минхо в отделе забыли, — Минхёк почесал в затылке. — Вызвали ему такси, скоро приехать должен. Тяжело вздохнув, Чан решил начать с малого: опросить свидетельницу и посмотреть, что там за хлыщ такой и по какой причине его сразу записали в подозреваемые. Выходя из комнаты, он ещё раз оглянулся на Чанбина: тот по-прежнему сидел, ссутулившись. Не верилось, что чуть больше часа назад этот человек настойчиво зажимал его в архиве, как бык — неопытного тореро. Но думать об этом сейчас было странно и попросту неприлично, и Чан, мотнув головой, вышел. Бар был полутёмным; столы и диваны — сдвинуты к стенам; воздух здесь был едва ли более свежим, чем на месте преступления, только без набившей оскомину железистости. В зале было пусто: лишь у бара он увидел две фигуры и, недобро сощурившись, направился к ним. Одной из фигур была Хваса: она что-то тихо и быстро говорила девушке, которая сидела, сжавшись, на барном стуле и придушенно глотала слёзы, кивая хозяйке. Чану эта экспозиция не нравилась, равно как и сама фигура хозяйки: складывалось ощущение, что та пыталась капать девчонке на мозги, а учитывая обстоятельства, это могло сыграть против них. — Господин инспектор! — воскликнула Хваса, заметив его, и резко обернулась, натянув на лицо подобие растерянной улыбки. — Как же так… Вы ведь выясните, что случилось? — Обязательно, — заверил Чан. — А пока что прошу вас оставить девушку в покое, иначе я могу подумать, что вы оказываете давление на свидетеля. — Но она же… — Вернитесь в свой кабинет, — с нажимом сказал Чан. — Позже вам придётся проехать с нами в участок. Натужная улыбка хозяйки поугасла, но спорить она не решилась и просто прошмыгнула мимо инспектора, цокая каблуками в направлении своего кабинета. Чан, проводив её взглядом, вернулся к девушке: та сидела, всхлипывая в ладошку, и что-то горько бормотала себе под нос. Одетая в простую майку и джинсы, она и правда тряслась так, что барный стул под ней ходил ходуном. — Я инспектор полиции Сеула, Бан Чан, — представился он, садясь на стойку рядом с ней. — Вам придётся ответить на пару вопросов. Достав блокнот и ручку, он терпеливо подождал с минуту, но девушка продолжила тихо плакать, никак не показывая готовность отвечать. Отложив блокнот в сторону, Чан стянул с себя форменную куртку и накинул ей на плечи. Простая психологическая уловка, чтобы расположить собеседника, — и девушка благодарно кивнула. — Слушайте, — начал Чан ровно, почти мягко, — я понимаю, что вам страшно. Это нормально. Мы разберёмся. Но сейчас важно, чтобы вы рассказали всё, что видели и слышали. Девушка снова заикнулась, всхлипнула и опустила взгляд на пол. Чан терпеливо ждал; его глаза пробегали по залу, фиксируя детали — расположение барной стойки, расстояние до комнаты, угол, под которым девушка могла наблюдать происходящее. — Начнём с начала, — сказал он тихо, но твёрдо. — Как ваше имя? Она снова всхлипнула. — Юна… Меня зовут Юна… Извините… На стойке стоял графин с водой — кто-то (но едва ли Хваса) уже догадался, что девчонку надо хотя бы напоить, чтобы она без чувств не свалилась под стойку. Чан придвинул графин ближе, налил полный стакан и настойчиво вложил ей в руки. — Выпейте. И дайте себе минуту. Начнём, когда сможете говорить. Чана учили ждать — и он ждал. Его работа требовала чёткого понимания, когда нужно надавить, а когда лучше дать человеку продышаться и собрать расползшиеся мысли в кучу. Сейчас был второй случай. Минуты хватило. Дыхание Юны стало ровнее, подёргивающиеся под его курткой плечи успокоились, и спустя ещё пару секунд она сделала первый осторожный глоток. — Я… была здесь одна, — начала она почти шёпотом, сжимая стакан обеими руками. — Клуб ещё не открылся… бармена не было… девочки тоже не все пришли… А вот комнаты для специальных гостей уже работали… у нас… так всегда. Она сглотнула — сухо, болезненно. Чан ободряюще кивнул ей. — Я пришла раньше, чем должна была, — продолжила Юна, потупив взгляд. — У меня разболелась голова, я подошла к бару, чтобы запить таблетку… а потом из комнаты… Пальцы у неё дрогнули. Стакан накренился — и Чан аккуратно поддержал его снизу. — Кто-то вышел? — уточнил он. Юна кивнула резко, будто ударом. — Мужчина. Я его не знаю… Он… он выглядел злым. Очень. И на руках была кровь, много. Она стекала вот тут… — она указала на запястье. — Капала на пол. Внутри у Чана что-то холодно щёлкнуло. — Куда он пошёл? — К кабинету хозяйки, — выдохнула Юна. — Быстро… почти бежал. Я… я спряталась за баром, он меня не видел. Чан коротко кивнул. Логично. Стандартная реакция — прятаться, когда не понимаешь, что тебе грозит. — А потом? — спросил он уже мягче. Юна шумно сглотнула. — Я… подождала, пока… он уйдёт. И когда шаги стихли… я пошла к комнате. Просто… посмотреть. Проверить, что с Йеджи всё в порядке, — её голос начал слабеть. — Я… толкнула дверь… и она… она… Продолжения не требовалось — Чан и так всё понял. В целом разговор уже можно было заканчивать, но прерваться ему пришлось не из-за вновь начавшейся истерики допрашиваемой, а из-за грохота за спиной. Помещение клуба было маленьким, и Чан даже с такого расстояния прекрасно видел, что дверь в комнату подозреваемого была распахнута, а внутри какого-то хрена стоял, закрывая плечами проход, Чанбин. Впечатав мужчину в стену, он готовился к расправе: кулак уже был занесён — и ещё секунда, и он бы врезал так, что разговор на этом бы закончился, возможно, навсегда. Но хорошо, что Чан, во-первых, уже был в подобной ситуации, а во-вторых, неплохо соображал и быстро реагировал. Зал был узким, заставленным мебелью, — и он, задев коленом барный стул и перескакивая через низкий пуф, одиноко валяющийся посреди зала, почти вприпрыжку ринулся к ним. Ему нужно было две секунды, чтобы добраться до комнаты, но даже этих двух секунд могло оказаться слишком много. Он успел ровно в тот момент, когда кулак Чанбина уже полетел вперёд отработанным движением. Мужчина, вдавленный в стену, только успел втянуть голову в плечи — и, подоспей Чан на мгновение позже, точно бы потерял сознание, красоту ровного носа или половину зубов. — Стоять! — рявкнул Чан, влетая в комнату. Одним резким движением он схватил Чанбина за предплечье, рванул на себя, почувствовал, как мышцы у того ходят под кожей — натуженные, горячие. — СО! — снова гаркнул Чан, хотя его вопли не имели особого эффекта. — Успокойся! На миг они встретились взглядами: у Чанбина глаза были пустые, как у оглушённого, но в самой глубине тлела такая ярость, что Чан едва не ослабил хватку. — Отставить, сказал! — рыкнул он. Ещё одно резкое движение — и Чан отпихнул его от себя, вставая между ним и хрипло кашляющим подозреваемым. Чанбин отшатнулся, встретившись лопатками со стеной, и встал, тяжело дыша, будто только что пробежал изнурительный спринт. — Я тебя убью, сука, слышишь? — прорычал он, когда подоспевшие наконец Минхёк и Чансоб ввалились в комнату, тут же сграбастав его за плечи. — Слово даю, гнида… — Давно ты таким правильным стал, Со? — мужчина хрипло усмехнулся, поднимаясь и потирая красный след от воротника на шее. — Или эта шлюха тебе денег должна? А теперь взыскать не с кого? Так ты скажи, сколько, — я заплачу. У тебя ценник ведь не вырос? Чанбин дёрнулся повторно — так сильно, что полицейские едва удержали его. Минхёк вцепился мёртвой хваткой, Чансоб навалился всем телом, зажимая ему руки, прижимая к себе, — и вся эта процессия задом двинулась к выходу. — Выведите его на улицу, — распорядился Чан. — Обратно не пускать. Когда троица скрылась за дверью, комната провалилась в тягучую тишину: изоляция в VIP-залах была отменная. Неудивительно, что Юна ничего не слышала, пока подозреваемый находился внутри. — А ты ещё кто? — бесцеремонно поинтересовался мужчина, одёргивая рукава помятого пиджака. — Тот самый инспектор из Сеула? Чан не спеша опустился на один из тошнотных розовых пуфов, глядя мужчине прямо в лицо. Ледяной взгляд, выбеленные, зачёсанные назад волосы, тонкие губы — сразу видно: человек непростой. — Совершенно верно, — сказал Чан, испытывающе глядя на собеседника. — Бан Чан, полиция Сеула. Я должен задать вам пару вопросов. — Серьёзно? — с насмешкой проговорил тот. — Думаешь, я без адвоката с тобой разговаривать буду? Даже не мечтай: я, в отличие от ваших полицейских тупорылых, законы и права свои отлично знаю. А за то, что этот ублюдок пытался меня тронуть, я на вас ещё жалобу накатаю. — Ну что ж, — осклабился Чан, мысленно матеря Чанбина за несдержанность. — В таком случае разговор продолжим уже в участке. Вас сопроводят. Можете связаться со своим адвокатом. Мужчина фыркнул и, демонстративно глядя в противоположную стену, больше не произнёс ни слова. Чан поднялся на ноги и выглянул наружу, почти на ходу перехватив плетущегося мимо Сана. Вид у того был подавленный. — Пакуйте подозреваемого, свидетельницу и хозяйку, — приказал Чан без предисловий, и Сан растерянно моргнул, — только проследите, чтобы они были в разных машинах… — У нас машин-то нет: Чанбина да ваша, — пробормотал Сан. — Значит, подключите дорожников, — раздражённо закатил глаза инспектор: сейчас только издержек снабжения провинциальной полиции ему не хватало. — Если Хваса и этот тип приехали на своих машинах — используйте их в интересах следствия. Чтобы через час все были в участке. К комнате подозреваемого приставьте кого-нибудь и следите, чтобы он не вышел: не нравится он мне. Если в клубе есть ещё кто-то из работников — опросите всех; при необходимости тоже везите в участок. Понял? Выполняй. Сан понуро кивнул и поплёлся выполнять приказ. Проводив его взглядом и мысленно прогнав привычную телегу про бардак и нехватку ресурсов, Чан заглянул в комнату, где лежало тело, убедился, что Минхо с двумя незнакомыми ему медиками уже прибыли, и решил, что на этом можно заканчивать. Топтать место преступления бессмысленно — нужно было как можно быстрее вернуться в отдел. Но сначала — выйти наружу и найти Чанбина: убедиться, что тот в своём состоянии не попытается пролезть в клуб через вентиляцию или какой-нибудь технический лаз, чтобы добраться до подозреваемого. На улице темнело. У входа — благо, коллеги догадались натянуть ограничительную ленту — толпились любопытные. Люди вытягивали шеи, шептались; кто-то снимал происходящее на телефон, надеясь застать момент вынесения тела. На фоне всего этого мельтешения выделялась одна фигура — неподвижная, с выбеленными волосами, которые в сумрачном свете вывески отливали розоватым. Чан узнал его сразу — раньше, чем тот сделал шаг вперёд. Когда парень приблизился, в нос ударил запах как минимум литра дешёвого лака для волос. Он улыбнулся аккуратно — ровно настолько, чтобы выглядеть вежливым, но не чересчур открытым: профессиональная маска человека, который зарабатывает пером и сплетнями о чужих жизнях. — Добрый вечер, инспектор. Ли Феликс, газета «Ынчхвон Сегодня», — произнёс он отчётливо. Чан машинально кивнул, хотя внутри всё похолодело, и неприятное озарение мгновенно подкатило к горлу. Эо был именно тот парень, с которым Со разговаривал в круглосуточном, а информация о преступлениях появлялась именно в этом жёлтеньком ежедневнике, на который он работал. Каков был шанс, что Чанбин встречался с журналистом по другому поводу? В представлении Чана процент вероятности был фатально близок к нулю. Значит, Со Чанбин, скорее всего, и был той самой крысой, которую шеф Ынкван так отчаянно хотел поймать за хвост. Пока что это были лишь догадки, но, честно говоря, лучше бы увиденное Чаном тогда и вправду было просто свиданием. — Можете как-то прокомментировать происходящее? — напомнил о себе Ли Феликс, глядя на инспектора глазами, полными неприкрытой жадности. Для него случившееся было лакомейшим куском — свежая кровь на горячие полосы утренней сводки. Чан глубоко вдохнул, неохотно выныривая из своих мыслей. — Репортёры здесь ни к чему, — сказал он бесцветно, не позволяя эмоциям вырваться наружу. — Прошу держаться подальше и дождаться официального заявления. На месте ведётся следственная работа. — Понимаю, инспектор. Феликс послушно отступил на шаг. Но от Чана не укрылось, как быстро тот скользнул взглядом по пространству за его спиной, будто надеялся увидеть там кого-то конкретного, — теперь уже понятно кого, — и как мгновенно в глазах журналиста промелькнуло разочарование: его план по получению свежего комментария со всеми подробностями с треском провалился. Оставив его ни с чем, Чан обошёл толпу по периметру, оглядывая обочину, где тускло мерцали припаркованные машины. Его собственная стояла на месте, рядом — «Додж Челленджер». Значит, Чанбин был где-то неподалёку. Чан замешкался. Сейчас ему впервые предстояло говорить с ним — не сидеть рядом у трупа и не оттаскивать его от подозреваемого, а именно говорить. И он никак не мог вытравить из себя это дурацкое смущение, которое фоном преследовало его с момента, как он покинул здание полиции. Казалось, что с инцидента в архиве прошла целая вечность, — а на деле минуло всего несколько часов. И делать вид, что ничего не было, оказалось куда сложнее, чем он рассчитывал. Но выбора не оставалось. В первую очередь он должен был вести себя как профессионал. С торца здания, под гудящим кондиционером, мелькнул огонёк. Красное пятнышко тлело и гасло, тлело и гасло — часто и неритмично. Чан свернул туда. Чанбин стоял, прислонившись лопатками к влажной стене. Остановившись на секунду, Чан всмотрелся в него: сейчас тот выглядел почти так же, как в их первый день знакомства, — только тогда на его джинсах не было бурых кровавых разводов, и вёл он себя как законченный засранец буквально с первой минуты. Чан подошёл ближе; слова уже вертелись на языке — чёткие, правильные, инспекторские. Начать с дисциплины. Поставить границы. Выяснить, что Чанбина связывает с этим мелким газетчиком и почему информация утекала именно туда. Инспектор Бан Чан не имеет права закрывать на такое глаза. Инспектор Бан Чан обязан пресечь подобное на корню. Он шагнул вперёд, вдохнул, приготовился— — Йеджи говорила… — хрипло произнёс Чанбин. Он смотрел куда-то между потемневшим горизонтом и синеющим небом над крышами. — Она говорила… что Бадс Мару лучше, чем Китти. Чан остановился и моргнул. Со затянулся и стиснул зубы, выдыхая дым сквозь нос. — Сказала как-то, что он на меня похож, — тихо продолжил он. — Такой… вечно недовольный пингвин. Вечно злой. Но всё-таки добрый. Где-то глубоко в душе. — Он усмехнулся криво, будто сам сомневался в её словах. — Вот так она сказала. Чана так смутила эта внезапная откровенность, что на секунду он, кажется, потерял дар речи, поэтому, ничего не ответил. — И ты ей тоже нравился, — добавил Чанбин, смерив его задумчивым взглядом. И — всё. С этого момента любое слово, которое инспектор собирался произнести, казалось лишним, сухим и цинично-официальным — как требование сдать служебный отчёт посреди похоронной процессии. Какой уж там разговор о дисциплине. — Сонхва уже увезли? — внезапно спросил Чанбин, и Чан облегчённо ухватился за эту реплику, как за спасительную соломинку. — Ты его знаешь? Со коротко и зло хмыкнул: — Ага. Пак Сонхва. Правительственный выродок. Шестёрка бывшего мэра. Типичный мусор, которому всё сходит с рук: родился там, где надо, и сосёт там, где выгодно. Чан сжал губы. Психологический портрет вышел… исчерпывающий. И хотя Чанбин никогда не гнушался грубых выражений, сейчас в его голосе слышалась какая-то особенная, мрачная злость. В таком состоянии толку от него было мало. Чан не хотел устраивать очередную корриду, пытаясь не дать напарнику размазать Паку лицо. Идеальным решением было бы вообще не подпускать его к участку, но он слишком хорошо знал Чанбина, чтобы рассчитывать на то, что тот согласится смиренно сидеть в сторонке. — Слушай… — начал Чан осторожно, почти без надежды, хотя мысль хоть немного поработать без озлобленного, как чёрт, напарника давала соблазнительную фору. — Он всё равно отказался говорить без адвоката. Езжай домой, переоденься, умойся, поспи хотя бы час. Приедешь в участок, когда приведёшь себя в порядок. — Домой? — медленно переспросил Со. — Ты предлагаешь мне поехать домой? — Так будет лучше для дела, — твёрдо сказал Чан. — Не заставляй меня приказывать. Чанбин отлип от стены и подошёл ближе. Слишком близко. И у Чана внутри что-то дрогнуло, потому что в последний раз они стояли так, когда… — Часок поспать, да? — тихо передразнил Со, глядя на него в упор. — Ты предлагаешь мне часок поспать, пока тело моей подруги стынет, а эта тварь сидит в тепле и ждёт адвоката? — Я предлагаю тебе прийти в себя, насколько это возможно, — дипломатично ответил Чан, едва выдерживая этот взгляд. — Пак уже собирается писать жалобу, а я не уверен, что ты опять не станешь прыгать на него, как только он появится в поле зрения. Чанбин смотрел молча, перебегая взглядом от одного его глаза к другому, а у самого Чана в голове мелькали картинки — как диафильмы: происшествие (как он сам это про себя мысленно называл) в архиве, тело Йеджи на полу, жадное лицо журналиста. От этого вихря слегка закружилась голова. — Дождёмся адвоката, — наконец произнёс Со. — Я их обоих в очко выдеру. И его, и любого, кто полезет его защищать. И, при всём уважении, инспектор, можешь меня хоть из страны выслать — я его всё равно найду. Так что не лишай меня возможности сделать всё по закону. Возразить было нечего. Чан капитулировал, подняв руки. Чанбин уже шёл в сторону парковки и даже не обернулся — только махнул рукой, то ли давая обещание, то ли забивая хрен на распоряжение. А Чан остался стоять, глядя ему вслед. Чан не сомневался: Чанбин искренне оплакивал смерть Йеджи, но это никак не оправдывало его действий. Мозг, как назло, подкинул реплику Сонхва про «ценник» — стало ещё паршивее. И хоть утечки информации начались задолго до его приезда, Чан почему-то чувствовал себя преданным.

***

Дороги до участка ему хватило, чтобы попытаться упорядочить мысли и наметить план действий. Первое — выяснить, действительно ли Чанбин причастен к утечке: наблюдать, как быстро информация об убийстве появится в прессе, и появится ли она вообще. Второе — следить за каждым его шагом. И третье — не позволить себе разорваться между обязанностями инспектора и… тем, что он испытывал к Со. А испытывал он нечто странное: раздражение, жалость, влечение, которое временно притихло под гнётом текущих событий, какую-то абсолютно иррациональную обиду — и, в довесок ко всему, внезапные всплески желания подвести Чанбина под трибунал, чтобы всё это наконец закончилось. Но разбираться с этим клубком эмоций времени не было: вернувшись в участок, Чан сразу же приступил к допросу.

***

— Ну что я могу сказать… — Минхо открыл хлипкую папку и провёл пальцем по одному из столбцов печатных данных. — Всё те же на манеже. СВ97 в крови у обоих. По предварительным выводам судмеда это и так было почти очевидно, но услышать знакомое, до зубовного скрежета осточертевшее название наркотика было неприятно по-особенному: люди продолжали умирать, а они так и не приблизились к тем, кто производил эту дрянь. — Концентрация, конечно, разная, — продолжил Минхо, просматривая сравнительные значения. — У Сонхва — как воробей пометил, а у девушки — смертельная. — Да ещё бы, — зло фыркнул Чанбин и наклонился ближе, заглядывая в бумаги, будто мог понять хоть что-то из написанного. — Этот гандон сразу заявил, что Йеджи сама ему что-то подмешала. Обезопасить себя захотел, мразь. Чан устало потёр лоб. Удивительно, но главной головной болью в этом деле на данный момент был вовсе не Пак Сонхва — а Со Чанбин. Во время допроса он вёл себя именно так, как Чан и ожидал. То есть — отвратительно. Он вклинивался в каждую фразу, перебивал, швырял в сторону Сонхва ядовитые замечания, пару раз едва не сорвался на мордобой — Чану приходилось буквально ловить его, иначе весь допрос накрылся бы раньше, чем он успел задать хотя бы один внятный вопрос. История Сонхва была отрепетирована идеально: они выпивали; Йеджи «что-то приняла сама»; ему стало дурно, и он вышел в туалет; вернулся — а она уже лежит в луже крови. Хотел помочь, но понял, что не справится, и пошёл за Хвасой. Ни тебе шока, ни растерянности, ни даже дешёвого показного горя — только скучающе-ровная интонация человека, который прогонял эту ложь в голове столько раз, что уже сам умудрился в неё поверить. Чанбин, разумеется, не верил и пытался добиться разрешения вершить самосуд; когда адвокат Сонхва попытался давить угрозами насчёт возможного иска, Чанбин медленно и с удовольствием показал ему средний палец. Действие настолько предсказуемое, что Чан не ощутил ни злости, ни удивления — только тяжёлое, каменное утомление, стучавшее где-то в висках. После короткого, но жёсткого выговора со стороны Чана, Со вылетел из допросной, громко хлопнув дверью. Инспектор остался заканчивать разговор с подозреваемым в одиночку — в итоге толком ничего нового из него так и не вытянув. Зато Сонхва, убедившись, что старший полицейский покинул помещение, дал Чану ценный непрошенный совет: не доверять Со Чанбину. Чан сказал, что дела полиции его не касаются, но внутри от этих слов что-то противно скукожилось. Вся последующая цепочка допросов прошла ещё более безрезультатно. Юна, оказавшись в участке, замкнулась: отвечала коротко, не добавив ни единой новой детали, — лишь всё сильнее бледнела с каждым последующим вопросом. Хваса держалась увереннее, но и от неё толку было немного. Утверждала, что ничего толком не успела понять, что полиция ворвалась почти сразу, что на Юну она не давила — наоборот, пыталась привести девчонку в чувства. Ничего конкретного или мало-мальски полезного. Чан тихо выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается знакомая беспомощная злоба, которая возникает, когда все вокруг лгут, но ты не можешь доказать, кто и в чём именно. — На этом всё, — провозгласил Минхо, откладывая папку. — Остальное — после вскрытия. Если там вообще будет что добавить. На первый взгляд действительно похоже на то, что девчонка передознулась и почикала себя сама, но я, конечно же, всё проверю. Чан только кивнул. Его поглощала вязкая, как болотная жижа, усталость: будь его воля, он бы остался сидеть за этим столом и просто смотрел в одну точку, лишь бы ни с кем не разговаривать. Но делать здесь больше было нечего. Остальных полицейских давно отпустили домой: не было смысла держать людей до ночи ради дела, которое всё равно не сдвинется до утра. Когда они с Чанбином наконец вышли из подземелья судмедэкспертизы, коридоры участка встретили их тяжёлым полумраком. Опустевший офис выглядел ненатурально безжизненным — если не считать закрытого в обезьяннике Сонхва, который сидел на деревянной скамейке так, будто это был номер бизнес-класса: нога на ногу, осанка расслабленная, взгляд наглый, прямой, почти издевательский. Задержавшись у своего стола, чтобы забрать забытые вещи, Чанбин смерил Пака очередным неприязненным взглядом, но говорить ничего не стал. Чану показалось, что за сегодняшний день Со как-то подсдулся всей своей могучей фигурой: под глазами у него залегли тёмные тени, движения потеряли привычную плавность; после того как Чан выставил его из комнаты допроса, он даже не пытался закатывать истерик и выглядел определённо уставшим. Чан даже представить не мог, что сейчас творилось у него в голове. — Слушай, я переночую у тебя? Да, Чан определённо даже примерно не представлял, что творилось у него в голове. Он молча поднял взгляд, словно проверяя, не ослышался ли. В ответ — только серьёзный, чуть исподлобья взгляд Чанбина, чьи пальцы теребили брелок от машины. — Почему именно у меня? — спросил Чан, прерывая паузу. Вышло как-то хрипловато. — Я ёбнусь дома один, — спокойно ответил Чанбин. — Скорее всего, напьюсь. А хотелось бы завтра вернуться к работе в нормальном состоянии. Ну так? Чан, наивный, думал, что потрясений сегодня больше не будет. В глазах Чанбина не было ни претензии, ни игривости — только усталость и болезненное желание не оставаться одному. И по какой-то роковой случайности или злому умыслу на роль жилетки был выбран именно Чан. Всё бы ничего, но у него была всего одна кровать. Одна. Односпальная. И Чанбин прекрасно об этом знал — он уже бывал у напарника, видел эту жалкую тесную квартирку, где кроме кровати и старого кресла не было ничего, на что можно было бы упасть. Да у него даже коврика приличного не было, чтобы разложить на полу и лечь самому. Чан хотел было сказать что-то вроде: «Нет, не хочешь домой — спи в машине», — но поганый внутренний голос нашёптывал, что перспектива провести ночь с Чанбином — пусть в самом невинном смысле — вовсе не самый плохой вариант. И чтобы не выглядеть последним кретином, который час размышляет над самой ординарной просьбой, он пожал плечами, изображая полное безразличие, хотя внутри всё бурлило, плевалось и дымило, словно вулкан перед извержением. — Поехали. Оказавшись снаружи, Чанбин даже шагу не сделал в сторону своего «Доджа» — только бросил на него рассеянный взгляд и направился к машине инспектора. Чан пораженчески сунул ключ в замок, открыл дверь с уже привычного четвёртого раза — и Чанбин без приглашения рухнул на пассажирское. Потоптавшись снаружи ещё немного и нырнув в салон следом, Чан завёл двигатель, но какое-то время не трогал машину с места, собираясь с духом. Он краем глаза видел, как Чанбин уставился в окно, подперев кулаком подбородок, и, кажется, не собирался ничего спрашивать или обсуждать. Тем лучше. Ехали в тишине, разве что мотор под капотом ревел как будто бы громче обычного. Чанбин не произнёс ни слова — только медленно, почти ритмично двигал большим пальцем по кольцу на связке ключей. А вот внутри у Чана, напротив, всё ходило ходуном. Они едут к нему. Они будут спать в одной комнате. На одной кровати. Скорее всего, Чанбин был измотан до предела и просто хотел, чтобы рядом оказался кто-то, кто не даст ему напиться в одиночестве. Простая необходимость. Практичный выбор. Едва ли он вкладывал в это хоть что-то сверх очевидного. А вот Чан — вкладывал. Ещё как. Он уже понял, что Чанбин к сексу относился легко — достаточно вспомнить сцену с Хваном или то, как его рука без тени сомнений оказалась у Чана в штанах. И кто теперь мог знать: может, для Чанбина это вообще привычный способ выдохнуть, отключиться, снять стресс, и он… он рассчитывает на эту возможность, чтобы — Чан дёрнулся, заметив резкое движение рядом, — но это был всего лишь Чанбин, который поднял руку и слегка толкнул руль в сторону: поглощённый мыслями, он слишком близко прижался к бордюру. — Аккуратнее, инспектор, — попросил Со спокойно, без тени насмешки. — Мне пока ещё нельзя умирать.

***

В квартиру они поднялись всё в том же полном молчании. Чем дольше оно длилось, тем более неловко чувствовал себя Чан. Но развернуть напарника в направлении дома он уже не мог — и обречённо впустил его в своё жилище. Комната встретила их затхлым запахом и сыростью: как бы Чан ни проветривал эту конуру, душно тут было, как в тропиках. Разувшись, он сразу прошёл внутрь и распахнул окно. Чанбин, на удивление, в этот раз не пёр, как носорог, а послушно стоял у порога, ожидая указаний. — Иди в душ, — сказал Чан, стыдливо сгребая в мусорку остатки недоеда со вчерашнего вечера: педантичному полицейскому не пристало оставлять объедки плесневеть на столе. — Полотенце бери любое с полки, пользуйся чем хочешь, одежду тоже можешь взять из шкафа. Я схожу в магазин, куплю что-нибудь поесть. Пожелания будут? — Нет, — качнул головой Чанбин, медленно разуваясь. — Хотя купи сигарет. Я свои все всосал, даже не заметил, а курить хочется — пиздец. Чану есть тоже не хотелось, но, во-первых, нужно было затолкать в себя хоть что-то, чтобы восполнить запас энергии, а во-вторых, оставаться в квартире было невыносимо неловко: его сексуальная фантазия последних дней буквально собиралась принимать душ за стенкой, а ему предстояло ждать. К таким испытаниям он в данный момент готов не был. Чан надеялся, что к его возвращению Чанбин закончит и у него хватит совести не явиться перед ним в одном полотенце — или, того хуже, вовсе без него. Нетерпеливо — даже демонстративно — погремев ключами, инспектор дождался, когда Чанбин скроется за дверью ванной, и нырнул под кровать, доставая оттуда свою небезызвестную коробку, полную несметных сокровищ. Ночевать с Чанбином, который знал, что таится у него под кроватью, и без того было неловко, а зная, что тот в курсе, чем Чан занимался одинокими вечерами, становилось неловко вдвойне. Не говоря уже о том, что их наличие и возможность претворить в жизнь большую часть фантазий с их помощью действовали на него… деструктивно. Со вздохом приоткрыв коробку, Чан последний раз окинул взглядом свой арсенал игрушек и, запихав её под мышку, вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Прощание с боевой подругой было недолгим: Чан не глядя зашвырнул коробку в первый попавшийся контейнер и быстро удалился с места преступления. Добравшись до магазина, он запоздало понял, что забыл уточнить, какие сигареты курит напарник, и на всякий случай взял самые дорогие. Стоя у кассы, краем глаза заметил заманчивые квадратные коробочки и, не дав себе ни секунды на размышление, сунул одну продавцу. Блять. Заталкивая две пачки рамёна, презервативы и сигареты в пакет, Чан подумал, что ниже ему падать уже, пожалуй, некуда. Чанбин сегодня потерял близкого человека. А он — весь такой правильный, морально непоколебимый инспектор — думает… хрен знает о чём. Он шёл домой, испытывая странную смесь смутного, неоправданного предвкушения и желания пустить себе пулю в лоб. К квартире Чан подходил с чётким ощущением, что сердце вот-вот выскочит из груди: с каждым шагом вероятность того, что они переспят, казалась ему всё более реальной. И правда: что, если Чанбин и вправду захочет продолжить начатое в архиве? Ещё свежи были воспоминания об утреннем фиаско — не то чтобы Чан зарекомендовал себя хоть чем-то, кроме как полной позорной неумелостью. И если бы не — как бы это ни звучало — своевременный вызов на труп, он бы к напарнику неделю не подходил даже на расстояние выстрела. С другой стороны, он ведь мог просто отказаться. Презервативы в пакете ни к чему не обязывали, да и устал он чертовски. Ситуация, конечно, выдалась бы паршивая, неловкая, но, с другой стороны, Чанбин сам полез к нему в штаны, а Чан своего прямого устного согласия не давал — значит, имел полное право сказать «нет». Хотел ли — другой вопрос. Но иллюзия выбора успокаивала. Чан глубоко вдохнул, собрал остатки храбрости и зашёл в квартиру. За дверью его ждала полная неизвестность: сердце гремело в груди, мысли метались между страхом и странным, почти запретным волнением. Он аккуратно заглянул в комнату — и застыл. Чанбин раскинувшись, лежал на кровати и крепко спал. Майка Чана на нём — короткая, тесная — задралась, обнажив полоску кожи на животе. Чан ощутил одновременно облегчение, разочарование и желание рассмеяться от того, насколько богатое у него воображение и как он накручивал себя, прогоняя в голове самые пикантные сценарии. Думал, что всё, сказанное Чанбином, было просто предлогом, а тот и вправду пришёл к нему просто поспать. Говорить «нет» тут было некому. Бан аккуратно вывалил весь свой скарб на стол (кроме презервативов — на всякий случай) и снова остановился, наблюдая за Чанбином. Тот дрых сном праведника, даже не дёрнувшись при его появлении. Инспектор тоже был не против поспать: стресс наконец отступил, и усталость навалилась с утроенной силой. Целомудренно удалившись в ванную и наскоро приведя себя в порядок, он осторожно лёг рядом с Чанбином, соблюдая дистанцию: умостился на самом краешке постели и повернул голову, разглядывая умиротворённый профиль своего напарника. Смотреть на него — так спокойно, почти по-домашнему вытянувшегося на его кровати — было странно… интимно? Как часто Чанбин делил с кем-то постель? Были ли у него постоянные любовники? Несмотря на всю нелепость и внезапность случившегося в архиве, его прикосновения были… приятными. И Чану сейчас как никогда пригодился бы тот самый «полицейский инстинкт», которого у него никогда не было, потому что он совершенно не понимал, что делать дальше. Его, несомненно, тянуло к Чанбину, но в биографии старшего полицейского зияло слишком много пробелов и противоречий. И сейчас — вот сейчас — лёжа с ним в одной кровати, Чан впервые поймал себя на мысли, что до ужаса хочет понять, кто же такой Со Чанбин на самом деле — и надеялся, что он окажется лучше, чем кажется.

***

Проснулся Чан от терпкого запаха табака — такого сильного, будто кто-то сунул ему под нос пепельницу. Он нахмурился, перевернулся на бок и с трудом разлепил глаза. У окна стоял Со Чанбин. В одной руке у него была сигарета, второй он придерживал створку форточки, выдыхая дым наружу. На нём всё ещё была Чанова майка — короткая, натянутая на плечах, подчёркивающая грудь и руки. Пробуждения напарника он не заметил, задумчиво поднося сигарету к губам и глубоко затягиваясь. Чану потребовалась секунда, чтобы вспомнить, почему напарник вообще ночевал у него. За эту секунду он едва не схлопотал микроинфаркт, но истинная причина оказалась ненамного лучше его первых панических предположений. По ощущениям, было около пяти утра. Серое, пасмурное утро лениво просачивалось в комнату через окно. Сегодня им снова предстояло заниматься делом Йеджи, и Чан не был уверен, что они продвинутся хотя бы на шаг. Мерзкий дым продолжал бить в нос: несмотря на открытую форточку, он летел прямо внутрь крошечной комнаты. Чан приподнялся на локте. — Ты не мог хотя бы на улицу выйти? — спросил он, привлекая к себе внимание, и тут же почувствовал себя последней мелочной скотиной. Чанбин обернулся — медленно, лениво, с тем самым выражением лица, которое обычно означало: «не начинай, инспектор, я не в ресурсе для твоих заскоков». — Я же в форточку курю, — спокойно сказал он кивнул на окно, будто Чан сам этого не видел. — И оно бы так не воняло, если бы ты купил нормальные сигареты. Почему-то только сейчас Чан вспомнил, что Чанбин всегда курил только вишнёвые. И почему эта мысль не пришла ему в голову вчера? И почему вообще пришла сейчас — можно подумать, он обязан следить за тем, чем травит себя напарник. Чан открыл рот, чтобы что-то ответить, но Со опередил его: — Надо ехать, — сказал он. — Минхо должен дать финальные результаты экспертизы. — Надо, — согласился Чан после короткой паузы, — но сначала я хочу выпить кофе. Инспектор никогда никого не оплакивал. То есть — формально, конечно, оплакивал: когда в детстве умер дед, потом один из соседей, потом какой-то дальний родственник, которого он видел раза два за всю жизнь. Он стоял на похоронах, держал лицо, говорил нужные слова, делал вид, что ему «жаль». Конечно, он сожалел о смерти Йеджи, но настоящей, нутряной пустоты — такой, чтобы внутри всё проваливалось и нечем было заткнуть, — он не знал. Рвение Чанбина, желающего поскорее покончить со всем этим, он мог понять — и всё же действовать нужно было последовательно и не торопясь. — Кофе — это хорошо, — спустя секунду размышлений согласился Чанбин, выкидывая окурок в форточку и захлопывая створку. — Пойду переоденусь. Твоя сраная майка мне уже все места натёрла. Захватив свои вещи с кресла, он удалился в ванную. Чан проводил его взглядом. Хорошая вообще-то майка. И всё, что нужно, подчёркивает. Чан вздохнул, выбрался из постели и пошёл колдовать над кофеваркой. Он сварил две чашки — оставлять гостя без кофе было как-то неприлично, — сел за стол и впервые за утро попытался собрать мысли воедино. План был простой. До смешного простой: взять результаты у Минхо, ещё раз пройтись по показаниям, проверить, где именно Сонхва мог соврать, и не дать Со его прибить. И где-то между этими пунктами — не сдать позиции самому. Чан никогда не работал над настолько серьёзным и вязким делом и был обязан выложиться на максимум, чтобы дать отцу понять, что он не пустышка и заслуживает своего места. Из ванной донёсся шум воды, потом — характерный скрип дверцы шкафа и глухое шуршание ткани. Чан сделал неосторожный глоток. Кофе был терпкий, крепкий и слишком горячий — достаточно, чтобы обжечь язык и вернуть в реальность. Слишком трудно было одновременно оставаться неприступным инспектором и человеком, который ещё вчера полчаса перед сном залипал на собственного напарника, который, в свою очередь, подрочил ему в пыльном архиве меньше суток назад. Он изо всех сил пытался разнести всё по разным полкам. Провести чёткую линию между «Со Чанбином до смерти Йеджи» и «Со Чанбином после смерти Йеджи», потому что личные переживания сейчас не были главным приоритетом. Потому что Чанбин не выглядел так, будто произошедшее между ними для него вообще что-то значило, — и ночь, проведённая в одной постели без посягательств с его стороны, это только подтверждала. А раз не значило — значит, и Чану следовало забыть об этом, как о дурном — или не очень — сне, и просто работать дальше. Минут через десять дверь ванной наконец открылась, и Чанбин вышел уже в своём. Плохо отстиранные пятна крови всё ещё выделялись на тёмной джинсовой ткани. Волосы у него были влажные, лицо — красноватое от горячей воды: видимо, так он пытался привести себя в чувства. Небрежно отбросив в сторону поношенные вещи инспектора, он подошёл к столу, молча сел и взял свою чашку. Недолгое время они пили кофе и молчали. — Слушай, — произнёс Чанбин наконец непривычно звонким голосом. — Я знаю, как я выгляжу со стороны, и отдаю себе отчёт в том, к чему могут привести мои действия. Чан поднял взгляд. Внутри всё автоматически напряглось: обычно за такими фразами следовал либо какой-то ультиматум, либо просьба, от которой потом полгода не отмоешься. Но Чанбин продолжил иначе. — Йеджи… — он коротко сглотнул, будто дальнейшие слова застряли в горле, и сильнее сжал чашку. — Была мне очень дорога. Правда. И если мы облажаемся, если мы дадим этому уроду шанс выйти сухим из воды… я этого себе не прощу. Он поднял глаза на Чана. В его взгляде не было вызова, скорее — просьба, которую он не мог нормально сформулировать. — Поэтому… — Чанбин громко выдохнул. — Поэтому, инспектор, не веди себя как заносчивый засранец, ладно? Чан дёрнулся, но Со продолжил, не дав ему и слова вставить: — Я понимаю: ты старше по званию, ты весь такой крутой и правильный — я не спорю, — он сухо усмехнулся. — И по большей части ты прав. Наверное. Пауза повисла короткая, тяжёлая. — Но если ты хочешь, чтобы я не сорвался, — продолжил Чанбин тише, — помоги мне. Не делай вид, что ты один тут думаешь головой, а я — просто ленивая тупая гора мышц. Я тоже… хочу сделать всё правильно. Чан молчал несколько секунд, переваривая сказанное. Кофе в кружке уже остыл, а у него внутри, наоборот, всё почему-то вскипело — от раздражения, от странной, нелепой жалости и от того, что Со, кажется, впервые заговорил с ним по-человечески. Он даже успел подумать, что должен ответить чем-то не менее честным. Что сам хочет поскорее закрыть дело и уехать в Сеул. Что боится ошибиться и навлечь на себя отцовский гнев — поэтому и цепляется за протокол, как за спасательный круг. Что прекрасно понимает, почему Чанбин хочет отомстить — и почему не может ему этого позволить. И он бы точно сказал всё это, но в этот момент в кармане у Со завибрировал телефон: резко и нагло — будто специально выбрал самый неподходящий момент.

***

Со Ынкван любил работу в полиции. Даже нет, не так — Со Ынкван любил работу в Ынчхвонской полиции. В таких городках редко происходило что-то экстраординарное: все знали друг друга, все держали дистанцию и понимали правила игры. Соседи ругались из-за шумных собак, мужья — из-за любовниц, подростки — из-за глупостей, и всё это решалось более-менее предсказуемо: побузили, написали заявление, помирились, забыли. Даже мелкие барыги, как правило, были одни и те же: преступления совершали скорее по привычке и «для баланса», отсиживались пару дней в обезьяннике и шли поддерживать экосистему города дальше. И в этом был свой комфорт: порядок в отчётности, порядок на улицах, порядок в голове. До недавнего времени. С приездом столичного инспектора у шефа прибавилось седых волос; хуже того — его отец выедал Ынквану мозг по поводу расследования так, будто тот лично спрятал все улики и теперь наслаждается процессом. Ну а что он мог сделать, если даже с помощью его «звёздного сына» ничего с мёртвой точки так и не сдвинулось? Правильно — ничего. Мэр тоже не отставал: мягко, но настойчиво интересовался, как там продвигается дело. Оно и понятно: в своём рвении сделать Ынчххон филиалом рая на земле он совершенно не хотел, чтобы в его райских кущах то и дело помирали передознувшиеся несчастные. А несчастные, как назло, помирали. И Ынквану, как начальнику полиции, приходилось маневрировать среди всего этого бардака и следить, чтобы никто не наделал глупостей и не позволил себе лишнего. Особенно — свои. Поэтому, когда в его кабинет ворвался Чанбин, буквально вышибив дверь с ноги, Ынкван даже не удивился. — КАКОГО ХРЕНА, ШЕФ?! — зычно заорал тот, появившись на пороге кабинета. — НА КОЙ ХЕР ВЫ ОТПУСТИЛИ СОНХВА? Ынкван вздохнул: мысль о преждевременной отставке ещё никогда не казалась такой заманчивой. — А на каком основании ты собирался его держать, м? — спросил он тоном непоколебимого буддистского монаха. — У нас нет ничего, что можно предъявить и не получить по лбу жалобой. Причина смерти очевидна, Минхо подтвердил самоубийство, вы и так продержали его дольше положенного. — Этот грёбаный ублюдок убил… Дверь в кабинет скрипнула ещё раз. — Инспектор, — кивнул Ынкван, повышая голос, чтобы перекрыть вопли разошедшегося Чанбина. — Ты вовремя. Забери-ка своего напарника, пока он мне кабинет не разнёс. Появившийся в кабинете Чан решительно прошёл вперёд — и, не тратя времени на уговоры, схватил Чанбина за воротник. Чанбин дёрнулся, вывернулся из хватки и вперился в него диким взглядом. Чан даже не моргнул: захочет драку устроить — пускай делает это прямо перед начальником полиции. — Не трогай меня, — выдохнул Чанбин, почти шипя. — Он… он же… — Что «он»? — отрезал Ынкван. — Ты чего добиваешься? Хочешь продержать здесь безосновательно не последнего в городе человека, чтобы мы потом месяцами писали объяснительные? Чанбин резко повернулся к нему. — Вот, блять, в чём дело? В том, что он — сосалка бывшего мэра? Вы его поэтому защищаете? — Я защищаю отдел, — устало ответил Ынкван. — И тебя. Себя, в конце концов. Потому что если ты сейчас набедокуришь, а он снимет побои — угадай, кто окажется крайним? Чанбин рассмеялся — горько и очень громко. — Я его, блять, убью, понятно? — он ткнул в Ынквана пальцем, а потом — не выдержав — смахнул со стола его любимую фигурку пузатого божка. Та взвизгнула фарфором, ударилась о стену и разлетелась в дребезги. — Я, блять, найду его и… Он не договорил: следом за нэцке в стену полетела позолоченная табличка с именем суперинтенданта, а потом Чанбин дёрнул стул — так, будто собирался метнуть и его. Чан перехватил спинку едва ли не на лету. — Так, всё! — гаркнул Ынкван стальным голосом человека, у которого лопнуло терпение. Честное слово, эти двое его в могилу сведут. — Хватит с меня. Я и так тебя вечно оправдываю — и сам оказываюсь по уши в дерьме. Ты отстранён. Едешь домой и не появляешься в участке, пока я не разрешу. — Да хера с два… — выдохнул Чанбин. Чан, наблюдавший за этой сценой со стороны, не особо хотел вмешиваться — но ситуация становилась критической. Ещё несколько дней назад он бы что угодно отдал, лишь бы его избавили от общества старшего полицейского; теперь же его заинтересованность в расследовании могла сыграть ключевую роль. Не говоря уже о том, что оставлять Со без присмотра в таком состоянии было опасно — даже для него самого. — Господин суперинтендант, — начал Чан, пытаясь заступить вперёд Чанбина, но тот зачем-то толкнул его плечом, будто не понимал, что Чан, мать его, пытается помочь. — Я понимаю, что поведение офицера Со недопустимо, но его участие в расследовании значительно облегчит— — А ты мне тут на что? — резко спросил Ынкван, вызывающе глядя на него. — Приехал работать — работай. Я со своим штатом как-нибудь сам разберусь. Чан почувствовал, как внутри поднимается злость — ровная, холодная, непривычная. Он не любил спорить с начальством. Но сейчас начальство не просто принимало сомнительные решения — оно вынимало у него из рук единственный инструмент, который действительно работал. — При всём уважении, — начал Чан, и голос прозвучал твёрже, чем он рассчитывал, — я работаю здесь в условиях недостаточного оснащения и полной бессистемности местной полиции. И считаю, что имею право решать, какими методами вести работу. В данной ситуации Со мне нужен. Сказав это, он на мгновение поймал взгляд Чанбина. Тот смотрел на него с неверием — так, будто Чан сделал что-то экстраординарное. Инспектор отвёл глаза первым: чего бы там Со сейчас ни думал, в этом не было ничего личного — только профессиональный расчёт. Чанбин знал город, людей; умел работать быстро и жёстко и был по-настоящему заинтересован в деле. В данной ситуации не было никого эффективнее — приставь Ынкван хоть Минхёка, хоть Сана, хоть самого чёрта в погонах. И всё же от этого секундного взгляда внутри что-то ёкнуло, и Чан прикусил внутреннюю сторону щеки, заставляя себя держать лицо. Это было раздражающе нелепо — так смущаться из-за одного взгляда, чуть теплее обычного. Суперинтенданта его речь, впрочем, ни капли не убедила. — Вон отсюда, — устало сказал он, указав на дверь. — Оба. Инспектор — работать. Со — домой, подумай над своим поведением. Если ты ещё не понял, повторю: я отстраняю тебя от работы. Так что ни допросов, ни контактов с Сонхва, ни самодеятельности. Если я узнаю, что ты припёрся в участок без моего ведома или хоть на полшага приблизился к подозреваемому, — оба пойдёте по дисциплинарке. Чанбин в последний раз посмотрел на Ынквана — гневно, прямо, без страха — и, не дожидаясь ни распоряжений о табельном, ни новых нравоучений, развернулся и вылетел из кабинета. Дверь хлопнула так, что дрогнули стёкла в рамках с дипломами и почётными грамотами на стенах, а через секунду снаружи раздался грохот — глухой, металлический, как будто в коридоре опрокинули стул или с размаху ударили по шкафчику. Чан на мгновение замер, почти рефлекторно собираясь сорваться за ним, но голос шефа его остановил — сухой, спокойный, усталый: — Да оставь его, — сказал он, утонув в глубоком кресле. — Пусть пар выпускает. Ынкван какое-то время молча смотрел в сторону — на рассыпанные осколки, на сбитую табличку, — а потом поднял взгляд на Чана и хмыкнул: — Ну что ты на меня волком смотришь, инспектор? Ты что, не в курсе, что по протоколу я в любом случае должен был его отстранить? Как заинтересованное лицо. Чан был в курсе, конечно же. «Конфликт интересов». «Эмоциональная вовлечённость». «Риски давления на следствие». Все эти слова идеально звучали на бумаге — и отвратительно плохо работали, когда перед тобой стоял живой человек с дрожащими от злости руками и мёртвой подругой в морге. — Я в курсе, — начал Чан, впервые в жизни настолько открыто споря со старшим по званию, — но в интересах следствия… — Думаешь, мне его не жалко? — внезапно выпалил Ынкван. — Да я его как сына вырастил. Он полжизни в этом участке под моим крылом провёл. Я знаю, что он сейчас еле как держится. И вижу, что ты тоже это понимаешь. Так что твои попытки его защитить — я не осуждаю. Чан невольно напрягся. — Я просто… — Да-да, — махнул рукой Ынкван. — «В интересах следствия». Можешь не объяснять. Чану стало неловко. Он на секунду замялся, подбирая слова, и выпрямился по привычке, как на построении. — Разрешите идти? — спросил он наконец, не найдя, что ещё спросить или ответить. — Я тебя вроде и не задерживал, — со смешком сказал Ынкван и ткнул подбородком в сторону двери. — Минхёка в помощь возьми и работай. И если найдёшь что-то на Сонхва — хоть одну нитку, за которую можно законно дёрнуть, — дёргай. Если будут веские основания, я его лично браслетами украшу. Чан кивнул. — Так точно. Он развернулся к двери, но перед тем, как выйти, всё-таки бросил короткий взгляд на разруху, учинённую Чанбином. — Иди уже, — буркнул Ынкван, будто прочитав его мысли. — Пока твой «заинтересованный» там весь участок не разобрал. Чан коротко вдохнул и вышел. В офисе, где обычно стоял рассеянный фоновый гвалт, было непривычно тихо. Первым, кого инспектор увидел на своём пути, был Сан: его и без того вечно осоловевшее выражение лица казалось совсем уж растерянным, и спустя секунду Чан понял почему — в руке тот держал разбитую рацию. — Взял и расколошматил, — пожаловался Чхве инспектору, и Чан даже без объяснений понял, о ком шла речь. Самого Со в отделе уже и след простыл. — Где Минхёк? Минхёк нашёлся быстро, и новость о том, что теперь ему предстоит работать вместе с Чаном вместо Чанбина, энтузиазма в нём не вызвала. Но, к его счастью, инспектор не собирался превращать его в свой хвост. Вместо этого Чан усадил Минхёка за компьютер и велел ещё раз отсмотреть записи с камер вокруг клуба и по маршрутам выезда: сверить видео с дорожных камер, которые подогнали Чонхо и Юнхо, со списком машин, выцеплять любые приметы — всё, что могло отличить одну чёрную машину от другой, когда на записи они все превращались в одинаковые тёмные силуэты. Короче говоря, Чан его просто слил — подспудно решив, что если старший полицейский что-то найдёт, то так тому и быть; если нет — будут копать другим путём. Минхёк, получив восхитительно скучный и рутинный пласт работы, облегчённо выдохнул. Чану выдыхать было рано. Следующим пунктом в его мысленном списке — том самом, который он прокручивал по пути в участок, пока Чанбин рвал и метал, — была газета. Чан выловил Сынмина и, не тратя времени на объяснения, попросил купить свежий выпуск «Ынчхвон Сегодня». Сынмин, разумеется, тут же состроил недовольную мину, буркнул своё коронное: «Я вам чё, прислуга?» — но всё равно пошёл. Вернулся он довольно быстро, бросил тонкий ежедневник на стол Чана с таким видом, будто это была не газета, а кирпич, который он лично на себе тащил через полгорода, и ушёл, демонстративно не дожидаясь ни «спасибо», ни новых поручений. Чан жадно вцепился в выпуск. Новость про убийство в клубе там действительно была. Но — без подробностей. Сухая, осторожная заметка, почти шаблонная: обнаружено тело, ведётся расследование, полиция комментариев не даёт. Ни слова о Сонхва, ни слова о СВ97 — никаких «внутренних» деталей, которые могли бы появиться только со слов человека, который видел всё изнутри. Это не помогло Чану ровным счётом ничем. Он отшвырнул ежедневник в урну для бумаги возле стола, откинулся на спинку стула и на секунду уставился в одну точку. Обычно рядом был Чанбин. Он знал, как здесь обстоят дела, знал людей и имел связи; он, чёрт возьми, делал этот сраный город осязаемым — в нём хотя бы было за что зацепиться. Теперь зацепиться было не за что. Суперинтендант был прав, когда отстранил Чанбина от дела. И всё же, даже несмотря на присутствие в офисе остальных полицейских и пыхтящего рядом за столом Минхёка, Чан впервые за долгое время почувствовал странную пустоту — будто ответственность и тревога, настигнув его в одиночестве, начали давить на плечи с утроенной силой. И искать виновных в производстве отвратительного вещества, которое уже слишком долго оставалось безымянным хозяином этого города, ему теперь предстояло одному.

***

— Знаешь, когда ты туда уехал, я знала, что легко не будет, — вздохнула Черён, — но не думала, что настолько. Чан невесело усмехнулся. Он тоже, когда ехал в Ынчхвон, думал, что сейчас тут всем покажет, как надо работать, и уедет через три дня с почестями и медалью на заднице. Но всё пошло совсем не так, как он планировал. Если честно, он и сам не знал, зачем позвонил подруге на ночь глядя. Может, потому что за целый день ни на шаг не продвинулся в расследовании. Минхо, сдав расширенные результаты экспертизы, только подтвердил самоубийство под воздействием СВ97. Притянуть Сонхва за посещение подпольного притона он не мог, потому что по бумагам «Милкис-Тиддис» являлся обычным стриптиз-клубом — в том числе с подачи, мать его, Чанбина, который сейчас наверняка сидел дома и кусал локти, думая об этом. Чан так устал мыкаться по тупикам, что решил начать с самого начала: поговорить с родственниками тех, кто покончил с собой под воздействием наркотика, попытаться построить причинно-следственные связи в надежде найти хоть одно общее фигурирующее в деле лицо. Но это — в теории. На практике он, бесславно проторчав в участке ещё один день и договорившись о разговоре с женой одной из жертв только назавтра, вернулся домой и, испытывая дикое желание выговориться, набрал Черён. На весь рассказ у него ушло минут двадцать, не меньше. Зато теперь подруга знала всё — про труп, про затыки в деле, про Чанбина, которого отстранили… Хотя один момент в их с Чанбином взаимодействии он всё-таки решил опустить — до поры до времени: узнав, что между ними что-то было, Черён с него живьём не слезет, даже несмотря на не совсем подходящие обстоятельства. — Ну, ты же хотел работать один, — рассудительно заметила Черён, глядя на его понурую физиономию. — Сможешь сосредоточиться и не будешь отвлекаться на своего проблемного напарничка. Чан на секунду прикрыл глаза. Это звучало логично. Это должно было звучать логично. — Дело не в этом, — сказал он, открывая глаза. — Я правда могу работать один, но Чанбин очень… вспыльчивый. Черён как-то подозрительно усмехнулась. Чан не менее подозрительно сощурился. — Чего? — Ничего, — слишком быстро ответила подруга. — Просто забавно: совсем недавно ты иначе как «Со» и «питекантроп» его не называл, а теперь уже всё — Чанбин. — Черён, бога ради, — Чан закатил глаза. — Сейчас вообще не время всё это обсуждать. — Что? — почти невинно спросила подруга и на секунду глянула куда-то за пределы камеры. — Я просто рада, что ты немного оттаял. Я же вижу: тебе его жалко. — Разумеется, мне по-человечески его жаль, — подтвердил Чан упрямо. — Но это не отменяет того, что он всё ещё очень подозрительный субъект. — И чем же он такой подозрительный? — фыркнула Черён. — Тем, что болтал с пацаном, который работает в газете? — В том числе. А ещё он в хороших отношениях с хозяйкой этого клуба — а я не доверяю ей, нутром чую, что она что-то знает, а он либо просто не хочет в это верить, либо тоже что-то скрывает от меня. А ещё он явно привык решать вопросы силой, и если сейчас он вдруг вздумает разобраться с Сонхва лично, я об этом даже не узнаю, и, получается, мне всё равно придётся за ним следить и… — Господи, Чан, — очарованно выдохнула Черён, — да он тебе правда нравится. Чан застопорился и недовольно посмотрел на неё. — Да откуда такие выводы? Черён подняла брови — медленно, с видом человека, который собирается объяснять очевидное неразумному ребёнку. — Оттуда, что я знаю тебя тысячу лет. Ты не просто перечисляешь факты — ты переживаешь за него. И в твоей речи ни разу не прозвучало слово «рапорт». Мне продолжить? Чан открыл рот — и закрыл. Потому что возразить было сложно. Даже не потому, что Черён была права, а потому, что она попала в точку, которую он сам старательно обходил. — Ты слишком много додумываешь, — ответил он наконец. — А ты слишком много защищаешься, — парировала Черён. Чан недовольно прищурился. — Ты меня сейчас разводишь на признание? — Я тебя сейчас развожу на честность, — невозмутимо поправила Черён. — Это разные вещи. — Я честен, — буркнул Чан. — Тогда ответь, — Черён наклонилась ближе к экрану, и голос у неё стал тише. — Почему тебя так бесит мысль, что он может тебе нравиться? Чан дёрнул плечом. — Потому что он проблемный. И я ему не доверяю. Достаточно? Черён пораженчески вздохнула. — Мне-то достаточно, — сказала она устало. — А вот достаточно ли тебе — это уже другой вопрос. Скажу одно: «нравится» — не значит «доверяю», но и «подозреваю» не значит «не чувствую». Просто не делай вид, что ты робот, окей? Чан кивнул. Как бы ни старался он строить из себя неприступную машину для раскрытия уголовных дел, роботом он всё-таки не был. В данный момент это скорее мешало. Он попытался перевести тему, спросив Черён о работе. Она охотно подхватила — рассказала какую-то мелочь про начальника, про вечные переработки, про то, как у них опять «оптимизируют» штат. Чан слушал и даже вставлял нужные «угу» и «да ладно», но уже минут через десять сослался на то, что ему нужно спать, и завершил звонок. Мыслей было много — и все неорганизованные. Он ещё несколько секунд смотрел на своё отражение в чёрном экране телефона. Потом положил его на стол, сел на край кровати и уставился в темноту комнаты. В углу комнаты гудел холодильник. Где-то за стеной проехала машина. Чан взял телефон снова. В их с Чанбином переписке было всего ничего: в основном инспекторские «где тебя носит?» — в разных вариациях — и одно старое сообщение про Хвана, от которого по спине тут же поползли мерзкие мурашки. Ему все еще тяжело было вспоминать сцену в допросной, и как бы он ни пытался об этом забыть, мозг постоянно напоминал о том, с кем Чанбин был и что он там делал. Чан тряхнул головой. Пальцы зависли над клавиатурой. Что писать? Зачем? Он отстранён. Ему нельзя вмешиваться. А тебе — нельзя лезть к нему. Он набрал первое предложение — стёр. Набрал второе — стёр тоже. В конце концов он остановился на самом бесцветном варианте, который только смог придумать.             «Экспертиза подтвердила самоубийство. Завтра поеду разговаривать с женой одного из погибших. Если всплывёт что-то — дам знать». Чан перечитал сообщение. Внутри всё противно сжалось: он чувствовал себя пацаном, который писал какой-то совершенно неважный бред, лишь бы обратить на себя внимание. Хотя он лично так никогда раньше не делал, но многие другие знакомые ему парни делали — чтобы закадрить девчонок, конечно же. Чан, разумеется, вовсе не пытался никого кадрить — по крайней мере, так он говорил сам себе, со вздохом нажимая на кнопку «отправить». Экран коротко мигнул: сообщение ушло. Минуты тянулись вязко. Заветные три точки не появлялись. Чан уже почти убедил себя, что Чанбин не ответит: может, спит, может, просто выключил телефон к чёрту, чтобы никто не тревожил, но спустя ещё минуту экран вспыхнул.             «окей. спасибо, чан» Чан отложил телефон экраном вниз, спрятал лицо в ладонях, с ужасом чувствуя что-то тёплое, ёкнувшее в груди при виде этого скупого, короткого сообщения. Черён зря прозябала свою карьеру в академии. Ей бы метить в дознаватели: вытаскивать человеческие чувства наружу у неё получалось куда лучше, чем у большинства профессионалов, с которыми он работал в Сеуле.