Кожаная Кобура

Прошла уже целая вечность, но рука Чанбина всё ещё путалась в волосах Хёнджина, а другая крепко держала его за бок. Чан затаил дыхание, глаза его смотрели туда, куда совсем не стоило смотреть: на бёдра старшего полицейского, прижавшиеся к заднице информатора. Он, конечно, понимал, что стратегии допроса бывают разные, но не настолько. — И чего ты замер там? Автограф дать? Голос Чанбина, едва доносящийся до края сознания, выдернул инспектора обратно в реальность. Напарник смотрел на него так, будто Чан ворвался в его личные апартаменты. Хван, задрав голову, тяжело и гулко дышал; его глаза горели азартом. Кажется, присутствие свидетеля только сильнее его заводило. Останавливаться никто не планировал. Пауза затянулась, и Хёнджин нетерпеливо заёрзал; Чанбин грубо дернул его на себя, заставив охнуть, и продолжил выжидающе пялиться на инспектора своим бычьим взглядом, а Чан лихорадочно искал пути спасения, и следуя древней реакции «бей, замри или беги», он выбрал бежать. Хлопнув дверью, Чан быстрыми шагами устремился прочь по коридору, ощущая жжение в сведённых икрах. Всё тело покрывал противный липкий пот. Остановившись у входа в офис, он ухватился за прохладную ручку двери, выдохнул остатки воздуха из слипшихся лёгких и осторожно выглянул через маленькое дверное окошко с занавеской-жалюзи. Сохранять самообладание было сложно, но необходимо. Кто ещё, кроме Сынмина, мог знать, что происходило за дверями допросной, оставалось лишь догадываться. Чан тихо открыл дверь, на ватных ногах прошёл к своему рабочему месту, рухнул на стул, разложил перед собой первые попавшиеся документы и, чтобы не привлекать лишнего внимания, уткнулся в них носом. Итак, посреди бела дня, прямо на его глазах, его напарник трахался со своим информатором в здании отдела полиции. Всё в этой ситуации — время, место, действующие лица — было вопиюще неправильным, и он не был уверен, что сможет быстро оправиться от увиденного. Никогда ещё мысли о рапорте не были настолько соблазнительными, но Чан боялся, что ему попросту не поверят. Но неужели, Со Чанбин действительно был геем? Или ему просто приходилось удовлетворять Хвана ради информации? Спросить об этом напрямую Чан не мог — сама мысль казалась ему отвратительной. Но вдруг Черён была права? Внутри что-то колко зашевелилось. Чанбин видел его игрушки, но сохранял тайну не из жалости к инспектору и не потому, что не понимал их назначения или хотел надавить — скорее, наоборот… — Хван ни в чём не виноват, — раздался голос Чанбина рядом, и Чан вздрогнул. Напарник стоял у стола, спокойно заправляя рубашку в тёмные джинсы, и этот будничный жест пробуждал в травмированной душе Чана почти животное желание высадить в него всю обойму. — Парень несколько раз сказал ему какое-то кодовое слово, но Хёнджин не понял, поэтому просто послал его. На фотографиях он его и вовсе не узнал. — Что Хван тогда там делал? — голос Чана охрип от стресса, и он сам испугался собственного тембра. — Если он, как ты говоришь, «ни в чём не виноват»? — Понятия не имею, — Чанбин сел на стул, лениво потянулся, будто домашний кот, и продолжил смотреть на него с привычной невозмутимостью. — Но нас это, собственно, и ебать не должно. Что дальше будем делать? По-хорошему, стоило бы допросить Хёнджина ещё раз, но Чан боялся, что его стошнит. Он не был уверен, что сможет полноценно функционировать в ближайшее время, а ещё хотел отправить Чанбина куда-нибудь подальше, лишь бы не видеть его расслабленной сытой рожи. — Можешь ещё раз съездить в клуб, — Чан перевернул листок бумаги и сдвинул брови к переносице делая вид, что очень занят. — Опросишь там всех, узнаешь, не видел ли кто парня в ту ночь, не заметил ли что-то подозрительное, и так далее. — Смысла нет, — ответил Чанбин. — Клуб наверняка уже закрыт, опрашивать некого. А появляться там без лишней необходимости я бы тебе не советовал. Они молча сидели друг напротив друга, пока Чан наконец не поднял взгляд от бумаг. Чанбин смотрел на него, закусив щеку и размышляя о чём-то своём — явно нехорошем. Чану хотелось схватить его за грудки и допытаться, какого чёрта вообще произошло. Чанбин мог быть кем угодно, спать с кем угодно, но то, что он устроил на рабочем месте, было непозволительно с точки зрения морали. Это порочило звание старшего полицейского, и Чана, как представителя правоохранительных органов, это оскорбляло лично, потому что он приехал сюда работать — работать, мать его, а не ковыряться в грязном белье своего напарника, становясь невольным свидетелем его похождений. С этими мыслями он провёл — вернее, просрал — весь день. У Чанбина хватило совести не лезть к нему: он молча копался в каких‑то бумажках, изредка исчезал с рабочего места, и Чан был благодарен даже за такую иллюзорную дистанцию. Когда настало время уходить, он собрал вещи и покинул отдел за рекордные две минуты — даже Чанбин не успел уйти раньше. Образ их с Хваном соития всё это время стоял у Чана перед глазами, вызывая странное ноющее чувство в животе. Дома его встретила целая гора пустых баночек из‑под рамёна. Убирать их не было ни сил, ни желания. Он попытался умыться, но из крана текла лишь жалкая струйка, а из треснувшего зеркала над раковиной на него смотрело что-то опухшее, небритое, с торчащими в стороны белёсыми клоками. От педантичного, аккуратного, одетого с иголочки столичного инспектора не осталось буквально ничего. Ынчхвон высасывал из него жизнь, но не хотел отпускать, как блядский Сайлент Хилл, а Чанбин в нём был тем самым маньяком с чугунком на голове и огромным поварским тесаком, от которого не спрячешься и хрен избавишься. Чан был настолько вымотан переживаниями, что готов был вырубиться прямо на полу в ванной, Но, всё же заставив, себя доползти до кровати, он рухнул на неё в одежде и уснул, цепляясь за последнюю идиотскую мысль: как же было бы прекрасно, если бы сейчас в квартиру ворвались агенты Джей и Кей и стерли ему к чёртовой матери память.

***

— Что? — заорала Черён в трубку так громко, что загудела перепонка. — Ты шутишь? В сланцах, шортах и толстовке с капюшоном Чан шлёпал по ночному тротуару, высматривая хоть какой-нибудь круглосуточный магазин. Проснувшись за полночь на залитой слюнями подушке с жуткой мигренью, он понял, что подчистил все запасы рамёна, а желудок, который за целый день видел лишь кофе, требовал еды настоятельно и категорично. — Не шучу. — Ты сам это видел? — Видел. — И что делать будешь? Чан остановился на развилке и огляделся по сторонам. Старые вывески мигали разноцветными огоньками, но ни один магазин не работал. — Да рапорт на него накатаю, и всё. — Ты дурак, что ли? — возмутилась Черён. — Какой ещё рапорт? — Он курит марихуану, выбивает из людей деньги и трахается с информатором на рабочем месте. Ты считаешь, этого недостаточно? — Я считаю, что ты упускаешь свой шанс. — Так, давай только без попыток меня под него подложить, ладно? — Почему это? — Потому что я не хочу. — Хочешь, — уверенно заявила Черён. — Просто сам пока что об этом не знаешь. Поверь моему опыту: я по одной его фотке поняла, что это твоя судьба. — Черён, я очень устал и хочу жрать, — Чан зацепился ногой за щербину в тротуаре; шлёпанец отлетел в сторону и скакать до него пришлось на одной ноге. — Я ведь ясно сказал: Со трахал своего информатора. Каким боком тут вообще я? — Но ты же теоретически хотел бы оказаться на месте этого информатора? — Мартышка, ну что за бред? — усмехнулся Чан, хотя затылок почему-то прошибло холодным потом. — Серьёзно, давай лучше стряхни пыль со своих старых кандидатов, а я, так и быть, схожу с кем-нибудь на свидание, когда вернусь. — Ага, а потом вернёшься и сделаешь вид, что этого разговора не было. Сам подумай: он явно в твоём вкусе, и опыта у него больше. Так что что мешает просто намекнуть ему? Попробовать найти в приложении для знакомств, лайкнуть анкету, хоть что-нибудь? Или ты собираешься девственником гулять до старости? Чан перестал слушать примерно на половине. На противоположной стороне дороги он заметил магазинчик, где горел свет, и направился к нему, но уже на подходе увидел за длинной стойкой возле окна двух человек. Первым был какой‑то парнишка, явно младше двадцати пяти, с длинными светлыми волосами и миловидным лицом. Он сидел боком на высоком стуле, оживлённо что-то рассказывал, жестикулируя так активно, что чуть не снес локтем со стойки бумажный стаканчик с кофе. А вторым был Чанбин. Спрятав глаза под козырёк кепки, он молча слушал парня и кивал в такт рассказу, подперев щёку рукой. — Чан? — снова позвала Черён. — Ты тут? — Да, — автоматически бросил Чан в трубку, не отрывая глаз от витрины. — Я перезвоню. Он сбросил звонок, отошёл подальше от света фонаря и посторонних глаз, заняв стратегически безопасное место у стены магазина, и на минуту задумался. Парня он раньше никогда не видел, и в отделе никто не упоминал никаких блондинов, так что светловолосый точно был не из полиции. Чан ещё раз украдкой заглянул в окно. С этого ракурса отлично было видно Чанбина, который смотрел на своего собеседника с блуждающей улыбкой, и у Чана в желудке что‑то неприятно свернулось. По-хорошему стоило просто уйти, но, во‑первых, он прошёл сраных два километра до этого магазина и всё ещё хотел есть, а во‑вторых, считал, что имеет полное право знать, с кем ошивается его напарник в нерабочее время, чтобы, так сказать, иметь более полное представление о его личности. Он натянул капюшон поглубже, опустил голову и посмотрел на свои голые ноги в шортах. В принципе, маскировка была отличной: Чанбин никогда не видел его в таком виде. Нужно было просто тихонько зайти, взять нужное, попутно самую малость подслушать — и выйти. Для опытного копа проще простого. Когда дверной колокольчик звякнул, Чан понял, что просчитался. Стойка находилась прямо возле выхода. Светловолосый парень умолк на полуслове и посмотрел на неожиданного клиента, а вот Чанбин, к счастью, сидел спиной и даже не обернулся. Это позволило Чану юркнуть к стеллажам и замереть там, как сурикат в ночи. Схватив первое, что попалось под руку, он сделал вид, что изучает этикетку, и прислушался, но уловил лишь обрывки фраз вроде «всё будет в порядке» и «останется между нами». Что именно должно было остаться «между ними», Чан мог только гадать. Он уже собирался подойти поближе и даже обогнул стеллаж, выбрав выгодную позицию возле кофейного автомата, как наткнулся на неожиданное препятствие — женщину с бейджиком продавца и широкой, слишком доброжелательной улыбкой. — О! — воскликнула она, встречаясь с его растерянным взглядом. — Я тебя знаю! Ты же тот столичный? — Вы ошиблись, — выдавил Чан, схватил со стойки бумажный стакан, сунул в кофемашину и нажал первую попавшуюся кнопку, надеясь, что это позволит ему завершить разговор, но женщина была настырнее, чем он рассчитывал. — Да ну, точно ты! С белой головой! — пока аппарат хрипел и плевался водянистым эспрессо, она пыталась заглянуть ему в лицо. Чан упорно отводил взгляд, мысленно проклиная себя за идиотский просчёт. — Я про тебя в газете читала. Как там расследование? — Не могу сказать, — пробормотал Чан и с ужасом понял, что разговор за его спиной стих. — Извините, мне нужно идти… Ситуация стала критической. Натянув капюшон до самого носа, он обогнул назойливую консультантку под её удивлённое: «Подожди, а кофе?», — и пулей вылетел из магазина. Пальцы похолодели от адреналина. Он даже не рискнул оглянуться. Просто зашагал прочь, громко шлёпая тапками по влажному асфальту. Даже несмотря на то, что всё пошло через пятую точку, он не жалел, что рискнул. Жалел, что не узнал ничего полезного. И не купил еды. Он понимал, что эта встреча могла быть какой угодно, даже личной — слишком уж сладко щебетал этот парнишка, а Чанбин — благосклонно его слушал — и всё же, всё это выглядело очень подозрительно.

***

Обёртка от шоколадного батончика полетела в мусорку. С волос капала вода; вытирая голову и дожёвывая остатки позднего ужина, Чан опустился на край кровати и взъерошил мокрую шевелюру. На улице давно стемнело, но спать совсем не хотелось. Устроившись на свежей, хрустящей простыне, он потянулся за телефоном. В уведомлениях висела куча сообщений от Черён — она завалила его фотографиями Чанбина из спортзала, но сил и желания смотреть на тело своего пустоголового напарника у инспектора не было. Ему нужно было выбросить из головы всё произошедшее за день, расслабиться и наконец отпустить ситуацию. Он решил справиться с этой проблемой проверенным способом — проще говоря, быстро передёрнуть, не думая ни о чём лишнем, чтобы утром проснуться нормальным человеком. Чан отложил телефон, запустил руку в пижамные штаны и попытался вызвать в голове что-то нейтрально-приятное. Вспоминая сцены из любимого порно, он медленно гладил себя, пытаясь сосредоточиться только на ощущениях, но — как назло — в голове всплывало не то. Чёртовы стоны Хвана, весь день звенящие в ушах. То, как Чанбин сжимал его бока своими — Чан это знал наверняка — сильными руками. Он весь день пытался гнать от себя эти мысли, но они зудели, подобно назойливому комару, а убеждать себя в их неправильности получилось лишь до поры до времени — пока Чан не оказался один в темноте своей комнаты. Сейчас же эти мысли его безумно его возбуждали. Он сжал твердеющий член и закусил губу. Чанбин был крепким, мускулистым, а Чан был падок на таких парней. Он не хотел позволять фантазии разыграться — правда не хотел — но мозг услужливо подсовывал новые ракурсы: спущенные штаны напарника, его тяжёлый стояк, исчезающий между бёдер Хвана. — Козлина, — прошипел Чан, ускоряя движения. — Извращенец чёртов. И сам не понял, кому именно это адресовал: себе или Чанбину, но чем сильнее распалялось возбуждением его воображение, тем отчётливее рисовалась сцена того, как напарник входит в худое тело Хёнджина. — Да пошло оно… — Чан поморщился. Присутствие Хвана в фантазии ему мешало. Он вслепую нащупал телефон, не прекращая двигаться, и открыл фото. На одном из снимков Чанбин сидел спиной к зеркалу, с полотенцем, перекинутым через плечо. По рельефным мышцам стекал пот, вены на натруженных руках были отчётливо видны. Чан зажмурился: ну насколько же он был хорош, если даже чёртов Хван Хёнджин снизошёл до него и стонал так, что Чану, слушавшему из-за двери, стало страшно за его жизнь? Ты бы хотел оказаться на месте этого информатора? Пальцы на ногах подогнулись. Движения стали резче, быстрее — да, он хотел. Чертовски хотел оказаться на его месте. Хотел, чтобы его распластали на столе —и… Чан резко сжал себя, выгнулся и кончил в ладонь, застонав громко, почти зло, прежде чем обессиленно рухнуть на матрас, пытаясь выровнять дыхание. Черён оказалась права: несмотря на отвратительный характер, кучу проблем и полную неспособность думать головой, Чанбин был чертовски сексуальным ублюдком.

***

Утро выдалось на редкость ветреным. С трудом удерживая на дороге старенький «кадиллак», Чан, в абсолютно скверном настроении, рулил в сторону участка. Произошедшее ночью грызло его изнутри. До сих пор он никогда не фантазировал о ком-то, кого знал лично. Во-первых, не видел подходящих кандидатов; во-вторых, предпочитал держаться в безопасных рамках, и порноактёры были идеальными кандидатами: красивые, безымянные и никак не пересекающиеся с реальностью. И кто же виноват, что его напарник как раз и выглядел как грёбаный порноактёр? Мысль эта была неправильной, неуместной — и оттого до неприличия волнующей. Он уже почти миновал очередной поворот, когда заметил на обочине одинокую фигуру. Девушка шла, ссутулившись от ветра, прижимая к себе тяжёлый пакет. Чан узнал её сразу — по длинным, ярко-красным волосам и лёгкой походке. Хван Йеджи. Только подружки Со Чанбина ему сейчас не хватало, но ветер безжалостно выл, сбивая её с ног, и Чан, ругнувшись себе под нос, вывернул руль к обочине. — Ох… чёрт. Извините, инспектор! — Йеджи шутливо вытянулась по стойке «смирно» и заглянула в салон. — Что-то хотели? — Тебя подвезти? — крикнул Чан, перекрывая вой ветра. Йеджи не стала ждать повторного приглашения: закинула свой пакет на заднее сиденье и плюхнулась на пассажирское, хлопнув скрипучей дверью так, что Чан вздрогнул. — О, да ты сегодня при полном параде, — Йеджи смерила его взглядом: этим утром Чан действительно выглядел так, как образцовый полицейский с ежегодного календаря. — Курить можно? По тому, как уверенно она уже чиркала зажигалкой, Чан понял: вопрос был чистой формальностью. — Пристегнись, — только и сказал он, отъезжая от обочины. — Какой же ты зануда, — фыркнула Йеджи, защёлкивая ремень. Сигарета наконец вспыхнула; она потянулась открыть окно шире, но её пальцы наткнулись на замотанную скотчем ручку стеклоподъёмника. — Это у вас в Сеуле такой тюнинг модный? Чан мог бы ответить, что это рук дело её криворукого дружка, но промолчал. Разговаривать ему не хотелось, и Йеджи это уловила мгновенно. Она отвернулась к окну, выпуская дым наружу и глядя на унылый серо-жёлтый пейзаж, проплывающий мимо. — Кстати, а как оно там, в Сеуле? — спросила она спустя пару минут. — Обыденно, — коротко отозвался Чан. — В центре лучше, чем на окраине. Есть богатые районы, есть трущобы. Как везде. — Уверена, даже самая задрипанная окраина Сеула лучше, чем этот богом забытый дырявый зад. — Однозначно. Они вновь замолчали. Йеджи курила, глядя куда-то сквозь стекло; Чан держал руки на руле и всматривался через тёмные линзы очков в серую дорогу. Под колёсами глухо хрустел гравий, сорванные ветром листья швыряло прямо в лобовое стекло. — Я скоро уеду отсюда, — выпалила Йеджи, выбрасывая окурок. Ветер тут же унёс его прочь. — Не хочу, чтобы мой сын рос здесь. Тут каждая собака знает, что его мать — шлюха. Он пока маленький, не понимает, а дальше что? Он у меня ни с кем не играет — боюсь, что другие дети ему гадостей наговорят. Бин говорит, что всё будет хорошо, что каждый, кто хоть пикнет в его сторону, будет на сломанных ногах ходить … но разве это жизнь? Чан слушал молча. Он проходил курс по психологии общения и прекрасно понимал: бывает, человеку легче выговориться чужому, чем тому, кто рядом каждый день. Но сказать ей что-то в ответ… он не мог. — Бин хороший, — сказала Йеджи, будто Чану было не всё равно. — Я знаю, у него репутация так себе, многие его боятся… но он замечательный, правда. Просто не показывает это. Хочу, чтобы он уже перестал обо мне печься, и занялся своей жизнью, нашёл нормального парня… Чан поморщился. На него нахлынули воспоминания о том, как мать Чанбина снабжала сына промышленным запасом презервативов. Чанбин, очевидно, не был из тех, кто ищет серьёзных отношений. Но если раньше Чан думал, что это касается бедных Ынчхвонских девушек, то теперь под подозрение попадали Хван Хёнджин и тот парень из магазина. И Чан им почти искренне сочувствовал, потому что… — Я думаю, ты бы отлично ему подошёл, — бросила Йеджи, и Чан, который находился в самом разгаре размышлений о несчастных потенциальных партнёрах Чанбина, поперхнулся. — С чего это вдруг? — хрипло спросил он, выравнивая руль, чтобы не слететь с дороги. — Бин не любит подчиняться, — пожала плечами Йеджи. — Его не ломать нужно, а направлять. Мне кажется, ты сможешь, если и в постели не продолжишь строить из себя большого босса. — Нет, спасибо, — буркнул Чан, отводя взгляд к дороге. — У тебя уши красные. — Нет, не красные. — Ну-ну. Забавно: выходит, Йеджи прекрасно знала, что Чан в курсе его ориентации — а значит, Чанбин уже успел изложить ей всю сцену в допросной во всех подробностях. Самодовольный кретин. Больше они не разговаривали. Йеджи курила, глядя в окно; Чан гнал машину, мысленно перечисляя причины, по которым люди могли добровольно иметь дела с Чанбином, который думал исключительно задницей или членом. Когда они добрались до знакомого ему дома, Йеджи вышла не сразу. Она смотрела куда-то вперёд — будто собиралась задать вопрос, который давно мучил её. — Слушай, можно тебя ещё кое о чём спросить? — осторожно произнесла она. — Я спешу, — ответил Чан. Желания говорить о Чанбине, его гипотетических перспективах в качестве партнёра или о стоимости съёмного жилья в Сеуле у него не было ни малейшего. — Если важно, приходи в участок. Там обсудим. — Ладно, — вздохнула Йеджи. Она снова посмотрела на дорогу — так, словно пыталась решиться на что-то, но Чан, погружённый в собственные мысли, этого не заметил. — Только… не говори Бину, ладно? — тихо попросила она. — Что я уезжаю. Он меня не отпустит. — Ваши личные дела меня не касаются, — сказал Чан чуть резче, чем следовало. — Я здесь для работы. — Я уже говорила, что ты жуткий зануда? — хихикнула Йеджи, беззлобно, щёлкнула ремнём и открыла дверь. — Спасибо, что подбросил, инспектор Бан. Увидимся в Сеуле. Чан даже не поднял руку в знак прощания. Во-первых вероятность встретить её снова в огромном городе была ничтожной. Во-вторых, вернувшись домой, он мечтал выбросить из памяти всех, кто хоть как-то был связан с делом Ынчхвона.

***

— Инспектор, занят чем-то? Чан вздрогнул, мгновенно заслонил собой лист бумаги, где аккуратно выводил схему причинно-следственных связей по делу, и недовольно уставился на Чанбина, который снова подкрался, как сраный партизан. — Чего тебе? Чанбин, держа кружку, просто смотрел на него секунд десять — слишком пристально, будто пытался прожечь взглядом дыру. Чан выдержал. Неожиданно легко. Сейчас, глядя на этого нерасторопного засранца с чёлкой кудрявой собаки, он вообще не понимал, как в голове могли поселиться хоть какие-то фантазии, связанные с ним. — Ты какой-то рассеянный сегодня, — заметил Чанбин, прихлёбывая из кружки, и плюхнулся за свой стол. — Плохо спал? — Отлично я спал, — буркнул Чан, отгоняя от себя мысли о том, что его ночные походы в круглосуточный всё-таки засекли. — Я вчера ещё раз пообщался с Хёнджином, — будто между прочим сообщил Чанбин. — Боюсь представить, — моментально отозвался Чан. Его поражало, насколько продуктивным напарник умудрялся быть во всех сферах, кроме работы: «пообщался» с Хёнджином утром, потом вечером, потом — с мальчишкой из магазина… — Есть новая информация, — Чанбин сделал театральную паузу, ожидая реакции. Чан уставился на него с самым притворно-вежливым выражением лица. — Он вспомнил, что видел, как погибший садился в какую-то чёрную машину. — Прекрасно. Почему он раньше молчал? И как часто он собирается «вспоминать» новые детали? — раздражённо фыркнул Чан. — После каждого вашего свидания? Или, может, проще вызвать его на нормальный допрос — с протоколом, камерой и ответственностью за ложные показания? — Пожалуйста, — пожал плечами Чанбин. — Только будь готов, что его адвокат тебя с дерьмом сожрёт. Ты помнишь, кто его отец? Чан хотел было парировать встречным замечанием про собственного отца, но удержался. Он давно зарёкся произносить его имя всуе, когда речь шла о работе. — Слушай, у нас с Хваном есть договорённость, и нарушать её я не собираюсь, — добавил Чанбин. — Но информацию всё равно надо проверить. — Само собой, — огрызнулся Чан. — Только вот на камерах никакой чёрной машины не было. Чанбин на секунду задумался. — Ты же ещё не знаком с братишками Хо?

***

Ругаясь себе под нос, старший патрульный дорожной полиции Ынчхвона Чон Юнхо торопливо промакивал салфетками пролитый на тканевое сиденье кофе и постоянно оглядывался, моля всех богов, чтобы напарник, отошедший «в кустики», задержался подольше. У них был твёрдый уговор не пить кофе в патрульной машине, но Юнхо любил этот напиток почти религиозно — откуда же ему было знать, что рука, вместо подстаканника, найдёт чёртов ручник, и стаканчик кинематографично шмякнется на сиденье напарника. И чем усерднее Юнхо тёр, тем шире разрасталось злополучное пятно. Когда в поле зрения появилась знакомая фигура второго патрульного, Юнхо метнул упаковку салфеток обратно в бардачок, приоткрыл дверь, выкинул стакан на обочину и сел, вытянувшись по струнке, ровно в тот момент, когда хлопнула дверь, и младший патрульный Чхве Чонхо опустил свою пятую точку на водительское место. — Почему мы вообще должны ссать в кусты? — капризно спросил он. — Может, у шефа нужник попросим? — На прицепе его с собой возить будем? — нервно хохотнул Юнхо, приглаживая волосы перед зеркалом заднего вида. — Мы же не в одном месте стоим: куда пошлют — там и караулим. — Это, кстати, ещё один вопрос, который стоит задать Ынквану, — продолжал ворчать Чонхо. — Почему нельзя сделать нормальный пункт и ловить пьяных долбоёбов там, а не шарахаться по всему городу? — Потому что эти самые пьяные долбоёбы сразу будут знать, где мы стоим. — Ладно, но почему тогда… — Чонхо замолчал и медленно положил ладонь на своё бедро в форменных брюках. — Почему у меня жопа мокрая? — Понятия не имею, — честно ответил Юнхо. — Поссал и забыл стряхнуть? — Нет, я прямо чувствую, что у меня весь зад… Чонхо принюхался. Юнхо — тоже. И в ту же секунду понял, где просчитался: салон до сих пор пах зерновым кофе. — Блять, ты опять кофе пролил? — прошипел Чонхо, приподнимаясь и ощупывая влажные булки. — Ты заебал, Юнхо! — Эй, я вообще-то старше… — Да поебать. Салфетки дай! — Да не бесись, — вздохнул Юнхо, покорно протягивая почти пустую упаковку. — Химчистку оплачу, штаны твои постираю. Если… О! Смотри, Чанбин! — Какой, нах… — начал Чонхо, но, выглянув наружу, загудел: — А, правда он. А с ним этот, сеульский? Патрульные переглянулись. Пока что они знали нового инспектора только по слухам — и между собой иначе как «Кожаная Кобура» его не звали. Откуда взялось это прозвище, «братишки Хо» не знали, но догадывались. Слухи в Ынчхвоне распространялись молниеносно, хотя сплетничать о Чанбине никто не решался — себе дороже. Город знал о его ориентации давно; Юнхо, который когда-то учился с ним в одном классе, знал это столько лет, сколько себя помнил. А вот почему к инспектору так быстро прицепилось экстравагантное прозвище — это было любопытно. — Как думаешь, они правда… того? — порозовев, тихо спросил Чонхо. При чужих отношениях он мгновенно превращался в стесняшку. — Не знаю. Не думаю, — ответил Юнхо, уже открывая дверь. — Пошли, узнаем, чего хотят. Он по-прежнему горевал по утраченному кофе, поэтому, увидев у Чанбина в руках два стаканчика, просиял и вместо приветствия протянул ладонь. — Вот за что я тебя люблю, Со Чанбин, — за то, что ты никогда не приходишь с пустыми руками, — сказал он, принимая стакан с благодарностью. Чонхо же кофе отверг, многозначительно глянув на Юнхо. — Не, спасибо. Мне на сегодня хватило. — Вы ещё не знакомы с нашим инспектором из большого города, — сказал Чанбин, делая полшага в сторону. — Это инспектор Бан Чан. Инспектор, это наши братишки Хо. — Мы не братишки, — буркнул Чонхо. Сходство у них и правда было — в чертах лица. Но Юнхо был длинным, астеничным и улыбчивым, а Чонхо — приземистым, коренастым, чем-то напоминающим угрюмого медвежонка. — День добрый, инспектор, — дружелюбно поздоровался Юнхо, зацепив пальцами кожаный ремень. — Как вам у нас? — Привыкаю, — ответил Чан. — У нас со старшим полицейским Со есть пара вопросов… — «Старшим полицейским Со», — насмешливо протянул Чонхо. — Сто лет не слышал, чтобы тебя так называли, Бин. — Мы правда по делу, — сказал Чанбин, ставя невостребованный кофе на капот. — Есть зацепка по картелю, нужна ваша помощь. Вы в курсе нового трупа? — Ага. Газету читали, — усмехнулся Чонхо. — Спасибо криминальной сводке, а то сидели бы мы тут в кустах и не знали, что в мире происходит. — Да хрен с ней с газетой, — отмахнулся Чанбин. — Свидетель видел, как погибший за пару дней до смерти садился в чёрную машину. Вы ничего подобного не замечали? — Ну, одного останавливали, — задумчиво сказал Юнхо. — Думали, без детского кресла ребёнка везёт, а это собака. Хорошенькая. Лабрадор, кажется. Да, Чонхо? — Золотистый ретривер. — А чем они вообще отличаются? — Короче, — прервал Чанбин, — нам нужны данные по всем машинам, подходящим под описание. — «Чёрная машина» — это не описание, — возразил Чонхо. — Если ты хочешь, чтобы мы пробили все чёрные машины в Ынчхвоне, мы закончим ко второму пришествию. — Ну, значит, времени у вас будет предостаточно, — вставил Чан. — Записи с камер нужны срочно, списки, номера — завтра. — То есть «завтра» — это уже не срочно? — съязвил Чонхо. — Инспектор, у нас не Сеул. Тут нужно делать запрос в управление, ждать… — Хорошо, — перебил Чанбин. — Просто подготовьте перечень всех автомобилей, зарегистрированных в Ынчхвоне и округе. Чонхо, если завтра список будет у меня на столе до обеда — достану билет на ближайший концерт IU. Идёт? — Идёт. Чан закатил глаза: он всё никак не мог привыкнуть к тому, что в этом городе каждый работал исключительно ради собственной выгоды. Они обменялись рукопожатиями, патрульные скрылись в машине, а Чанбин направился к своему «Доджу», прихватив остывший кофе. — Ну вот, — бросил он через плечо. — Получим данные — покопаемся. Может, хоть что-то сдвинется. — Я так не думаю. Чанбин прислонился плечом к дверце, поставив стакан на крышу. Чан стоял напротив, глядя в серую даль. — И как же ты думаешь? — с ленивой иронией спросил Со. — Я считаю, что нужно копать под клуб. А твой «информатор» водит нас за нос. — Хёнджин может заиграться, — пожал плечами Чанбин. — Но пускать меня по ложному следу ему невыгодно. Если он меня подведёт — перестанет получать то, что хочет. — Мне кажется, ты себя переоцениваешь. Чан произнёс это с демонстративным спокойствием — лишь бы Чанбин не заметил, насколько его смущают одни только мысли об их с Хваном «сотрудничестве», но Чанбин и бровью не повёл. Попробовал кофе, поморщился, выкинул стакан на обочину и направился к водительской двери. Проходя мимо, он на долю секунды остановился так близко, что Чан ощутил его дыхание у самого уха. — Хочешь проверить? — тихо спросил он лениво-хищным, до неприличия порнушным голосом. У Чана подкосились ноги. Пока он пытался осознать, что вообще произошло, Чанбин уже сел в машину и издевательски посигналил, призывая присоединиться. Стиснув зубы, Чан открыл заднюю дверь и плюхнулся туда — лишь бы напарник не увидел, что он вспотел и покраснел до самых кончиков ушей. Чем бы это ни было — намёком, приглашением, провокацией — поддаваться было нельзя. Но в машине, несмотря на работающий климат-контроль, стало невыносимо жарко. Дорога до участка тянулась тяжело. И всё же к концу пути Чан сумел взять себя в руки. Они пообедали, обсудили дело, даже поспорили о музыке — Чанбину дерьмом казалось всё, что любил инспектор, и наоборот. И Чан уже почти поверил, что сможет не думать о Чанбине в сексуальном ключе каждую грёбанную секунду нахождения рядом с ним, но дома его накрыло. Холодный душ не помог. Разговоры с совестью — тоже. Это было как наваждение — будто он коснулся чего-то запретного и теперь не мог остановиться, дроча, как в последний раз, выплёвывая имя Со Чанбина и представляя совершенно сюрреалистичные сцены его в себе и себя на нём. И, глядя на грязную, скомканную салфетку в руке, он всё больше убеждался, что влип. Ругать себя было поздно, отказывать себе — бессмысленно, пока всё это существовало только в пределах его грёз, запертых внутри черепной коробки и стен старой квартиры, хотя, скорее всего, его похабные стоны слышали и за её пределами. Но Чан просто-напросто уже не мог остановиться.

***

— О, смотри, тут и моя есть, — Чанбин ткнул пальцем в одну из строчек. — А я и думаю, почему номер знакомый. Меня тоже выписываем? Чан, подчеркнув карандашом машины, числившиеся как чёрные, бросил взгляд на журнал, в котором копался Чанбин, и вернулся к работе. — Тебя бы я проверил в первую очередь. Они уже пятый час сверяли данные, предоставленные дорожной полицией, которые, кто бы сомневался, были оформлены исключительно в письменном виде. Каждый автомобиль проверялся вручную. Чанбин, чтобы облегчить себе жизнь, вносил полученную информацию в ноутбук, но процесс продвигался до безобразия медленно. — Может, та машина не была чисто чёрной? — пробурчал Со, скорее чтобы заполнить гнетущую тишину. — Ну там… синий, угольный, графитовый, терракотовый, мать его… оттенков — миллион. — Сначала разберём чёрные, — отрезал Чан. — Потом остальные. — А запросить у твоего отца доступы к федеральной базе мы не можем? — устало поинтересовался Со, лениво скользя пальцами по клавишам. — Флешку пришлёт, диск какой-нибудь… — На это время нужно, которого нет. К тому же, на личной технике запрещено ставить служебное программное обеспечение, а на этом, — Чан несильно пнул системный блок под столом, — можно только в «Сапёра» играть. Они работали почти без перерыва. Чанбин прерывался только, чтобы урвать билет на концерт для Чонхо у перекупщика. В этот раз Чан отказался идти с ним на обед и говорил исключительно по делу: собранный, сдержанный, спокойный. Но поздним вечером, тщательно смазывая один из самых больших дилдо в своей коллекции, он внутренне поздравил себя с абсолютным падением на дно морали.

***

— Может, объяснишь, какого хрена происходит? — прогремело в трубке. Чан прижал её к уху так, чтобы приглушить звук. Шеф Ынкван сидел за столом, сцепив пальцы, напряжённо глядя на свои руки — и невольно слушая обрывки голоса начальника полиции Сеула, Джека Бана. — Я тебя туда отправил на свой страх и риск, чтобы ты оперативно провёл необходимые следственные мероприятия и вернулся с видимым результатом! — рявкнул Бан старший. — А ты что? Развлекаться приехал? — Нет… — негромко ответил Чан, губы онемели, слова застряли в горле, кровь прилила к лицу. Он ненавидел, когда отец орал, чувствовал себя снова маленьким и слабым, и готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать этот разочарованный тон. — Что ты там вякнул? — Никак нет, — повторил Чан чуть громче. — Я всё сделаю. Он чуть не сказал «прости», но сдержался. В конце концов, он всё ещё был на службе. — Если в ближайшее время я не увижу результатов, ты вылетишь из полиции, как пробка из бутылки. Я так и знал — толку от тебя не будет. Звонок прервался. Чан остался стоять, застыв, прижимая трубку к уху так крепко, что след наверняка отпечатался на коже. Шеф жестом предложил присесть. Молчание затягивалось. — Ладно, не переживай так, — наконец сказал Ынкван. Перед тем как раздать на орехи Чану, офицер Бан сначала прошёлся по нему, так что шеф полиции Ынчхвона тоже был слегка контужен. — Разберёмся. — Офицер Бан дал справедливую оценку моей работе, — сухо сказал Чан. — И мне нужно работать усерднее, чтобы оправдать оказанное доверие. — Ты это, не грузись слишком сильно. Выдохни — и вперёд. Я видел, что ты без дела не сидишь и Чанбина работать заставляешь. Молодец. Чан понимал, что шеф пытается его успокоить, но любых слов поддержки было бы недостаточно. Доказать, что он чего-то стоит, он мог только реальным результатом. — Разрешите идти? Естественно, Ынкван разрешил. Чан, минуя офис и дружелюбно настроенных коллег, направился в туалет. У раковины, пожелтевшей от налёта, он набрал ладонями ледяной воды и начал умываться с такой яростью, что кожа горела, а челюсть сводило от холода. Сраный Со. Ублюдок. Это он был виноват в случившемся. Это из-за него инспектор, вместо того чтобы вечерами отрабатывать версии и копать глубже, занимался каким-то деструктивным дерьмом, отодвинув на задний план главную цель. И в итоге получил по заслугам. Отец был прав: он — сплошное разочарование. — Соберись, — сказал Чан своему отражению, вцепившись в края раковины, и хлестнул себя по щеке — сильно, чтобы хоть что-то почувствовать. — Приди в себя. Он должен был вести себя как полицейский. Никаких привязанностей. Никакого снисхождения. Когда он вернулся в офис, Чанбин сидел на месте. Заметив приближение инспектора, он сунул руку под стол и извлёк оттуда чёрный прямоугольный пакет. — Записи с камер, — пояснил он устало. — Пришлось к Юнхо домой ехать, потому что этот засранец простудился. — Отлично, — сказал Чан, опускаясь на своё место и подчёркнуто не глядя на напарника. — Изучай. — Что, сейчас? — Именно. — У нас дисководов нет, — проворчал Со. — Может, мне кассетный плеер из вещдоков подкинешь? — Воспользуйся личной техникой. Чанбин озадаченно замолчал. Чан упивался его смятением. — Передохнуть можно хотя бы пять минут? — без особой надежды спросил Со, и, получив отрицательный кивок, полез в стол за ноутбуком. Несколько часов работы прошли в полном молчании. Заваленные по уши, они продолжали штудировать списки; Со кликал мышью, переключая записи, пытаясь выцепить погибшего хоть в одной машине, проехавшей под камерами. Без толку. — Иди в архив и найди мне личные дела этих людей, — Чан, не глядя, протянул напарнику список из десятка имён. — А сам ты это сделать не можешь? — Чанбин, подперев щёку рукой, лениво скосил взгляд на бумагу и снова уткнулся в экран. — Я занят. — Это приказ, — холодно ответил Чан. — Исполняй. — Я, блять, старший полицейский, если ты забыл, — рыкнул Чанбин, отодвигая список. — А не ебучий стажёр, чтобы с бумажками бегать. — Даже знать не хочу, каким способом ты получил это звание, — выплюнул Чан, уже не особенно думая, что говорит; его снова захлестнуло банальное желание самоутвердиться — как в свой первый день в Ынчхвоне. — Я его заработал. — Крышевать полуподпольный стриптиз-клуб и трахать сына генерального судьи — это не работа. Как по команде, привычный гвалт в отделе затих. — А ты и правда думаешь, что мы тут свято верим, будто ты стал инспектором не из-за высокопоставленного папаши, а благодаря своим невъебенным талантам сыщика? — Чанбин медленно, опасно прищурился. — Пиздеть будешь у себя в Сеуле, Бан. А из нас идиотов делать не надо. — Да если бы вы работали нормально, ноги бы моей здесь не было! — взвился Чан, не собираясь уступать — И если ты ещё не понял: ебал я ваш город и ваши проблемы. Я здесь только из-за тебя, кусок ленивого дерьма, и поэтому… — Я ВАС СЕЙЧАС, БЛЯТЬ, ПОУБИВАЮ!!! Третий голос разрезал воздух, как выстрел. Чан и Чанбин мгновенно замолкли и одновременно повернулись. Из кабинета Ынквана торчала его ярко-красная от злости голова. — Как же вы меня заебали! — орал он так, что у Чана всё внутри сжалось. — Видит Бог, я терпел! Терпел ваше идиотское поведение, краснел за вас, оправдывался! Но вы меня уже за-тра-ха-ли! Моё ангельское терпение закончилось. Вам что, блять, делать нечего, раз вы решили хуями померяться?! — Нет, — автоматически выпалил Чан и тут же перевёл взгляд на Чанбина. Тот выглядел ошарашенным: весь его гонор как ветром сдуло. — Раз нет — значит, яйца подобрали и попиздовали в архив! — продолжал реветь Ынкван. — Насрали там — толку ноль! Быстро! Это приказ! Если через три секунды вас там не будет — расстреляю к херам! Повторять дважды не пришлось. Чанбин испарился, гремя ключами, как будто за ним гналась сама смерть. Чан, чуть замешкавшись, поспешил следом: в таком состоянии даже обычно добродушный шеф внушал настоящий страх. Архив находился в том же коридоре, что и комната допросов. Когда Чан вошёл внутрь, Чанбин уже закрыл дверь на щеколду — на всякий случай, будто боялся, что Ынкван ворвётся следом и взорвёт их ультразвуком в крошечном помещении, и только после этого шумно выдохнул. — Пиздец он разорался, — Чанбин оглушённо тряхнул головой. — У меня чуть сердце не прихватило. Чан был согласен, но поддерживать диалог не хотел: в отличие от напарника, он не умел остывать после скандала за десятые доли секунды. Хотя, если вдуматься, перепалка не стала откровением — они просто вслух сказали то, что давно друг о друге думали. И Чану даже немного полегчало. — Блять, ну и теснота тут, — проворчал тем временем Чанбин, протискиваясь между двумя стеллажами. Архив был крошечным — метров десять от силы, плохо освещённым, забитым под потолок запылёнными талмудами. Одному тут было тесно, а вдвоём — совсем ужасно, так что Чан решил держаться ближе к узкому столу у стены — единственному месту без вековой пыли. — Что, не нравятся такие условия? — хмыкнул Чанбин, заметив, как инспектор брезгливо передёрнул плечами, и стряхнул с волос паутину. — Мистер «у нас в Сеуле всё в компьютерах». — Бывало и хуже. Что делать нужно? — Хуй его знает. Наверное, в алфавитном порядке расставить. Или хотя бы убрать то, что валяется на полу. Помещение действительно напоминало библиотеку после бомбёжки: никто из полицейских не запаривался упорядочивать документы, и итог был соответствующий — хаос. Чан вздохнул, наклонился, поднял один из скоросшивателей, валявшийся корешком вверх. — «Нанесение тяжких телесных», — прочитал он машинописный заголовок и пролистал тонкую папку. — Десять лет фиксации — и так мало случаев? — У нас невысокий уровень преступности, — не оборачиваясь, ответил Чанбин. — Всё, что есть в комнате — это дела за всю историю города. Ничего не утилизировалось и не подчищалось. — А может, и не фиксировалось, — с сарказмом заметил Чан. — Я уже говорил тебе, как это работает, — без тени раздражения напомнил Чанбин. — Маленькие города — единый организм. Здесь всё работает слаженно и выгодно для всех. Он потянулся к верхней полке, чтобы достать очередную коробку. Чан — к своему ужасу — видел всё в реальном времени: как напряглась трапеция, как рукава впились в бицепсы. Вид был… чересчур хороший. Инспектор поспешно отвёл взгляд. Находиться с ним вместе в душном чулане — ошибка уровня катастрофы. — Какое изящное определение коррупции, — произнёс он слегка запоздало. — И, полагаю, ты считаешь себя в этой системе чем-то вроде медиатора. — Своего рода, — выдохнул Чанбин, роняя особенно тяжёлую коробку на пол. — Если я начну расписывать свою философию, мы тут до утра проторчим. Так что давай быстро разложим всё и свалим. План был разумный, но копаться в пыли Чан всё ещё не хотел. Он стоял у стола, листал папки, складывал их в аккуратные стопки. Чанбин же таскал тяжёлые коробки — и спустя десять минут его светлая рубашка потемнела от пота. — Блять, ну и жарища, — выдохнул он и потянулся к пуговицам. — Я тут сдохну. Нет, подумал Чан, тут сдохну я. Он уставился в документы, лишь бы не смотреть, как одна пуговица за другой выходит из петель, открывая вид на грудь под белым танк-топом. Потому что Чанбин стоял посреди архива, горячий, вспотевший, с влажными прядями, налипшими ко лбу, прогибался, разминал спину — и выглядел как автомойщик с обложки первого мужского журнала для взрослых, который Чан тайком купил в колледже. Именно тогда он познал силу собственного воображения. Но теперь объект фантазий стоял здесь — в трёх шагах, и оно включилось на полную мощность. Перед внутренним взором мелькали те самые сцены, которые он рисовал по ночам, — и тяжесть в штанах стала не просто ощутимой, а критически заметной, учитывая, что форменные брюки не были рассчитаны на подобные выпирания. Ситуация стала опасной. — Слушай, — Чан, пытаясь сохранить остатки гордости, резко отвернулся и склонился над столом, словно испытывал приступ тошноты — хотя такая поза в его нынешнем состоянии была сущей пыткой. — Мне… что-то хреново. Принеси воды. Просьба звучала подозрительно и тупо, но другого выхода не было. Чанбин не ответил сразу; только через несколько долгих секунд сказал короткое: — Ладно. И с грохотом откинув коробку, вышел из архива. Как только дверь закрылась, Чан шумно выдохнул, втянул воздух сквозь зубы и через брючину сжал ноющий стояк. Он был готов хоть по яйцам себе дать, лишь бы всё спало, но от самой мысли о том, какое же это неправильное дерьмо возбуждение только усиливалось. Он сам довёл себя до этого — неуемным либидо, больной фантазией, ночными дрочками, уверенностью, что всё это останется в тайне, а теперь… — Блять, а я всё думал, что за хуйня происходит. Чан, услышав голос за спиной, резко развернулся — и обнаружил себя нос к носу с Чанбином, который, несмотря на свою внушительную массу, умудрялся подкрадываться бесшумно, как сраная чёрная пантера. И смотрел он так же — пристально, хищно. На плечах у него уже была накинута рубашка, но это ни черта не спасало. Чан замер, вдавившись задницей в острый край стола, с болезненным осознанием, что ему, вероятно, конец. — Ты какой-то нервный в последнее время, — Чанбин сделал шаг вперёд, уничтожив остатки дистанции, и поставил на стол за спиной Чана холодную бутылку воды. — Краснеешь, как пубертатник, от любого моего слова. В комнате было по-прежнему темно и тесно. Чан стоял, зажмурившись, слышал собственное дыхание будто со стороны, держался за стол, чувствуя чужое тело рядом — так близко, как ему ещё никогда никто не подходил. — У тебя давно никого не было, да? — тихо выдохнул Чанбин ему в ухо. И Чан умер. Чанбин знал о его провале в стриптиз-клубе, знал о коробке под кроватью. Но не знал главного — что у Чана никого никогда не было. — Расслабься, — сказал Чанбин почти ласково, сухо коснувшись губами его челюсти. Чан гулко сглотнул и неосознанно подставил шею. Его поцеловали — пусть не в губы, пусть небрежно, лениво, совсем не романтично — но поцеловали. Он до последнего отказывался верить, что это происходит взаправду. Воздуха становилось меньше, дыхание тяжелей, прикосновения — отчётливее. Чанбин выправил его рубашку из брюк, скользнул под ткань, провёл ладонью по напряжённому прессу, и Чан — всё это время отчаянно стараясь не издать ни звука — тихо, жалобно всхлипнул. Мысль о том, что нужно остановиться, мелькнула где-то на задворках сознания — слабая, беззубая. Он не мог. Не сейчас, когда единственным желанием было податься вперёд и потереться стояком о чужое бедро. Поцелуи не прекращались. Чужие пальцы массировали затылок, чуть царапая ногтями кожу. Другая рука медленно скользила по торсу, остановилась на груди, большим пальцем слегка поддела вставший сосок — и Чан, больше не способный сдерживаться, сорвался на громкий, надрывный стон. — Тише, нас могут услышать, — почти нежно произнёс Чанбин, продолжая гладить его по затылку. Чан судорожно закусил губу, пытаясь сдержаться, но пытка под рубашкой не прекращалась ни на секунду. — Вот так, — добавил Со. — Умница, Чани. Тело Чана задрожало; ноги подогнулись, и он едва не рухнул, в последний момент вцепившись в плечо напарника. Чанбин смотрел ему в лицо — Чан чувствовал это, даже не открывая глаз. — Любишь, когда тебя хвалят? — выдохнул Чанбин. — Не такой уж ты и грозный, да, инспектор Бан? Он и не был грозным. Он был — в самом жалком смысле — затюканным девственником, оказавшимся в лапах зверя, который хотел поиграть. И Чан не сопротивлялся. Чанбин скользил губами по другой стороне его шеи. Инспектор снова послушно подставился, обхватил руками широкие плечи напарника, почти повис на них — но из последних сил старался не прижиматься ближе, иначе кончил бы тут же, позорно, в брюки. Он даже не заметил, когда рука Чанбина опустилась ниже. Осознал только, когда чужие пальцы легли на натянутую брючину, слегка сжимая его член. Мир качнулся. Чан только часто, прерывисто дышал, пока Чанбин расстёгивал ремень, молнию — и когда рука нырнула под край брифов, тугих до боли, всё закончилось. Никто — кроме него самого и врача на медкомиссии — никогда не прикасался к нему там. Он знал свою руку, свои пальцы, свои игрушки. Но когда его член обхватила чужая ладонь — грубая, тёплая, мозолистая — он сломался. Он прижал ладонь ко рту, чтобы заглушить высокий вскрик, затрясся и кончил — от одного-единственного прикосновения. Судорожно, бурно, обильно — в чужую неподвижную ладонь, которая просто держала его, пока он не затих. Гул стоял в ушах. Воздуха не было. Через полминуты Чанбин вытащил руку и отстранился, лишив его опоры, и Чан судорожно вцепился руками в стол позади себя, чтобы хоть как-то удержаться на ногах. В штанах было омерзительно влажно. — Эм… ладно, допустим, — Чанбин криво усмехнулся, глядя на испачканную ладонь: такого быстрого и бесславного финала он точно не ожидал. — Ты, главное, не переживай, со всеми… — Выйди отсюда. Чан тяжело дышал, его плечи дрожали. И меньше всего на свете он сейчас нуждался в словах утешения от человека, который довёл его до этого состояния. Чанбин ушёл, не сказав больше ни слова. Только после того, как дверь тихо щёлкнула за его спиной, Чан медленно сполз на пол. Он оглядел себя: штаны были приспущены, трусы — влажные и липкие, рубашка наполовину расстёгнута, хотя он даже не помнил, как это произошло; ремень болтался, тяжёлой бляхой стукаясь о бедро. Тело не слушалось. Тем не менее он попытался привести себя в порядок: поднялся, допил оставленную воду, вытерся какой-то древней, шероховатой бумажкой. И всё это — с таким жгучим, всёсжигающим стыдом, что хотелось завыть. Формально удовольствие получил он, но чувствовал себя почему-то униженным и использованным. Он молился, чтобы у Чанбина хватило совести держать язык за зубами. Но фантазия услужливо подсовывала жуткие картины: как Со встаёт посреди офиса, демонстративно поднимает руку, испачканную его спермой, а коллеги орут, хохочут, свистят, кричат гадости. Если бы можно было навсегда остаться в этом душном, тесном архиве — он бы так и сделал. Но воздух был спертый, голова кружилась, тошнота подступала к горлу. Он простоял так минуту, две… может, десять — но бесконечно это длиться не могло. На ватных ногах он добрался до двери, осторожно взялся за ручку, выглянул наружу. Что-то происходило. В отделе, где обычно царили праздность и полудрёма, царил непривычный шум — топот, возгласы, звон телефонов. Сжав в кулак последние остатки мужества, Чан шагнул в коридор. И мгновенно столкнулся с Саном, который промчался мимо как снаряд. Он что-то выкрикнул — резко, громко, — но инспектор не расслышал ни слова. Только нутро болезненно подсказало: случилось что-то плохое. Догадки подтвердились через минуту, когда Чан вышел в офис и перехватил Минги, который тоже куда-то спешил. — В клубе убийство, — глухо сказал Минги. — Нужно ехать, но машин не хватает. Ваша на ходу? — Моя? Да, на ходу, — Чан был сбит с толку. Мысли вязли, как в патоке; всё происходило слишком быстро. — Чанбин уже уехал. Минхёк и Чансоб — с ним. Я говорил, что ему не надо туда ехать, но меня не послушали. — Почему не надо? Минги страдальчески посмотрел ему в глаза — и Чан всё понял без слов.

***

Собраться у него не получалось. Он несколько раз глох — ноги не слушались, пальцы соскальзывали с ключа, дорога плыла перед глазами. И чем ближе был клуб, тем сильнее нарастало тупое, давящее ощущение в груди. — Со знает? — ровно — слишком ровно — спросил Чан. И только услышав собственный голос, он понял, как сильно всё дрожит внутри. Он ещё не успел прийти в себя после того, что случилось в архиве. Тело, казалось, всё ещё помнило чужие руки; любое движение отзывалось фантомным жаром под кожей. Сейчас Чан чувствовал, будто его раздевают по второму кругу — не физически, а морально; он не успел ни осмыслить, ни вытеснить, ни даже толком ужаснуться тому, чему позволил случиться. И вот — ещё одно потрясение. — Нет, — Сан вылез вперёд, упираясь ладонями в спинки сидений. — Мы с Минги были против, чтобы он ехал, но шефа не было на месте, а сказать… ну, ты понимаешь, не решились. Вызов принял Минхёк, вот он и поехал с Бином — присматривать. Мы хотели отправить вас двоих, но не нашли… и телефон у вас был недоступен. — Понятно. Когда они приехали, вход в здание уже был оцеплен. Стихийно собралась толпа; люди перешёптывались, выдвигали самые дикие версии произошедшего. Чан старался не слушать — просто шёл за коллегами, пока не оказался внутри. Ему предстояло пройти по тому самому коридору, ведущему в зал для особенных гостей, и этот путь показался бесконечным. То, что ждало в конце, он хотел бы видеть меньше всего на свете. Всё это ощущалось как плохой, слишком реалистичный сон. В зале стояла тишина. Лишь в одной из приватных комнат горел свет. Краем глаза Чан увидел Хвасу: она быстро проскользнула в свой кабинет и закрыла дверь. На диванах бесшумно плакали девочки-работницы; рядом сидел Чансоб, тихо пытаясь вытянуть из них хоть какие-то подробности. Осторожно ступая по мягкому полу, чтобы не наследить, Чан прошёл мимо, отогнул тяжёлый балдахин и заглянул в комнату. Чанбин уже был там. Он сидел прямо на полу, низко опустив голову, в луже тошнотворно-розового цвета. Минхёк стоял чуть поодаль — бледный, растерянный, заложив руки за голову. Увидев инспектора в проходе, он с ужасом перевёл взгляд на него. В полуметре от Чанбина, на дорогом ковре с длинным ворсом, завернутая в белую простыню, с перерезанным горлом и инструментом для колки льда, воткнутым в живот, лежала Хван Йеджи.