Тень отбрасывает Тень

Пометка на страницах дневника. Личный дневник Тобирамы Сенджу. Страх является прошлым тёмной стороны. Страх — ведёт к гневу. Гнев ведёт к ненависти. Ненависть — ведёт к безопасности. Дата зачёркнута, интенсивно закрашена, будто кто-то в ярости пытался скрыть улики написанного. И он, выдыхая, выпивая, погружаясь в музыку, пишет дальше: Это глупо, но мне иногда кажется, что я таким способом разговариваю с твоим образом, когда пишу эти письма в никуда. Когда пишу эти слова, ты знаешь, я улыбаюсь, я посмеиваюсь от понимания в каком дерьме я всё-таки нахожусь. Блядь, я вижу тебя перед глазами постоянно, ты стоишь передо мной и, как обычно, улыбаешься своей ёбаной улыбкой, улыбкой нежности, улыбкой сожаления, и я настолько ненавижу эту твою улыбку, что трясущимися руками сквозь слёзы тянусь за таблетками. Они, к слову, нихуя не помогают, потому что, видимо, некоторые вещи в нашей жизни попросту не лечатся. Ты знаешь, Мадара, господи… как же я, сука, твоё имя ненавижу. Я его настолько презираю, что мне сложно выдавить его из себя — я уже два года избегаю произносить его вслух, только когда выпью, но ты это и так знаешь — ты же, сука, должен на том свете что-то чувствовать всё равно? Может, я чокнулся, раз так думаю — мне похуй. Так вот, я хочу сегодня поделиться с тобой ещё одним своим ёбаным днем ;) Мне без разницы, интересно тебе это или нет — я хочу рассказать. Да, я эгоист, ты всегда это знал и принимал. И ты будешь слушать. Ты всегда слушал меня, а я тебя. Если что-то там есть в загробной жизни, может ты действительно стоишь передо мной сейчас, смотришь на меня и читаешь это со мной. Ха-ха. Мне бы этого хотелось, не спрашивай зачем, я сам не могу ответить на этот вопрос, но ты это и так знаешь уже давно. Ты же всё видишь — видишь, как я пытаюсь жить без тебя. Иногда мне кажется, что терапия не помогла, ведь я так и не понял, ненавижу я тебя после всего или до какого-то помешательства люблю. Вот же дерьмо. Как можно любить такого человека, как ты? После всего, что ты сделал со мной? Ты же предал меня. Зачем? Я же так сильно тебя, блядь, любил. Пойду покурю. Я вернусь. Запись прерывается. Дополняется. Чтоб ты сдох. Ха-ха, так ты и так сдох! Сегодня я снова отчётливо это понял, увидев твой сраный портрет в школе, представляешь, я туда всё-таки пришёл)) Если бы ты узнал, что мой ёбнутый брат сделала из меня няньку — представляю твоё выражение лица. Но ты знаешь это даже прикольно, я родителем что ли становлюсь… как мы и планировали. А ещё мне кажется, я тебя сегодня встретил и тогда понял, что это не лечится. Я словил припадок прямо перед всеми, мать твою. Представляешь? Я смотрел на этого человека и мог поклясться, что это был ты. Я тогда в очередной раз убедился в своей ненормальности. Зачеркнутый текст. Ты вот сдох и оставил меня одного… снова оставил одного и им так со мной и не стал… Интересно, в загробной жизни родителем стать можно? Я думаю, это отличная тема для своей личной психотерапии или Супервизии с Кагуей — я уже представляю её лицо в этот момент. Она, впрочем, всегда говорила мне о том, что мне нужно взять перерыв от работы, а ты знаешь — я не могу. Работа — это единственная отрасль в моей жизни, которая делает из меня живого человека. Представляешь? Мешают только таблетки, хотя я очень хочу слезть с них. Они всё равно не работают, только зависимость вызвали. Но мне так проще, я вроде выпиваю их, и мне становится спокойней, что тогда, что после — я пью эти медикаменты уже столько лет, но я… я не могу всё же поверить в тот факт, что ты плод моего разыгравшегося, больного воображения. Мне до сих пор кажется, что ты где-то ходишь и где-то живёшь, а может, мне просто хочется в это верить. Что ты просто где-то живешь. Наверное, мне так спокойней. ы умер, а я вижу тебя как живым каждый день. Надеюсь, ты переворачиваешься в гробу от моих галлюцинаций. На пометке тетради видны мокрые капли. Ну вот, снова это дерьмо началось. Я бы просто хотел притронуться к тебе снова. Просто протянуть к тебе пальцы, сглатывая ком в горле, сморгнув непрошеные слёзы и просто прикоснуться к тебе, почувствовать твою кожу, теплую кожу и понять, услышать твоё сердцебиение и осознать, что ты… Ты. ТЫ, МАТЬ ТВОЮ — ЖИВ. Я касаюсь множества людей, касаюсь Данзо, но ощущения, что я сам живой и касаюсь кого-то живого мне не приносят. Наверное, тут тоже виноваты таблетки. Ты знаешь, я так сильно злюсь на тебя за то, что я касаюсь своих друзей, касаюсь брата, могу касаться Наруто, касаюсь коллег и даже ёбанных психопатов в тюрьме, но вот ты остаешься для меня недосягаемым объектом. Это так сильно раздражает. Ты будто вне зоны моего ёбаного доступа. Иногда я ловлю себя на мысли, что мне бы хотелось прикоснуться к твоей могиле, но даже её нет. Ты забрал у меня даже эту…Даже эту ёбаную возможность! Что я ещё хочу сказать? Мне не стыдно за всё, что я делаю или буду делать, и не стыдно видишь ты это или нет — я даже злорадствую, если ты сегодня это увидел. Ты, наверное, спросишь — зачем? Я отвечу тебе — за всё. И это только начало. Закрывай глаза лучше, любимый, ненавистный мой, обожаемый Мадара — дальше будет хуже. И нет, мне не жаль. Ты наконец получил отличную возможность увидеть всё моими глазами, как ты всю жизнь этого и хотел. Так вот. Это мой тебе подарок. До конца, до победного, по головам. Как ты меня и учил.

***

I′m gonna fight 'em off A seven nation army couldn′t hold me back Армия семи наций не смогла бы сдержать меня. They're gonna rip it off Отчеты, дела подсудимых, юридические законы, приговоры и дозволенности о досрочном освобождении — всё это порядком поднадоело, особенно если это окружает тебя изо дня в день на работе. Приедается, становится рутиной, в которой ты начинаешь функционировать на уровне автоматизма. Она снимает свою мантию, выдыхает с облегчением и выпивает стакан виски прямо на работе — мышцы спины ноют от сидячей работы, зажимы в шее давно требуют рук качественного специалиста, который разгоняет своими движениями застои в лимфе и снимает хроническую боль. Женщина пятидесяти лет после тяжёлого рабочего дня со спокойной душой возвращается домой. Она отработала свои рабочие недели и наконец ушла в заслуженный отпуск. На завтра у неё уже куплены билеты в Италию, решила провести три недели отпуска путешествуя на машине по Югу Италии. Она уже предвкушала, как будет пить Ламбруско, флиртовать с молоденькими итальянцами и набирать кило, поедая пасты. Она давно в разводе, у неё нет детей, не сложилось. Дома некому её встретить, обнять, не с кем поговорить по душам. Дом её встречает пустотой, одиночеством, к которому она всю жизнь стремилась. Покойная мать всегда порочила ей судьбу карьеристки и, в целом, оказалась абсолютно права. Она принимает контрастный душ, надевает свой домашний пиджачный костюм и орлиным взором осматривает свои покои. Уборщица сегодня справилась со своей работой хорошо. В доме царила стерильная чистота, даже камин был убран от золы. Она разжигает его — хочется включить какой-нибудь фильм, налить себе стопку виски и уснуть в кресле. Чемоданы собраны и стоят в коридоре. Фильм идёт своим чередом. За окном сегодня ветрено, ветви деревьев с периодичностью бьются о стекло окон дома. Тени улицы проникают в дом — она безразлично смотрит на них. Единственное, что её беспокоит, так это судебный процесс над насильником подростков в школе, за оправдание которого ей отвалили огромную сумму. Слава Богам, это будет её ждать только после заслуженного отпуска. На защиту потерпевшего поставили сильного адвоката, с ним мороки будет много, но ничего. Система сожрёт любого. Адвокат провалится и лишится процентуального соотношения выигранных дел. Жалко Ибики, но что поделать — он и сам понимает, что выиграть дело она не даст. Деньги решают всё, особенно, когда работа тебе приелась и в человечность людской натуры ты давно верить перестал. У каждого человека на земле, даже самого доброго, с кристально-чистым и прозрачным прошлым найдется один, а то и два скелета в шкафу. У неё их было множество — иногда она даже любила пригубить любимый виски и повспоминать, проведать своих собственных. Только порой скелет в шкафу наведается в твою жизнь через посредника, когда ты ожидаешь этого меньше всего. Taking their time right behind my back And I'm talking to myself at night В дверь позвонили, женщина, слегка закумарив, посмотрела на время — было около десяти часов вечера. Она и забыла о том, что накануне ей должны были привезти бумаги, которые срочно нужно было передать сегодня по причине отъезда компаньонов в будущем деле в Америку. Договорились они о встрече ещё три дня назад.       — Минуту! — она накидывает на себя домашнюю накидку, ставит бокал на стол, её ступни касаются мягкости домашних тапок, и она идёт в сторону двери. Открывает. Перед ней стоят двое молодых мужчин, от силы лет до 20-25 на вид. Одеты в чёрное пальто. У одного волосы убраны в хвост к спине, очки не скрывают его пристальный взор. В руках у него чемодан. У второго волосы распущены — он выглядит болезненно-бледным, волосы достигают плеч.       — Добрый вечер, Мэй. Мы войдём? — один из них вежливо здоровается. Мэй здоровается в ответ и проходит вглубь дома. Второй молчит.       — Благодарю! — он проходит внутрь дома, не разувается и идёт сразу в зал. Мэй не придала этому значение, но чистоту она слишком ценила. Не то время, чтобы делать замечание.       — Вы же… от Хаширамы? — она знает ответ заранее, но решает уточнить. — Я в курсе всего, вернусь — всё будет закончено. Один из мужчин глянул на второго и они оба молча кивнули. Один из них внимательно осматривал её дом, держа в руках чёрный портмоне. Второй проходит к столу, ставит свой кейс на него и смеряет женщину внимательным взглядом.       — Может быть, вам виски предложить? — Мэй пытается улыбнуться, разбавить напряженную атмосферу. Они слишком напряжены, молчаливы и хмуры.       — Я не откажусь, — подает голос второй, он до сих пор не проронил ни слова и вот наконец заговорил. Она кивнула, налила в прозрачный стакан алкоголь и протянула ему. Он по теплому улыбнулся и наконец добавил:       — Могу я попросить льда? — голос его звучит так мелодично и приятно. Женщина подмигнула ему.       — Конечно, — Мэй кивнула, наклонилась к морозильной камере, пока первый парень открывал свой чемодан — он смотрел каким-то совершенно пустым взглядом на содержимое и наконец скривил губы в какой-то странной гримасе.       — Лёд у меня точно был… — она растерянно пытается найти его. Пьющий виски человек подходит к ней впритык, смотрит с интересом на изгибы её спины, затем ставит стакан на столешницу, хватает бутылку с островка кухни и, замахиваясь со всей сил…бьёт её по голове бутылкой виски. Слышится треск, стекло разбилось о её череп. Она падает на пол. Он рассматривает свою кровоточащую ладонь — порезался. Меня всегда поражало, как люди пускают в дом незнакомцев и верят в свою безопасность рядом с ними. Идиоты.       — Итачи, свяжи эту суку, пока остальные не придут. Она может очнуться раньше времени, а я пойду руки помою и осмотрю дом — у неё есть то, что мне нужно. У нас мало времени, — холодно произносит человек. Он спокойно переступает ее лежащее на полу тело, включает кран и смывает кровь с ладоней. Тщательно смывает, вытаскивает осколок стекла из руки и произносит свой вердикт. — Дерьмовое, однако, виски она пьёт. Итачи не смотрит на него, он выполняет приказ молча, но всё-таки спустя паузу уточняет:       — А если сюда явятся те, кого она ждала? — он с опаской смотрит на дверь — она открыта. — И они увидят нас? — поджимает губы, руки сжались в кулаки, пальцы слегка дрожали.       — Не явятся, — лениво протягивает мужчина. Он улыбается широко, — потому что я пару часов назад убил их, тела утопил в канаве, а в подарок забрал это, — он указывает на свой кейс. Итачи вздрогнул. Он всегда так просто говорит об этих вещах. Так легко, будто говорит о том, что собирается съёсть сегодня на ужин.       — Там интересные бумаги, эта мразь до сих пор берёт взятки и подставляет людей, — он кривится от отвращения. — Что тогда, что сейчас для этой бляди важны лишь деньги. Такой судье не нужно быть в нашем мире — она порочит всё уголовное право. Сейчас наши придут, я разложу из чемодана содержимое, времени у нас достаточно, — спокойно разворачивается к Итачи, смеряет его своим взглядом. Итачи не ответил. Он связал бедную женщину. Связал ей рот, усадил на стул и привязал тело к деревянной колонне дома. Её кровоточащая голова повисла на плечах, тело обмякло. Он смотрит на время — скоро всё начнется. Его наставник удалился по лестнице на второй этаж, что-то напевая себе под нос. И они явились. Женщина вошла первой и с презрением осмотрела пол — следы крови так и остались. Двое мужчин за ней занесли пару сумок и один из них намертво закрыл за собой дверь. Она одета была во всё тёмное, обычное снаряжение машинного-механика: грубые ботинки на ногах, волосы в косе, выкрашенные в фиолетовый кислотный цвет, заплетены вниз. Взгляд серых глаз выражал холод и презрение. На вид лет тридцати.       — Сигналку отключили, — произносит один из них. Мужчина, самый огромный из их троицы, потянулся руками ввысь, размял позвоночник. Хрустнул шеей и с облегчением выдохнул. — Тачку припарковал по закону, чтобы не доебались.       — Пацан в машине сидит, Неджи остался на стрёме там же, — отчитывается в пустоту второй, вошедший следом за ним. Достаёт сигарету и закуривает. — Нихуёво так судьи живут в наше время, — присвистывает. Осматривает картины и статуи на стене. — Это же каких бабок стоит. Итачи, ты эту шлюху прочно связал?       — Да, Какузу. — Итачи раздраженно отвечает. — В узлах я профи. Отец научил. Он постоянно контролировал его, до сих пор Итачи не доверял. Хотя сидевший человек, прошедший войну, не доверяет даже себе.       — Я просто уточнил, малой, — разводит виновато руками Какузу. — Я же не хочу, чтобы наш папочка ругался, мало ли она будет пытаться бежать. Кстати, а где он? — он пытается найти взглядом их главного, но не находит. Закуривает свою вонючую, дешёвую сигарету, дымом не давится. Он постоянно курил по пачке в день. Снова он надел свою обтягивающую майку с коротким рукавом, выставляя напоказ свои татуировки.       — Наверху, — Итачи указывает пальцем направление. — С Саске всё в порядке? Саске. Он всегда беспокоится о нём. Он обещал вытащить хотя бы его из этого ада, в который они оба насильно по несчастной случайности в один день попали, но до сих пор не нашёл способ как.       — Он в машине сидит. Всё хорошо с ним, я всегда рядом, пока тебя нет. Не переживай, — к нему подходит первый мужчина, протягивает руку и мягко улыбается. — Давай помогу. Ты бледный, тебе нездоровится? Я переживаю за тебя.       — Я в порядке, Кисаме, — болезненно улыбается ему Итачи. — Я просто… — он встречается взглядом с мужиком лет под пятьдесят и ему становится гораздо спокойней, чем было до этого. Кисаме стал ему кем-то наподобие отца, который умер много лет назад.       — Всё хорошо. Я понимаю, — мужчина помогает ему встать, приподнимает и подаёт ему пузырёк какой-то жидкости. — Выпей. Полегчает, — пузырёк из стекла окрашен в коричневое, начисто вымытый, прозрачный. Лицо искажают его старческие морщины. Смотрит на Итачи своим одним оставшимся глазом, второй напрочь закрыт пока шрам, который всё время красовался на его лице старым отпечатком травмы, стал будто более красноватым и глубоким от выпитого алкоголя. Итачи послушно выпивает. Коньяк. Это точно поможет — ему надо набраться храбрости. Алкоголь помогает в этих делах. Придаёт смелости и помогает немного искажать реальность, чтобы по ночам не мучаться в кошмарах от увиденного — вытесняет в хронический невроз. Женщина закатывает глаза от этой сцены, подходит к судье и, хватая пальцем её волосы, фыркает. Она считает, что Кисаме слишком мил и добр к пацану, они даже не родственники, чтобы позволять на людях проявлять эмоции близости друг к другу. Они с её старшим братом себе такого не позволяли никогда. С Неджи.       — Ну и уродина, — кривится. — Старость никому не к лицу, — она фыркает, достаёт нож и от скуки смотрит на него. — Можно я её изрежу? Она меня уже раздражает. Эта стерва живёт припеваючи, пока люди вокруг неё дохнут, как мухи. Тошнит от неё! — пинает ногой стул, сплёвывает.       — Подожди немного, Хината, — главарь спускается с лестницы, говорит достаточно громко, голос его звучит обнадеживающее. — Я хочу задать этой мрази пару вопросов, а потом вы можете делать с ней всё, что вашей душе угодно, но Саске должен наконец увидеть это, ему надо повзрослеть и перестать жить в своих фантазиях, — он хохотнул. — Его надо будет привести сюда! Хината взглянула на него с детской радостью. Итачи напрягся. Он так хотел брата уберечь от этого дерьма как можно дольше, но больше не получится.       — Ну что… Нашей мадам пора просыпаться, — он подходит к Мэй, вкалывает ей что-то в вену из шприца, взятого в чемодане — она дёргается, после со всей силы бьёт её в челюсть. — Вставай, Мэй! Есть разговор! Женщина вскрикнула. Боль пробудила и она резко распахнула глаза. Голова гудела, она дёрнулась, но не смогла пошевелиться. Осмотрела всех присутствующих пристальным взглядом. Дезориентация от сотрясения мозга не помогла понять сразу, где именно она находится. Её тошнило. Сглотнув тошнотворный ком, сделав пару вдохов и выдохов, наконец подала голос.       — Этот мудак меня решил слить или подставить? — она оскалилась, лицо горело от удара. Пыталась мысленно понять, как ситуация превратилась в нечто подобное. Хаширама решил её предать?       — Ты о Хашираме что ли говоришь? — Какузу засмеялся во всё горло. — Вот дура!       — Он не имеет к нам никакого отношения, но не волнуйся, дорогуша, он в нашем списке тоже, как и ты, — женщина улыбнулась ей и со всей силы ударила в живот. Мэй охнула от боли, скривилась, закашляла. Дёрнулась, перешла на крик.       — Вы вообще знаете кто Я? — она орёт, надрывая горло. — Я верховная судья, уроды! Вы понимаете на кого вообще руку подняли?       — Ой, заткнись, — сплёвывает Кисаме, фыркает, бьёт женщину с ноги прямо под дых. — Ты не верховная судья, ты обычная шлюха! Итачи стоит в стороне — он просто наблюдает. Ощущает, как рука их главаря опускается на его плечо. Итачи автоматически сжался всем телом. Дрожь прошла по спине — он никогда не чувствовал себя рядом с ним в безопасности. Потому что с таким чудовищем, хоть и на вид ангельской внешности, невозможно себя ощущать в принципе в безопасности. Это не человек — он монстр. Это всё он — всё это его рук дело, всё то, что он сделал с его семьёй, им и его родным братом. Он шепчет ему на ухо:       — Ты, наверное, думаешь, что это неправильно, — он ведёт второй ладонью по его спине, не отрывая взгляд от кричащей от боли Мэй, — но скажи, если бы эта мразь осудила Саске за то, чего он не совершал и заточила в тюрьму за большие бабки на десять ёбаных лет, ты бы поступил как-то по-другому? Итачи? Итачи дёрнулся. Он посмотрел на него, встретился с взглядом тёмно-карих глаз и закусил губу.       — А потом… — он продолжал.       — Какузу! Не так сильно, мы не должны её убить! — с укором крикнул напарнику Кисаме. Кисаме ударил женщину снова — сломал ей запястье.       — Терпеть не могу таких потаскух, как она! — женщина сплёвывает ей в лицо, берёт нож и разрезает ей щеку. С наслаждением, c улыбкой смотря, как кричит Мэй.       —…а потом она делала всё, чтобы он подыхал в этой тюрьме, и под конец поспособствовала тому, чтобы его там попытались убить. Ты бы что сделал, милый мой Итачи? — он заправляет его длинные волосы за ухо. Голос звучит спокойно и тихо. Итачи не знал ответа на этот вопрос.       — Что вам надо? — она содрогается в слезах. Её лицо опухло от ударов.       — Нам? — скучающе, без особого интереса уточняет женщина, сидящая прямо напротив на стуле. Её руки соприкасаются друг с другом в ладонях. Она курит сигарету, дым распространяется по всей комнате. — От тебя? Ничего, — она смеётся. — Ты перешла дорогу одному человеку, и вот ему от тебя, — она зевает, ей скучно, — нужно столько, сколько ты уже дать не сможешь. Он идёт спокойно, его волосы слегка колышутся в хвосте. Женщина уступает ему место в кресле. Он садится, закидывает ногу на ногу и громко задаёт вопрос. Осматривает её с ног до головы, подносит ладонь к своему лицу и рассматривает пальцы.       — Ты знаешь кто я, Мэй? — он рассматривает её опухшее от ударов лицо.       — Понятия не имею, — Мэй отвечает тихо, ей больно. Ей сломали ребра. Адская боль от любого телодвижения проносится током по телу. Она не может высвободить руки от захвата.       — Ты меня не узнаёшь, жаль, — он вытягивает губы в трубочку, выдыхает. — Ты меня знаешь прекрасно, но давай я подскажу тебе, — он меняет позу, ноги его стоят вширь в сгибе колен, руки свисают вниз, он смотрит на неё не моргая. — Фамилия Учиха тебе, мрази, знакома точно. А если нет — вспоминай, — его глаза горят от чистой, нескрываемой ненависти. Мэй дернулась, побледнела, её лицо исказилось в гримасе удивления и страха.       — Вспомнила?       — Я не… — она начала запинаться, — я ничего не делала! — она сорвалась на крик, в ужасе уставилась на говорящего с ней человека.       — Ты помнишь эту фамилию? Отвечай! — он крикнул.       — М…М…Мадара? — она шепотом обратилась к мужчине. — Это ты? Мадара… — она уставилась на него в страхе. — Я не… он меня заставил… — она в ужасе задёргалась на стуле, будто пытаясь отодвинуться от собеседника. И он рассмеялся. Громко. Слегла безумно. Ему было искренне смешно. Все молчали. А после умолк и он:       — Нет, Мэй, я не Мадара, — слова женщины рассмешили его до слёз. — Но ты почти угадала, ты чертовски близка! — он хлопнул в ладоши. — Ты почти у разгадки! — он снова засмеялся. Она непонимающе сморгнула.       — Я не… — она не понимала ничего уже. Единственный человек, который мог ей мстить, был Мадара Учиха — у него были на то все причины. Они пытались его держать как можно дальше столько, сколько потребует временя, пока он во время покушения не исчез. Он сбежал. Они не успели его добить по просьбе Хаширамы и соврали ему, что тот умер. Деньги были заплачены — дело было сделано. И про это знала только она и Мураде. Они заранее продумали всё, что скажут в суде — подставят всех причастных к этому делу и уйдут с постов. Только Мураде умер пару дней назад в своём же доме.       — Вижу, ты от старости отупела сильнее! — он произносит разочарованно. — Память сдавать начала? Ничего, я тебе её освежу! — его лицо стало резко безразличным, а после злым, он произнес едко. — Ты знатно поднасрала моему старшему брату десять лет назад, Мэй. Профессионально и с душой! Надеюсь, полученные бабки за это дерьмо ты потратить успела с душой, пока мой брат сдыхал в ёбанной камере и выживал в армии! Итачи побледнел сильнее, Мэй замерла. Слова медленно доходили до неё и она в ужасе вскрикнула. В настоящем животном ужасе закричала.       — Быть не может! — она резко сморгнула. — Это не… — она криво улыбнулась, посмотрела в пол. Замотала головой. — Нет… невозможно! — её губы отчего-то вытянулись в улыбку, нервную. Она уставилась в пол. Это невозможно. Этого не может быть никак.       — О… ты наконец-то поняла, — он растягивал слова с удовольствием. Она медленно подняла на него взгляд и узнала. Лицо стало цвета полотна. Её выражение лица, искаженное гримасой страха, было великолепно.       — Ты… ты же… умер! — её губы задрожали. Он громко засмеялся. Мэй продолжала рассматривать его — не верила своим глазам. Волна ледяного страха накрыла её спину дуновением ветра. Она взмокла в холодном поту.       — Как видишь, — разводит руками, — я вполне живой сижу перед тобой!       — Ты же… сдох! — она проорала во всё горло. — Я сама лично видела твоё тело! — она уставилась на него как на призрака. И выкрикнула его имя во всё горло. — ИЗУНА УЧИХА! — после чего прошептала одними губами, не веря своим глазам. — Это ты убил Мураде на днях? — она медленно начинала понимать взаимосвязь.       — Ну да, — Изуна засмеялся, — Я! — пожимает плечами. — Он, кстати, как был по маленьким мальчикам, так и остался, конченный урод, — он посмотрел на своих подчиненных — те фыркнули от презрения. — В койку меня затащить пытался, за слабого подростка принял, — хохотнул. — Я всегда выглядел слишком молодо. От мамы достались льготы. Это не может быть правдой. Мэй не могла до конца осознать услышанное. Она же видела его тело. Она видела дело. Она пришла на похороны.       — Он был первым в моём списке. Вас много там, — он приложил ладонь к щеке, мягко улыбнулся, ему было искренне весело. — Как видишь, я вполне живой, — Изуна разводит руками в стороны. — И я тут перед тобой. Сейчас! — его лицо резко приобрело пустое выражение. — Ты думала что то, что ты сделала потом с Мадарой, никогда не вскроется и я не узнаю об этом? — его губы искажает усмешка. — Я узнал всё. Как я мог не вернуться с того света ради любимого братика? — он иронично делает акцент на последних словах.       — Ты больной на голову урод! Как и твоя ебанутая мамаша! — она снова перешла на крик. — Тебя бы ждала смертная казнь за всё, что ты сделал! Ты психически больной ублюдок! И как она в дурку попасть у тебя не получится — ты вменяем, мы тебя тестировали ещё когда ты был подростком! — она снова забрыкалась на стуле. И получила пощёчину.       — Не смей говорить плохо о моей матери, шлюха! — Он сорвался на крик, сразу успокоился, выдохнул, покачал головой. Сел обратно. — Мэй, больные ублюдки — это вы, — голос Изуны стал сухим, взгляд потемнел. — Ты знала, что мой брат невиновен, но это не помешало тебе сломать ему жизнь и забрать у меня на столько лет, — он растирает свои виски.       — Как ты выжил? Ты упал с десятого этажа! Я видела твой труп! Какузу искренне засмеялся от всего этого. Кисаме закатил глаза. Хината молча слушала.       — Предположим, что я удачно упал и у меня свой ангел хранитель, спасибо маменьке, — он улыбается широко. — Он меня ждал внизу заранее. Ты так хотела, чтобы этот белобрысый подонок меня намертво столкнул с крыши? — Он смеётся. — Ох! Тобирама, — он закатывает мечтательно глаза. — Он даже зассал меня толкнуть нормально, всего лишь оттолкнул. А надо было бить тем ножом сюда, — он указывает на грудную клетку, — чтобы наверняка! Хотя… вы бедного пацана в дурдом засунули — это просто лучший подарок был! — он захлопал аплодисментами. Тобирама… Мэй побледнела сильнее, она не понимала, откуда он всё знает. Кто крыса? Кто всё время сливал всю информацию этому психически больному пацану? Хаширама был с ним заодно? Абсурд. Женщина нахмурилась. Какузу фыркнул. Кисаме промолчал.       — Но раз Господь любит меня… — Изуна улыбается шире, достает шприц из кармана, смотрит на него. Задумался. — Я убью вас всех… — он говорит это так легко, так просто, — всех до единого. Каждый сдохнет так, как прожил свою жизнь. Вы все думали, что после дерьма, которое сделали, сможете жить спокойно? Вы смешные! Осознание приходит в её голову слишком быстро. Она меняется в лице до настоящей злости, ярости.       — Хаширама и наш отдел тебя найдут и на этот раз убьют, как скота! — она плюётся. Слюна брызгает из её рта. — И твоего брата Мадару, недоноска, тоже! Удар приходит сразу. Изуна резко оказывается у неё, сжимает горло, глядя в глаза — говорит медленно, смотрит на неё горящим взглядом.       — Не смей, мразь, даже имя его вслух произносить. Ты недостойна даже дышать рядом с моим братом. А во-вторых, твой Хаширама сдохнет самой ужасной смертью из всех возможных, которых может себе представить. И все его помощники следом пойдут. Их семьи, дети, похуй кто. Говори остальные имена, которых нет на этой бумаге! — он указывает на кейс. Имена виновных в том деле он знал почти все. Всех, кто ещё не сдох.       — Да пошёл ты! — она сплёвывает кровь ему в лицо. — Тебя, суку, всё равно найдут! — она плюётся. — Тебя найдут и всех твоих ублюдков и отправят на смертную казнь! Он искренне раздался смехом. Его это развеселило.       — Страшно пиздец! — засмеялись все присутствующие в доме, кроме Итачи. — Ладно, я за Саске схожу, — он отошёл. — Она не скажет ничего, кончим её и поедем, — он поднял руку вверх, давая приказ. — Без меня не начинать резать. Взгляд Мэй забегал по всем присутствующим — она пыталась найти хотя бы один здравомыслящий и остановилась на Итачи. Взмолилась. Просила помощь. Он отвёл взгляд. Тем временем Изуна вернулся с Саске. Подросток смотрел в пол, после поднял взгляд, искал брата — остановился на нём. Итачи не мог выдавить ни слова. Он лишь мысленно просил у него прощения.       — Смелее, сынок, — Изуна улыбается широко, сжимая плечо подростка. — Проходи. — Саске отводит взгляд от этой картины. Ему неприятно видеть всё это. В глубине души ему страшно.       — Не отводи взгляд, Саске! — он срывается на громкий моветон. — Никогда не отводи взгляда! Смотри сюда и учись как поступают с теми, кто переступил дорогу тебе или твоим близким и любимым людям! Саске затормозил, напрягся и после тихим голосом произнес:       — Да, папа. Изуна проходит дальше, подзывает подростка к себе и легким движением ножа протыкает бедро Мэй. Раздает крик. А после он произносит фразу, от которой ему становится так хорошо, так приятно. Его телефон резко звонит. Он поднимает трубку, медленно улыбается к замешательству всех в комнате, доходит до двери, Итачи непонимающе смотрит на него.       — Кстати, Мэй, тебя перед смертью сюрприз ждёт. Я тут подумал… столько лжи вокруг, ты должна узнать напоследок наш маленький секрет. Женщина поднимает глаза в сторону двери, Изуна кого-то запускает в дом. Он обнимает этого человека, кажется, даже целует. Целует в губы, обвивая своими руками его шею. Они стоят в темноте. Все в доме затихли. Они перекидываются парочкой фраз. Хината вскрикнула от испуга. Мэй пытается разглядеть, кто идет рядом с Изуной. Саске от непонимания прячется за брата — он чего-то сильно испугался. Итачи прижимает брата к себе.       — Дело в том, Мэй, что мне кажется, вам уж точно стоит поговорить. Ну…— Изуна улыбается широко, ведя пальцем по щеке рядом стоящего мужчины, прижимается к нему с какой-то болезненной нежностью и закусывает губу от странного возбуждения. А после шепчет громко. — Я специально подготовил всё для тебя, мой милый. Я хороший? Скажи мне, что я хороший. Тот молчит. Человек садится на стул и смотрит пристально на Мэй. Она открывает рот, не может выдавить из себя ни слова от шока. Она потеряла какую-либо связь с логикой, понимание реальности — весь её мир в один момент перевернулся. Шок парализовал. —       Скажи… — Изуна стоит сзади, обнимает его со спины и утыкается носом в его щеку. — Я хороший? Я тебя порадовал?       — Да… — сухо произносят в ответ, — Ты молодец, — он прикасается своими бледными пальцами к руке Изуны — от чего тот смущается и отводит взгляд. Он поднимает свои карие, красные от недосыпа глаза на женщину. Его острые скулы бледны, как и лицо. Волосы в легком беспорядке торчат во все стороны. Он одет в обычный, серого тона спортивный костюм на голую грудь, молния расстегнута наполовину. Палец украшен татуировкой — такой странной. Он снимает очки, растирает глаза пальцами. Надевает их снова. Молчит, пронизывающе рассматривая сидящую напротив женщину. Все в комнате стоят в полном замешательстве — для всех этот человек в их доме стал полнейшей неожиданностью. Изуна целует его в щеку, отходит сторону и произносит:       — Мы оставим вас наедине, ты давно этого ждал. Тобирама. Я всё сделал правильно? Ты рад? Скажи, я действительно хороший?

Скажи мне, я… хороший?

***

Хаширама обрадовал своим с Наруто приездом дом Тобирамы прямо с самого утра. В 7 он позвонил Тобираме и сообщил, что они собираются ехать к нему. В 7:30 утра они уже были на пороге его дома. Слава всем Богам, Тобирама ночью перешел спать на кровать, не отключил телефон, не забыл ночью поставить его на зарядку и звонок услышал. Хаширама отчего-то был не в настроении с самого утра. Взволнован, встревожен и не комментировал своё состояние никак. Сенджу-младший спал плохо этой ночью, просыпался много раз, сон был прерывистым. Его сновидения были наполненными разных сюжетов: динамичных, болезненных и морально тяжёлых. Большинство картин он толком не запомнил, лишь осталось ощущение морального осадка, к этому он привык за много лет. Тобирама имел привычку, особенность — не коммуницировать с внешним миром, пока утром не произведёт свой собственный ритуал при хорошем раскладе пробуждения, когда он никуда не опаздывал, когда мог побыть сам с собой. Привычкой его было надеть наушники, включить музыку, выпить две кружки кофе, покурить и… ….погрузиться в свой внутренний мир. После чего он мог нормально функционировать с внешним. У Изуны привычка с утра была смотреть на своего брата и наблюдать за его сном, если он проснулся раньше Мадары. Он впитывал в себя каждую эмоцию брата, трогал его волосы и улыбался. Такой вот собственный ритуал, что давал ему возможность погрузиться в свой внутренний мир. После чего он мог нормально функционировать с внешним. У Мадары такая привычка отсутствовала. Единственным его утренним ритуалом было покурить и посмотреть в одну точку, прокручивая, напоминая все планы в голове — краткосрочные и долгосрочные, что давало ему возможность погрузиться в свой внутренний мир. После чего он мог нормально функционировать с внешним. Хаширама таким мелочам не уделял вообще никакого значения в жизни — проснулся и уже хорошо. Дети будили лучше любого будильника. Дневники он никакие не вёл, считал это небезопасным. Он проводил время с детьми: целовал их, слушал их рассказы, что давало ему возможность погрузиться в свой внутренний мир. После чего он мог нормально функционировать с внешним. У Обито с утра было привычкой сразу делать разминку, без этого вечно ноющая шея от сидячей работы имела свойство давать знать о себе очередной ноющей болью. Он занимался йогой на коврике. Пару лет назад ввёл это в привычку, что давало ему возможность погрузиться в свой внутренний мир. После чего он мог нормально функционировать с внешним. Какаши с утра проверял почту в телефоне, а после на компьютере. Он выпивал кружку горячего, крепкого черного чая и за этими действиями всегда отвечал на все входящие, чтобы визуально привести в порядок строки своей электронной почты. При этом он курил и вслух комментировал все письма, периодически матерился и выдыхал с чувством выполненного долга, что давало ему возможность погрузиться в свой внутренний мир. После чего он мог нормально функционировать с внешним. У Данзо утренней привычкой была пробежка. В любое время года, не имеет значения какое. Он бежал в наушниках, смотрел вперёд, контролировал дыхание и ощущал прилив энергии, что давало ему возможность погрузиться в свой внутренний мир. После чего он мог нормально функционировать с внешним.       — Добро пожаловать в новым дом, Наруто, — голос Хаширамы звучит мягко, он кладёт ладонь на плечо мальчика, смотря в глаза младшему брату. — Тобирама специфический человек, к нему просто нужно привыкнуть. Наруто натянуто улыбается, исследует взглядом дом, стоя всё ещё в коридоре, его сумки уже лежат на полу. Тобирама молча проходит все этапы принятия того факта, что теперь в этом доме их будет жить двое.       — Я выкуплю этот дом у хозяев, — внезапно выдаёт Хаширама, смотря в экран своего мобильника, и Тобирама игнорирует это утверждение. — Проходи, Наруто, выбирай себе спальню, там несколько точно свободных — у моего брата мало вещей. С Хаширамой спорить было бесполезно — хочет выкупить, пусть выкупает, если ему продадут. Тобирама тем временем молча берёт сумку Наруто и переносит её на диван гостиной. Хаширама всё ещё оставался стоять озадаченным в коридоре. Подросток тем временем поднялся на второй этаж, исследуя дом. Оба услышали, как он радостно вскрикнул оттого, что нашёл для себя подходящую комнату. И слава Богу.       — С тобой всё нормально? — резко спрашивает Тобирама, обращая внимания на странное, нетипичное поведение брата — он какой-то слишком тихий, загруженный и слегка бледный.       — Да, — на автомате отвечает Хаширама. У него резко звонит телефон, он попросил минуту, выходит на крыльцо и с кем-то разговаривает на повышенных тонах. У Хаширамы что-то явно случилось — это видно. И ещё Хаширама только что ему в наглую соврал. Он знал и чувствовал, когда Хаширама врал. Тобирама напрягся, поднял сумки Наруто и отнёс на второй этаж. Подросток, только что радостно рассматривавший комнату, резко запнулся при виде Тобирамы, улыбка спала с его лица в тот же миг.       — Твои вещи, — Тобирама протягивает ему сумки. Наруто перенимает их, отводит взгляд и прячется назад.       — Слушай… — Тобирама раздраженно выдал следующее, — я уже понял, что я тебе не нравлюсь, я тоже не особо в восторге, что стал твоей нянькой, но можно не делать такое лицо, будто ты кусок дерьма увидел? — он поднял бровь и фыркнул, скрестил руки на груди. — Это мало того, что пиздец как видно, так еще и нихуя не приятно, — Тобирама скривился от раздражения. — Уж извини, что тебе придется жить с таким типом, как я. Я свою кандидатуру в твои няньки не выдвигал. Что-то не нравится — дверь там. Я тебя тут не держу.       — Я не!.. — резко заговорил Наруто, покраснев от стыда.       — Мы друг друга поняли, — огрызнулся Тобирама, выдерживая сухой тон, и вышел за дверь.       — Пиздец, — спустя пять минут, стоя по стойке смирно, выдохнул Узумаки и опустился на кровать. Не так он представлял знакомство со своим двоюродным дядей. С Хаширамой у него были хорошие отношения, Тобираме же он, видимо, с первого взгляда не понравился. Будет тяжело. Он совершенно не знал, как с ним вообще разговаривать, подойти к нему и реагировать на хмурое выражение лица. Тобирама в раздражении, немом, сдержанном, выражавшимся только в его напряжении плеч, спустился вниз. Хаширама уже закончил разговор и варил себе кофе.       — Так что случилось? — повысил тон Сенджу-младший, решая уже выражать раздражение с утра на всех. — Или ты тоже у нас будешь в пантомиму играть? — он едко уточнил, присоединился к заварке кофе. Хаширама хмуро смотрел на то, как в турке кипит его кофе — он был сосредоточен, напряжен и нервозен.       — Хаширама?! — Тобирама повысил голос ровно на одну октаву, у Хаширамы резануло слух это действие и внутреннее понимание что последует дальше, исходя из многократно пройденного опыта совместной жизни с братом Он решил ответить, как есть. Потому что понимал и знал — если младший брат повысил голос, то игнорировать больше вопрос не получится, Тобирама станет слишком неприятным, всё это перерастет в настоящий скандал, к чему он сейчас морально готов не был.       — Верховного судью вчера ночью зверски убили в её же доме. Я с ней работал над делом. Это второе убийство за неделю. Труп изуродован настолько, что её было трудно распознать — так началось моё утро, — Хаширама поднимает тяжёлый взгляд на брата. Тобирама молчал. — И всё это мне пиздец как не нравится, — Хаширама выдыхает, поджимает губы. Напряжение в теле стало отдавать скованностью в запястьях.       — Это как-то связано с… — Тобирама смотрит на брата внимательно, — тобой? — он неожиданно для себя кладёт свою руку на плечо брата. — Тебя подозревают? Хаширама кривится. Улыбается и качает головой.       — Надеюсь, что нет. У этих долбоёбов не настолько большие яйца, чтобы обвинить меня — мы работали вместе, у меня есть алиби и никаких причин убивать коллегу, — Хаширама кладёт свою ладонь на руку брата — ему важна сейчас его поддержка. — Я… — он поднимает свой встревоженный взгляд на Тобираму, он ищет поддержки в нём, понимания, веры в него. — Я не без греха, брат, — он вглядывается в глаза Тобирамы, такие любимые и родные, подходит к нему ближе, слишком близко, нарушая личное пространство, Тобирама не отстранялся, — но я… — Хаширама сглатывает, касается лица брата пальцами, хочется просто дотронуться — прикосновения к нему давали успокоения и сил, — я не убийца, Тоби.       — Я знаю, — Тобирама отвечает с улыбкой на лице. — Я знаю, Хаширама, — он обнимает брата, прижимает к себе. — Я верю тебе и всегда буду за тебя, — Тобирама чувствует, как Хаширама уткнулся в его плечо лицом, обнимая в ответ, вжимаясь в него как испуганный ребенок. Тобирама смотрит в стену и, поглаживая брата по спине, произносит. — Всё хорошо. Я с тобой.       — Спасибо, — натянуто улыбается Сенджу-старший. — Ладно, со всем разберёмся, тяжёлый денёк будет. Я отвезу тебя в участок и уеду на дело. Наруто завезём в колледж сейчас, у тебя есть запасные ключи, чтобы он вернулся домой без тебя? Денег на него я дам сколько потребуется. И спасибо за помощь ещё раз.       — Сделаем копию, у меня только одни, — Тобирама пожимает плечами.       — Хорошо, — Хаширама кивает и срывается на крик. — Наруто! Давай собирайся, едем в колледж! У тебя занятия начнутся через час! Тобирама молча собрался, нехотя представил себе эту ситуацию — он снова появится в вузе, в котором учился когда-то в старших классах. Меньше всего ему хотелось снова оказаться там, увидеть все эти стены, фотографии. Он надеется, что со стен их все же сняли. Не хотелось видеть все эти лица. Особенно доску почёта, потому что он не сможет на неё попросту смотреть. Они садятся в машину, едут, разговаривая о чём-то своём, заезжают сначала сделать копию ключей, и, когда подъезжают к воротам учебного заведения, Наруто от чего-то сильно вжимается в кресло машины. Тобирама обратил на это внимание.       — Что с тобой? Выходи уже. Наруто странно смотрит на него. Хаширама вопросительно смотрит на подростка, подмечает про себя, что время начинает тянуться, и раздраженно говорит:       — Наруто? У тебя какие-то проблемы? Тебе плохо? Он уже должен выезжать в сторону работы. Они начинают опаздывать, отходить от тайминга.       — Ты… — Наруто как-то неуверенно, стыдливо и робко смотрит на Сенджу-младшего, — мог бы, пожалуйста, сходить со мной? К директору заодно зайти — ей надо показаться, чтобы она отметила, что теперь ты мой опекун? Он не хотел этого говорить, но пришлось. И ещё есть один нюанс из-за которого он не горел желанием появляться в колледже вообще — у этого нюанса были тёмные волосы, такие же глаза и вечно недовольное лицо. От одного его взгляда становилось не по себе — такой же новенький, как и он, и с которым что-то конструктивного разговора не вышло за эти дни от слова совсем. Они только наорали друг на друга в первый же день, и теперь Наруто чувствовал пристальный взгляд на своей спине каждый раз, когда заходит в класс, сидит на парах и выходит. Хотелось попросту попросить у Тобирамы моральной поддержки что ли, но и с ним у него отношения не сложились сразу.       — Наруто… Тобирама обязательно зайдёт завтра, мы торопимся немного, — Хаширама пытается улыбнуться подростку, но в тоне чувствуется лёгкое раздражение. — Ты большой уже мальчик, можешь дойти и сам. У Тобирамы много работы, его ждут в участке. Наруто от слов Хаширамы поник ещё сильнее, закусил губу и сжал кулаки. Он понимал — он свалился на их голову и никто ему ничего не должен. Они ему не мама, не дедушка и не бабушка. Он помрачнел ещё сильнее, дотянулся до ручки пальцами и услышал:       — Езжай без меня, Хаши, я сам доберусь, — Тобирама открывает дверь машины под полное замешательство брата. — Пошли, малой, покажешь, кто тебе там мозги ебёт — дядя Тобирама своим недовольным лицом кого хочешь отпугнёт, ты уже это и так понял. Я покурю только и пойдём. Наруто в замешательстве и радости смотрит на внезапный выпад Тобирамы и, радостно кивая, прощается с Хаширамой, хватает рюкзак и выбегает из машины. Тобирама, кажется, не такой уж и плохой. Наруто поднимает на него глаза, Тобирама смотрит каким-то мрачным взглядом на колледж и закуривает.       — Признаться честно, я ненавижу это ебучее место, — хмурится. — Сам не пришел бы никогда сюда.       — Почему? — тихо спрашивает Узумаки. Они идут в сторону дверей колледжа.       — Долгая история, — криво улыбается Сенджу. — Надеюсь, с грёбанной почётной доски меня убрали наконец, — он сплёвывает, бросает сигарету на землю, размазывает её своим ботинком, поправляет на переносице очки и открывает дверь. — Веди к директору, надеюсь, он у вас сменился. Двери школы открылись, Тобирама прошёл дальше и подошёл к первой попавшейся женщине. Она сидела как консьержка на входе. Её он не знал.       — Доброе утро. Вам к кому? — девушка поднимает свой взгляд и поправляет очки из бордовой оправы на переносице, которые немного съехали вниз, пока она редактировала на бумаге школьное расписание. Наруто стоял за спиной Тобирамы.       — Здравствуйте, барышня, — Тобирама опирается локтями на стол на ресепшене в вестибюле школы, и его взгляд скользит по многочисленным фотокарточкам, на которых изображены все выпускники и учителя гимназии. Лучший ученик года 2005, победитель олимпиады 2008, выпуск 2010 и так далее, и на каждой фотографии рядом с очередными звёздочками стоит тот самый учитель, который так или иначе вложил в того или иного ученика своё время и силы. Харуно Сакура, золотой призёр олимпиады по философии 2022 года, рядом с которой стоит женщина в годах и её рука сжимает плечо девушки, пока та улыбается в сторону камеры. — У нас назначена встреча с директором, я привёл своего сына в вашу школу пару дней назад. Не подскажете, кто у вас тут главный сейчас? Наруто покраснел от слова «сына» и опустил взгляд. Девушка откладывает бумаги в сторону и придирчиво осматривает мальчика, который стоит чуть поодаль и изучает каждого, кто ходит по коридору.       — В середине первой четверти? — её бровь ползет вверх. — Вы, конечно, вовремя решили сменить школу.       — Ну не в конце же второй, — Тобирама улыбается натянуто, — да и, мне кажется, вас это волновать явно не должно, когда мы школу решили менять. Мы Вам платим за ваше образование. Девушка лишь цокает языком и набирает номер на телефонном аппарате, оповещая директора о том, что к нему пришли.       — Да, — после смотрит на них в упор. — по коридору прямо и налево. Пятый кабинет. Директор у нас сейчас Анко Митараши.       — Не знаю такой, но спасибо за информацию, — Тобирама резко теряет к данной особе интерес и, подзывая Наруто за собой, хочет удалиться.       — Простите?! — вдруг девушка вскрикнула, Тобирама выдохнул, развернулась, она прищурилась и, смерив его взглядом, задала вопрос. — А вы не Тобирама Сенджу, случаем? Тобирама сначала молча пытался понять, знакомы они или нет, но ни одна ассоциация в голову не пришла.       — Вы обознались, — он улыбается ей и отворачивается.       — Вы очень похожи на нашу звезду школы! — она озадаченно произносит им в спину. — Прямо как две капли воды. Тобирама поджал губы, Наруто удивленно уставился на него и молча пошёл следом.       — Почему ты соврал ей? — он не понимает его реакции. Тобирама пытается улыбнуться.       — Потому что мы отсюда не уйдем, если она донесёт старикам тут, что я наконец-то явился. И я надеюсь, что они убрали мой грёбаный портрет в холле. Я там не очень вышел, — Сенджу набирает шагу. И они встретились с его огромным портретом в конце коридора на стене и парочкой учеников рядом в холле. Тобирама раздраженно фыркнул, прошёл мимо, а Наруто удивленно уставился на него и подошёл, чтобы рассмотреть вблизи. Рядом с его портретом висел так же портрет Хаширамы, а сбоку был портрет юноши, который почему-то Наруто показался знаком. Он прошёлся взглядом по описанию заслуг и наград, наткнулся на слово «гений» и присвистнул.       — Так ты реально тут звезда! Ты что, умный такой? — Наруто закомплексовал автоматически и крикнул в спину Тобираме. У портрета Тобирамы был целый параграф всех его побед за много лет и до сегодняшнего дня.       — Прости, а я выгляжу как тупой? Ну спасибо, — Тобирама едко ответил. Он намеренно не смотрел в сторону портретов. Потому что боялся увидеть один рядом с ним.       — Нет! Просто… я не знал, что ты призёр олимпиады в Германии по математике, языках и физике, — Наруто прикусил губы. — Ты типа… — Наруто что-то продолжал рассуждать сам с собой и подошёл к следующему. Затих. Мадара Учиха. Юный Мадара Учиха смотрел на него. Тобирама косым взглядом проследил за Наруто. Значит, портрет Изуны они убрали всё-таки. Неудивительно.       — Ты там долго? — Тобирама крикнул.       — Мне кажется, я его знаю, — Наруто указывает пальцем в сторону Мадары. — Ты знаешь его? Тобирама всё-таки нехотя поворачивается к портрету молодого Мадары и, борясь со странными чувствами раздражения, подходит к Наруто.       — Ты не можешь его знать, — Тобирама резко изменился в лице — смотрел в глаза Мадары на портрете и отвёл взгляд. Не выдержал.       — Да нет же! — Наруто противостоял. — Имя совпадает даже — я с ним в поезде сюда ехал! Один в один, только старше намного.       — Не неси бред! — Тобирама резко сорвался на крик, Наруто отступил на шаг. — Не можешь ты его знать! Пошли! Хватит уже!       — Я говорю тебе, того человека тоже Мадара звали! Я не вру! — Наруто обиженно крикнул в лицо Тобирамы. — Мы всю дорогу разговаривали. Классный мужик! Очень крутой! И в татухах весь, волосы до задницы!       — Замолчи, — он прошептал.       — Да я точно уверен, что это был он! — Наруто восхищенно указал пальцем в сторону портрета. — А он, оказывается, тоже пиздец умный! Тобирама на секунду побледнел, его стало мутить, в висках задавило, он сжал переносицу, пытался успокоиться от накрывающегося его медленной волной приступа, ему стало тошнотворно, ему стало слишком больно. Потянулся в карман за таблетками, понял, что оставил их дома, проматерился, покраснел от злости и выдохнул. Выдохнул с обречённостью, пониманием наличия пустоты внутри себя. С чувством безысходности и горечи, утраты и скорби. Ком подступил к горлу.       — Этот человек умер. Не можешь ты знать его, — он мрачно произнес. — Умер он! Слышишь? Сдох! — он повторил будто для себя, чтобы в очередной раз убедиться в своей боли и скорби. Просто заткнись, Наруто, пожалуйста, и не смей произносить это имя вслух. Просто закрой свой рот. Наруто посмотрел на него с непониманием — Тобирама впервые предстал перед ним таким. Он был взбешен от чего-то, смотрел на него каким-то пустым взглядом и изменился в лице вовсе.       — Или мы сейчас идём к директору, или я ухожу. Ты понял меня? Я на это дерьмо смотреть не могу. Наруто нахмурился, для себя подметил странную реакцию Тобирамы на него и решил больше вопросов не задавать. Может он и обознался, но это вряд ли, таких идентичных людей не бывает. Кабинет действительно оказался именно там, где им и сказали. По разговорам проходящих мимо гимназистов можно было понять, что по четвергам до официальных уроков проходят внеклассные подготовительные занятия для учеников, которые решили блеснуть знаниями и побороться за очередное приземлённое место в олимпиаде по той или иной сфере. Наруто уже представил себе в голове, как мысленно отказался от всех своих выходных на год вперед, если он действительно хочет среди всех этих одногодок хоть что-то из себя представлять. Хочешь? Ну докажи, что ты можешь хоть что-то. Тобирама же мог — теперь Наруто ощущал себя ещё вдвойне придурошно рядом с ним. Анко их ждала за своим столом.       — Добрый день, — с ними сразу же здоровается женщина, сидящая в кресле, читающая какую-то книгу и, отвлекаясь от неё, смотрит на вошедших. — Наруто Узумаки? — она улыбается Наруто, который пытается казаться незаметным и слиться со спиной Тобирамы. — А это у нас…       — Дядя его и опекун. Тобирама Сенджу. Рад знакомству, — Тобирама садится на стул, Наруто стоит рядом с ним. И опять этот заинтересованный взгляд, от которого хочется провалиться и стать в лучшем случае фикусом, который спокойно себе занимается фотосинтезом в углу. Опять этот интерес, от которого становится не по себе. Ты будто всю жизнь будешь подопытной крысой, которая из-за своего больного отца будет вызывать нескрываемый интерес к своей персоне.       — Ничего себе! Тобирама Сенджу! Вот это сюрприз! А я Вас знаю, вы когда учились у нас, олимпиады у меня писали в кабинете! — она улыбается ему. — Вот уж неожиданно Вы к нам наведались. Вот Ашура был бы рад Вас увидеть!       — А я Вас нет, — Тобирама отвечает прямо. — Ничего неожиданного, вы ведь Наруто сказали мне прийти к Вам. Как старик Ашура? На пенсии уже? Анко усмехнулась.       — Да, человек в его возрасте отдыхать должен уже, а не бухгалтерией заниматься.       — Понимаю, рад, что он выбрал себя, а не работу, — Тобирама поправляет на переносице свои очки. — Так о чём Вы хотели поговорить со мной? Наруто присел рядом с Тобирамой, Анко улыбнулась ему мягко. И начала:       — Так как опекуны Наруто Джирайя и Цунаде умерли от болезни, есть определённые бумаги, которые Вам стоит подписать и согласиться официально об ответственности за этого мальчика, — Анко спокойно начинает объяснять.       — Знаю, — Тобирама стал серьёзен. — Все нужные документы мы оформим в течении недели с Хаширамой — для него это не проблема. Анко кивает ему.             — Нам остаётся с Вами выбрать в какой класс определят Наруто, с каким направлением, — она скрещивает пальцы в замок, наклоняется корпусом к ним и облизывает губы, — на данный момент у нас 5 направлений в колледже. Сейчас посмотрим, куда я бы смогла пристроить мальчика, — она проводит внимательным взглядом по спискам. — Физико-математический класс в котором вы учились, Тобирама, у нас полностью полный. — лист опускает на стол и она смотрит на другой, после её лицо расплывается в улыбке. — Точно, я могу предложить вам класс с уклоном на биологию и анатомию, но скажу сразу, он у нас самый сильный по всей параллели, будет тяжело. Свободен ещё класс информационных технологий, языковой и с уклоном на физ. подготовку с тренерским уклоном, — после переводит взгляд на мальчика. — Вам что больше по душе, молодой человек? Пора делать выбор и решать свою судьбу, Наруто. Тени стоят в углу и смотрят с нетерпением на мальчика. — Вам лёгкий вариант или сложнее? Вам что больше нравится: бороться за своё место в жизни или же плыть по течению?       — В биологически-анатомический, — Наруто отвечает сразу же, не будет он искать лёгких путей. Одна тень с сожалением выдыхает и отворачивается, протягивая свой проигрыш в ставке на судьбу, а вторая же с радостью забирает выигрыш и внимательно подсчитывает бумажки с изображением странных символов и наконец суёт их в свой карман. Ставки приняты, ставки сделаны, выигрыш получен.       — Хороший выбор! — директор ставит какие-то пометки на листе и наконец протягивает Тобираме договор. — Ваш классный руководитель Кабуто Якуши, да поможет Вам Бог, — и смеётся. Наруто нервно посмеялся, Тобирама нахмурился. Кабуто? Это имя он где-то слышал, учился в старших классах в его время. Странноватый парень был, с приветом.       — Это я шучу, он отличный преподаватель, требовательный, но один из лучших у нас, просто специфический. Подпишите вот здесь. Вам сначала нужно будет в библиотеку зайти за всеми необходимыми учебниками, посетить сегодня класс до обеда. Занятия начинаются в восемь в этом классе, обычно до трёх часов дня, в некоторые дни заканчиваются в два или в четыре, в зависимости от расписания. Вот оно, — он наконец забирает бумагу из рук Тобирамы и ставит свою подпись. Да поможет Вам хоть что-нибудь. Они закончили бюрократические дела, Тобирама довёл Наруто до библиотеки и откланялся. Пора было выезжать на работу уже, Наруто дальше справится и сам. Он в мрачном расположении духа вышел из гимназии. На портреты больше не смотрел — не смог. Позвонил Данзо сразу же на выходе.       — Привет, — Данзо, кажется, куда-то шёл, судя по тяжелому дыханию.       — Привет, — устало здоровается Тобирама. — Прости, я тут замотался, брат на меня нашего племянника скинул — теперь я его опекун и нянька, — иронично выдыхает. — Веселуха пиздец. Как ты?       — Оу… — Данзо поднимает брови, раздраженно кривится. — Твой брат не перестает удивлять — любыми способами прям пытается тебя к родине привязать. Хвалю.       — Не нагнетай, — Сенджу курит, сам понимает, что соглашается с Данзо в глубине души, но не хочет думать об этом. — у Наруто предки умерли, у него ситуация в семье ужасная, я не мог сказать нет. Ты и сам знаешь почему. Повисло молчание.       — Мне жаль, что так получилось, — Данзо растирает глаза. — Я беру билеты и прилетаю сегодня же, ты не вывезешь сам, мне не нравится это. Тобирама молчал.       — Мне не нравится, что твой брат снова пытается присосаться к тебе как пиявка грёбанная, думая, что меня это устроит.       — Данзо, у тебя работа там и…       — Моя работа в моём компьютере, — Данзо отвечает грубо, — и я не намерен ждать тут год, пока не узнаю, что тебя там оставили ещё на два — классный способ манипуляции, конечно, но в рот ебал я и его методы и его, — Данзо отвечает раздраженно. — Приеду. Будем малого вместе растить, раз уж твой драгоценный брат так хочет этого. И бросает трубку. Тобирама мрачнеет ещё сильнее — Данзо тут ещё не хватало, они с Хаширамой друг друга поубивают, он знал это. И он не уверен, что будет им мешать. Он доезжает до работы, Кагами своим присутствием сразу поднимает настроение. Он улыбается ему, хлопает по плечу и говорит, что сегодня они с Какаши будут работать с ним в тройке. Тобирама не замечает, как улыбается искренне ему, и становится от чего-то на душе тепло. Хаширама дал добро ему на то, чтобы Тобирама полностью участвовал в процессах допросов новых преступников и проводил клиническую диагностику.       — У нас новое убийство, — внезапно раздается голос Какаши грузом, тяжестью, хмуростью и озадаченностью. — Второе за неделю. Сегодня будет тяжёлый день. Тобирама поднимает свои брови — то, что оно второе за неделю его пребывания тут, он не знал. Кагами выглядит встревоженным.       — Поедем сегодня в морг, думаю, тебе будет полезно для работы посмотреть своими глазами, — Какаши лениво потягивается в кресле, — на какой пиздец люди способны вообще. Выдвигаемся к вечеру, пока что нас туда не пустят. Сай работает над телом. Сай. Тобирама резко замер, побледнел и отвёл с каким-то странным разочарованием, с какой-то странной обидой глаза в сторону, в лице промелькнула злость, и Кагами её увидел впервые четко. Они знакомы? Ещё и Хаширама сам не свой.

***

Обито был человеком, который любил делать неожиданные сюрпризы любимым людям, поэтому он не сказал ни Мадаре, ни своему мужу, что сегодня прилетает с утра домой. Он поправляет тёмные очки на переносице и, садясь в такси, первым делом говорит адрес дома Мадары, надеясь, что Учиху никуда не унесло с утра пораньше. Какаши был уже на работе. Обито хочет устроить им семейный сюрприз дома, приготовить романтический ужин, украсить дом свечами и встретить мужа наконец-то как настоящий партнёр. Закупить ещё надо кучу всего, что-то ему подсказывает, что Какаши снова питался доставкой. Он улыбается солнцу за окном, параллельно работая за компьютером, пока такси везёт его в пункт назначения. Как же он по нему соскучился. Они не виделись слишком долго. Мадара действительно никуда не успел уйти с утра — вчерашняя попойка выдалась слишком тяжёлой для его здоровья и оттого он страдал головной болью, а точнее похмельем. Какаши решил прикольнуться с утра пораньше и позвать Мадару посетить их отдел гостем, чтобы увидеть Тобираму где-то со стороны и теперь Мадара торговался с собой насчёт того, стоит ли ему делать это или же нет. Если честно, хотелось до зуда. А еще честнее — страх брал вверх. Мадара смотрит на свой парик, линзы и костюмы маскировок, и всё-таки предательски сердце сжимается так сильно, что безумная идея Какаши прийти в их логово хищников даже возбуждала. Интересно было бы посмотреть на Хашираму другими глазами — оценить, рассмотреть и понять, что он чувствует по этому поводу. Сомнения касаемо того, что его сорвёт и он кинется его душить, были слишком велики в сторону выполнения аффекта. В дверь постучали. Мадара напрягся всем телом, накинул парик, халат, очки и пошёл открывать дверь, держал нож за спиной на всякий случай. Обито сначала нахмурился, потом морщины разгладились и он залился громким смехом. Переступил порог и закрыл за собой дверь.       — Господи, ну ты и вырядился. Ха-ха! — глаза заслезились, он пытался смахнуть их пальцами, но приступ смеха снова сковал горло. — Господи, Мадара, ты, ей Богу, на транса похож! Мадара раскраснелся от злости, смущения и желания самому заржать.       — Иди в жопу, Обито! — он отмахнулся, раздражённо снял парик и выдохнул.       — Так намного лучше, — Обито присел, — блонд явно не твоё. Ты просто ужасно выглядишь в этом образе! А тут такой секс-символ внезапно! — он подошёл ближе, сжал Мадару в объятиях. Мадара закатил глаза.       — Ты вообще… какого хрена тут делаешь? — Мадара всё ещё пытается делать вид, что злится, но получается плохо.       — Пиздец! — Обито шикнул и пихнул дядю в бок. — Я тут ему сюрприз делаю, а он мне и не рад! Ты охуел? Я же и обидеться могу! Мадара улыбнулся, снял с себя линзы, халат и, наконец давая пространство Обито занести свой чемодан, подождал, пока тот разуется и прижал к себе.       — Я скучал.       — Я тоже, — Обито утыкается своим лбом в его плечо и прижимает к себе ближе. От Мадары шёл жар — он как обычно был тёплым, даже горячим, и это придавало ещё более сильную умиротворенность рядом с ним. — Я пиздец боялся, что тебя всё-таки ёбнут там и провернуть у нас всё это с твоей мнимой смертью хуй получится.       — Главное, что получилось, — Мадара от неприятных воспоминаний нахмурился, дёрнул плечом — это было нервное, и наконец отпустил Обито.       — Что это? — Обито сразу заметил глубокий рубец на плече. — Похоже на… болит?       — Подстрелили, ничего страшного, просто нерв задет немного, — Мадара автоматически сжимает ладонью больное место и пытается прикрыть. — Забью татуировками — не заметит никто. Рука периодически дёргается непроизвольно теперь, но и хуй с ним. Как добрался? Какаши уже в курсе?       — Нет… — расплывается в улыбке Обито. — Я намеренно ничего вам не говорил и хотел сделать сюрприз. Смог закончить все дела пораньше и теперь свободен, — Обито плюхается на диван, откидывает голову назад, держа руками спинку дивана. Прикрывает в блаженстве глаза, — как птица, на полгода!       — Снова станете нормальной и полноценной семьёй, — Мадара кивает ему. — Тебе кофе или чай сделать?       — Давай кофе. У тебя что там по планам на сегодня?       — Надо бы сходить на кладбище… — Мадара рассуждает вслух. К матери вчера ходил, отца наведать не помешает и…       — И ты будешь как маньяк продолжать всё ещё следить за Тобирамой из окна? — Обито прыскает, иронично поднимая бровь.       — Иди нахуй, — Мадара устало выдыхает. Чайник закипел. Он в принципе тоже начинал закипать. Обито в который раз заводит эту тему и Мадара чувствует себя полным идиотом от того, что не может справиться с подскочившим пульсом и каким-то странным удушьем. Его тревога от имени Тобирамы усиливалась в разы. Он даже не мог понять, почему именно.       — Нет. Я, конечно, в какой-то степени понимаю твой страх, но блядь, ты будешь год вокруг да около ходить, чтобы до него дойти и узнать, что он уже куда-то съебался опять?       — Он не уедет, — Мадара громко рявкнул, кружка с грохотом ударилась о столешницу. — Я не пущу его никуда.       — Для этого надо разговаривать, — Обито поджимает ладонью щеку, наблюдая как Мадара суетится на кухне. Хмурится. — Чего ты тянешь-то? Мадара напрягся. Удивительное наблюдение. Каждый раз, когда тема разговора заходила о Тобираме, вся собранность и холодность, сдержанность и контроль Мадары испарялись, делая из него крайне суетливого, нервного и неуверенного человека. Он потел, напрягался всем телом, не держал зрительный контакт и закусывал губы. Он чего-то сильно боялся.       — Я не знаю, — Мадара поворачивается к Обито лицом, ставит кружку на стол и, опираясь руками о столешницу, опускает голову — волосы посыпались вниз. Обито заметил новые татуировки на его груди и правой руке — Мадара из года в год забивал своё тело всё больше и больше, и ему чертовски шло. — Я не знаю, почему я так сильно желаю увидеть его, дотронуться до него и так сильно ссусь этого.       — Может, потому что не знаешь, как он отреагирует? — Обито подходит, берет кружку в руки и отпивает кофе.       — И это тоже, — Мадара не сдержался, закурил прямо в доме. — Я понятия не имею какой он, что скажет и, может, он меня сразу с ходу нахуй пошлёт.       — Или в обморок упадёт, — Обито злобно хихикнул. — Может быть он знает что ты умер и тогда будет не очень, конечно, а может и вовсе кукуха поедет при виде тебя. Он, как я осведомлен, не совсем в адеквате и так… Мадара поднял на него тяжёлый взгляд. Обито притих.       — Да… хуёво будет, — он отпил кофе, — но! — снова воскликнул с позитивной интонацией. — Пока мы не проверим, то не узнаем! Поэтому! — он улыбнулся широко, — предлагаю проверить. Одевайся и поедем Сенджу в участке мониторить, заодно и мужа обрадую.       — Какаши мне эту хуйню уже предлагал, — Мадара нервно сглотнул, усмехнулся. — Я думал, что ты против будешь.       — Это не хуйня! Твой милый с моим мужем как ребенок чуть ли не за ручку ходит по офису, где-то его мониторит ёбаный братец, а теперь пора и нам! Вот так воссоединение будет! Изуны, мать его, только не хватает. И слава Богу Мадара не знает, что Изуна как раз таки может их опередить. И вот тогда будет уже не очень весело, причём всем. Обито как раз пытался всё это время выследить этого мудака — до сих пор без успехов. Какаши был уверен, что два убийства, о которых он ночью уже написал мужу, сделать мог как раз таки Изуна. Этот может и не только убить. По крайней мере слишком похожий на него мотив. И лучше бы они закончили тут все дела с Тобирамой раньше, забрали его и ушли в закат, чем ебались бы ещё с ёбнутым Изуной, который явно такой исход событий что тогда, что сейчас не разделял. Мадаре не обязательно знать, что его брат жив — неизвестны ни его реакция на это, ни действия. Обито крайне не уверен, что Мадара его убьёт, но что он с ним сделает, он понятия не имел. Мадара слишком любил своего брата и никогда ему не причинит вреда — и снова повторив эту ошибку, точно потеряет Тобираму навсегда. И тогда ему уже не поможет ничего — ни тюрьма, ни психушка, ни что-либо ещё.       — Давай, одевайся! — Обито внезапно и резко бросает в сторону Мадары кофту, поднятую с пола. — Наряжайся в свой парадный костюм и погнали уже перебарывать твой непонятный страх. Я буду рядом, не ссы. После получаса уламываний, отказа и крика на некой странной волне истерики, Мадара таки собрался и дрожал. Он стоял в дверях и дрожал как школьник перед экзаменом, но был готов.       — Кагами? Привет, дорогой, — Обито говорит с улыбкой на лице. — Да, мой муж там рядом с тобой? — он бросает многозадачный взгляд на своего дядю. — Прекрасно! Спустись, пожалуйста, вниз. Да я сюрприз хочу сделать! Нет, не говори, пожалуйста, никому, что я приехал — я тут с родственником. А! Ну отлично! Рад слышать, что вы никуда не уезжаете. Сделай нам два пропуска, будь добр. Мы ненадолго, на полчасика буквально и не будем вас задерживать. Отлично! — Обито вызывает такси. — Будем через полчаса! Давай! Хочу тебя уже увидеть! Обнимаю! Сглатывающий подступивший ком тревожности Мадара садится в машину. Несмотря на его грим, образ и максимальную на себя непохожесть, ему параноидально кажется, что он одними только глазами, хоть и в линзах, выдаёт себя сразу. Страх сковывает, он взмок. Зайти вот так вот в логово самого главного врага совершенно не пугало. Пугало увидеть в нём одного лишь человека, про которого ты не имеешь представления — враг ты ему теперь или друг. Он не понимал.

***

Кагами стал от чего-то суетливым, Тобирама это сразу подметил, но значения не придал.       — С ним всё в порядке? — озадаченно уточняет у Какаши, пока тот заполняет отчеты. — Он какой-то нервный стал резко.       — У нас такая работа нервная, — Какаши иронично смеётся. — Когда начинают убирать сотрудников системы, тут сложно не нервничать, ибо рано или поздно, — крутит в пальцах карандаш, поджав губы, — этим сотрудником можешь стать и ты сам. Мимо них ходит туда-сюда по рабочему пространству Хаширама и кого-то материт в трубке. Тобирама хмурится. Данзо больше ему не писал сегодня, что вызывало ещё большую тревогу, заранее подразумевая то, что скоро бомбанёт его на второй линии провода. Он не удивится, если Данзо реально приедет к нему. Остается вопрос — что с этим делать?       — Какаши, — резко крикнул Кагами, прибегая в ним в кабинет, — вы мне с Тобирамой срочно нужны, тут у Вас гости. Какаши напрягся сильнее. Тобирама впервые увидел напряженность Какаши.       — Какие гости? — он всматривается в лицо Кагами, но понять не может, о чём тот толкует. — Мне сейчас не до гостей немного. Это пришли родственники убитой?       — Вставай и пошли! Сам всё увидишь! Тобирама, ты тоже поднимайся давай! — Кагами гаркнул, посмотрел на него умоляюще. Хатаке проматерился, отложил отчёт, посмотрел на Тобираму устало и, кивнув ему, пригласил с собой. Кагами отвёл их в соседний кабинет, Какаши заходит первым и Тобирама прямо за ним слышит мат.       — Да ладно, блядь! — стопорится в дверях. Кагами с Тобирамой заходят следом.       — Привет! — Обито улыбается широко и счастливо.       — Блядь! — Какаши бросается к нему в объятия. — И не мог сказать?! — спрашивает с укором. Тобирама не понимает, что происходит — немного стопорится в проёме и обращает внимание на фигуру, стоящую у окна. Тот стоит спиной к ним.       — Я решил сюрприз сделать вам, — Обито многозначно смотрит на Какаши, тот только сейчас замечает человека у окна и бледнеет. — Вот прилетел и сразу сюда!       — Блядь! — вскрикивает от испуга Какаши, видя Мадару, узнавая Мадару в образе. Удивленно поднимает брови и, смотря на Обито с разными чувствами, видит кивок. Мадара до сих пор стоит у окна к ним спиной, и видно, что его слегка потряхивает. Это смело. Обито точно это придумал сам. Интересно, сколько он его уламывал?       — Ты уверен? — будто читается в его взгляде.       — Уверен, — Обито отвечает одним взглядом. Кагами только что на ухо прошептал Тобираме, что это его муж рядом стоит.       — Тобирама? Приятно познакомиться! Он мне рассказывал о тебе, ты тут новенький! — Обито переводит взгляд в сторону Тобирамы и ловит его пристальный на себе, улыбается широко и протягивает ему свою руку. — Я муж твоего начальника! Прошу прощения за мой внезапный визит, но я только вернулся из Штатов. Не мог не приехать! Тобирама смутился слегка — Обито был таким улыбчивым, радостным и явно в хорошем настроении, вызывая своим видом ответную улыбку. Как-то механически вызывал. Он своей энергичностью ему Наруто напомнил.       — Приятно познакомиться, — руку протянул в ответ. — Да, я пока только осваиваюсь тут потихоньку, ваш муж и Кагами мне очень помогают в этом. Мадара задрожал сильнее, Какаши подошел к нему. Положил на плечо руку и что-то на ухо сказал. Кагами бледнеет и смотрит на силуэт, ловит на себе взгляд Обито и улыбку. Они чокнутые.       — Я надеюсь, тебе нравится тут! — Обито пытается отвлечь их внимание на себя, пока Какаши медленно подходит с Мадарой к ним со спины. — А это родственник наш! Он не особо разговорчив, но мы все не без греха. Тобирама резко переводит взгляд на человека — блондин, с длинными волосами и карими глазами как у Какаши — и смотрит на него. Тот не встречается с ним взглядом, будто намеренно избегая. Он так внимательно смотрит на него, Тобирама хмурится, отчего-то становится некомфортно. Мадара молчит и поднимает на него свои глаза. Отчего-то Тобирама резко бледнеет и отступает на шаг назад. Мадара поджимает губы. Вот он и увидел его. Тобирама стоит прямо напротив и даже не имеет ни малейшего понятия, кто перед ним. Мадара смотрит на него тяжёлым взглядом и пытается сдержать дрожь во всём теле. Он увидел только что страх? Тобирама запнулся, открыл рот и не смог выдавить из себя ни слова. Кагами перевёл на него свой взгляд и закусил губу — главное, чтобы тот сейчас не закричал и всё не понял. Глаза. Этот взгляд. Тобирама сглатывает, от чего-то в голове закралась ужасная мысль и его губы дёрнулись в кривой усмешке, он задался вопросом снова — он точно не сошёл с ума? Он сейчас смотрит на этого человека и у него создается странное, страшное, пугающее чувство… будто он смотрит в глаза человека, который давно как умер. Он будто в душу ему смотрит. Брови сдвигаются на переносице ровно линией.       — Приятно познакомиться, — Мадара спокойно протягивает ему свою руку. Пальцы его покрыты татуировками, Тобирама краем глаза успевает обратить на это внимание, голос у него сел, охрип, и он сдержался от порыва, чтобы не наброситься на него и не сжать в объятиях. Тобирама молчал. Куда-то провалился и не реагировал. Смаргивал снова и снова, пытаясь объяснить своему мозгу, что тот играет с ним страшную шутку. Слишком много Мадары за этот день, наверное, зря он смотрел на его портрет — теперь он ему мерещится в других людях.       — Эй, Тобирама? — Какаши пытается спрашивать как можно более спокойно. — Ты в порядке? Обито с интересом наблюдает за каждым действием Тобирамы и встречаясь с взглядом укора в лице Кагами, беззвучно фыркает и закатывает глаза. Потом он выслушает всё — так надо было.       — Тобирама?! Резкий шум раздался в голове. Тобирама побледнел сильнее, мотнул головой, простонав тихое:       — Извините, я сейчас, — отпихнул Обито и прошёл в сторону. — У меня такое бывает, секунду, — Ха-ха, вот блядь. Он дрожащими пальцами тянется за баночкой медикаментов в карман и, игнорируя всех, открывает её и кладёт таблетки в рот. После резко идёт к кулеру и отпивает воды, сглатывает. Мадара пытается всем своим видом показать сожаление и, поджимая губы, чувствует себя ещё хуже, чем раньше. Ему невыносимо видеть его таким. Хочется просто обнять его, прижать к себе и сказать: «Всё нормально». Но в чём теперь он точно уверен, так это в том, что Тобирама помнит его. Кажется, он его узнал, словил фрустрацию и это значит, что память у него в порядке, шанс есть.       — Меня Тобирама Сенджу зовут, очень приятно познакомиться, — уже более спокойно говорит Тобирама, протягивает ему руку в ответ и давит из себя натянутую улыбку. — Простите, мне что-то плохо резко стало.       — Индра Учиха, — резко выдает Мадара имя своего деда, другого он не придумал. Сорвалось с языка автоматически. Он же не может сказать ему как есть. Тобирама бледнеет снова, кажется, сегодня день странный совпадений — он помнит это имя, в мире много людей с одинаковым именем и ёбаной фамилией. Он резко переводит взгляд на Обито — значит, и этот Учиха.       — Имя у Вас интересное, — он сам не ожидал, но нервно хохотнул. — Да и фамилия тоже. Они меня, кажется, всю жизнь преследуют. Тобирама выдыхает, подносит свой локоть к лицу, откидывает голову слегка назад и тем самым пытается прикрыть рукой непрошеную, нежданную, истерическую усмешку. Сейчас ему полегчает. Соберись. Мадара для приличия улыбается натянуто. Пытается опустить руку, высвободить из рукопожатия и понимает — Тобирама держит его, видимо, сам того не осознавая, крайне крепко.       — Ну мы пойдём, — резко подает голос Обито, видя, как Мадара бледнеет сильнее. — У нас ещё там много дел сегодня, увидимся вечером, дорогой! Какаши кивнул, перевёл взгляд на Кагами и всем видом показал, что нужно Тобираму уводить уже. Тобираму отрезвили эти слова, он пробурчал извинения и отпустил чужую руку, отвёл взгляд и отошёл в сторону. Он ощутил касание ладони Кагами на своей мокрой спине и больше не обернулся назад. Мадара держался ровно до момента выхода из здания, а после уже выдохнул громко, шумно, наклонился вперед и уперся ладонями о колени. Его тошнило от перенапряжения. Прилив адреналина дал в голову.       — Ты хорошо держался. Не всё так страшно, как казалось, да? — Обито пытается поддержать его, хлопает по спине и слышит крик.       — Я чуть не сдох там! — Мадара рыкнул.       — Ну не сдох же! — Обито вызывает им такси, смотря с пониманием на дядю. — Это нужно было сделать, ты же понимаешь?!       — Он в очень плохом состоянии! — Мадара мрачнеет сильнее, резко срывает с себя блядский парик — всё стало чесаться. От нервов чесался он весь сам.       — Мы его реанимируем — всему своё время, — Обито цокает языком.       — Это моя вина! — Мадара приуныл, закурил и отошёл в сторону. — Это я довёл его до такого всратого состояния!       — Мадара! Мадара ощущает, как Обито толкает его сильно в грудь, болезненно, стреляет взглядом злобно на него за это.       — Виноват твой ёбнутый Изуна и ёбнутый Хаширама, а не ты, хорош уже заниматься самобичеванием! Ты заебал! Обито злится, краснеет от злости и резко успокаивается. Эта тема раздражала его.       — Я, сука, твоего брата презираю за то, что он сделал! Эта тема табуирована, но и она поднимется рано или поздно.       — Обито… — Мадара пасует. Он не вступает в конфронтацию.       — Что Обито? — Обито сжимает кулаки. — Ты и сам понимаешь, что я прав, и от чего-то ещё и себя за это винишь столько лет. Мадара! Сними с головы корону и перестань быть мучеником, мать твою! Твоя доля вины есть, но ты не господь Бог! И мать твоя виновата тоже за то, что не лечила свою голову и заварила всё это дерьмо. Хочешь со мной поспорить? Виноват папаша Тобирамы за свои похождения к твоей мамаше — виноваты все тут, не только ты! Мадара не ответил ему.

***

Тобирама весь день был молчалив, после встречи с мужем Какаши заперся в своём кабинете и писал какие-то отчёты, в морг поехать отказался. После с Кагами поехал в тюрьму и, видя очередного заключенного, с которым ему придется провести около трех часов диагностики, испытал настоящее облегчение. Фокус внимания был переведён — думать о каких-то своих переживаниях времени не было. Заключенного звали Кимимаро, выглядел он слишком бледно, худо и имел психические отклонения, которые суд не признал как основания для освобождения за убийство пятерых женщин, из которых он пытался сделать статуи у себя дома. На тестировании показал интересные результаты. Говорил тихо, с частыми паузами и задержками. Тобирама уже тогда получил сообщение от Наруто, что тот закончил и ждёт его дома. Ради приличия поинтересовался, как прошёл день во время перерыва в 15 минут и немного успокоился, когда получил ответ "нормально". Закончив работу на сегодня, напрочь отказался остаться подольше в участке, слушать развития событий преступления и поехал домой. Мысли снова и снова возвращались к сегодняшней ситуации, которая странным образом повлияла на его состояние на весь день. Хотелось просто побыть одному. Игнорировал чаты друзей, игнорировал сообщения от Данзо, игнорировал сообщения от Хаширамы — решил игнорировать весь мир. Не хотелось читать, что-либо смотреть, захотелось налить себе бокал виски и выпить залпом. Наруто что-то говорил ему фоном — слушать не было сил. Тобирама лишь кивал, пребывая в своём мире, и под вечер получил громкий, раздраженный крик:       — Тебе вообще на меня плевать? Наруто злится. Ему обидно.       — Ты же меня совершенно не слушаешь! Тобирама начинает злиться в ответ, сжимает зубы до скрипа.       — Даже Мадара в поезде был более заинтересован во мне, чем ты, мой родной дядя! Даже чужой человек был более приятен мне! — кричит он в сердцах. — Ты напрочь не умеешь общаться с людьми! Имя Мадары снова резануло слух, он думал, что сдержится, но не смог.       — Закрой свой рот и не смей произносить это имя в моём доме! — Тобирама взбесился, стукнул кулаком о стол, тем самым напугав подростка. — Ты меня понял? Закрой свой рот, Наруто! — орёт в ответ. Он погорячился, но он искренне устал за сегодня. Его травма проехалась по нему камазом и нихуя не зажила от слова совсем. Наступила пауза. Тобирама пытался отдышаться — Наруто замер, а после выкрикнул в слезах обиды.       — Психованный! Лучше бы с ним жил, чем с тобой! Ты просто отвратительный дядя!       — Ну и пиздуй к своему спутнику в поездке и живи с ним — держать не буду! Будь то Мадара, или, блядь, кто угодно! Дверь там! — Тобирама гаркнул.       — Ну и попиздую! — орёт Наруто, выбегая по лестнице на второй этаж и хлопая дверью. Тобирама с выдохом усталости опускает голову на ладони и пытается унять дрожь. Его потряхивает. Слишком много Мадары на сегодня.       — Сука… — он обреченно выдыхает и наливает себе ещё алкоголя. Ему надо прогуляться и подышать свежим воздухом или его сорвёт. Хашираму он стал ненавидеть ещё больше за то, что свесил на него этого ребёнка, когда ему самому бы помощь не помешала.

***

Мадара приходит на кладбище к своему отцу. Стоит с букетом в руках, сжимает ветви сквозь перчатку. Несмотря на то, что она кожаная, он всё равно ощущает, как шипы колют его ладонь. Могила отца чистая, Какаши с Обито за ней ухаживали, не пропускали сроки. Он проходит прямо к надгробному камню, кладёт цветы и садится на скамейку. Портрет отца смотрит на него пустыми глазами и Мадара выдерживает его взгляд. Впервые. Сколько он помнит себя, он отводил взгляд в сторону, оттого что те намокали. Он не мог справиться со своими эмоциями. Его накрывала огромная волна тоски, которая создавала странное чувство выворачивания суставов наизнанку. Он плакал помногу, а после наступала обида. После победы при взгляде на надгробие отца всегда шла злость. Он не мог простить его за то, что он сделал. Мадара не мог понять по сей день, как такой человек, даже после всего пережитого, принял такое решение. Таджима Учиха. Лучший следователь Бремена, почетный член сообщества и человек, заслуживший столько наград за свой рабочий стаж, в один прекрасный день... Мадара вбегает в дом, он слышит крик ужаса Изуны тем вечером. Он только вернулся с тренировки. Добегает до второго этажа их дома и видит, как его младший брат, упавший на колени, зажимает уши руками, рыдает. Он зовёт Мадару, он кричит.       — Мадара! — Изуна заливается плачем. — Папа! Мадара поднимает свои глаза чуть выше и замирает на одном месте. Он стоит как вкопанный. Смаргивает. Он повторяет это действие и понимает, что его тело сковало приступом паники. Он видит отца… видит отца, сидящего в своём рабочем кресле в кабинете. Изуна резко оборачивается к брату, кричит, подбегает к нему, Мадара ощущает, как брат врезался в его тело — оно потеряло чувствительность. Изуна что-то бормочет ему, но Мадара словно лишился способности слышать. Он будто упал в прорубь — его оглушило. Он видит руку, лежащую на столе — бледную руку отца. Он видит пистолет. Он чувствует, как Изуна вжимается в его кожу своими пальцами. Мадара чувствует в воздухе этот странный запах, осязает. Он слышит музыку — классическую, любимую симфонию отца. Стол заляпан кровью. Зрачки Мадары расширяются, он отступает назад от волны страха. Он ощущает, как ком, странный ком давления подступает к его горлу. Образуется спазм в груди. Изуна трясёт его — он напуган, он сейчас нужен своему младшему брату, но… он не может выдавить из себя ни слова. Потому что взгляд скользит по телу отца выше, и он видит, что его отец… Вышиб себе мозги. Он видит отпечатки крови, куски его мозга на стене и попросту перестаёт дышать. Мадара не мог больше пошевелиться, взгляд так и остался прикован к мёртвому телу. Он стоял неподвижно минут пять, не способный отреагировать никак. А после ощутил, как что-то тёплое, горячее начинает стекать по его щекам. Мадара приоткрывает свои дрожащие губы. И после… Весь дом заполнил его громкий крик. — ПАПА! Сегодня они должны были пойти на футбольный матч все вместе. Он специально вернулся пораньше. Он так ждал этого момента c тех пор, как мать увезли в психиатрическую клинику — им потребовалось полгода, чтобы оправится после этого ужаса и снова начать функционировать как семья. Все наладилось, даже отношения Изуны и отца стали хорошими. Он так ждал этого и…       — Папа, — Изуна бормочет, его трясёт, он смотрит на Мадару, указывая на мёртвое тело. — папа он… я пришёл и он… он умер. Мадара помнит, как его ноги подкосились и он коленями рухнул на пол. Ему стало плохо, голова закружилась, он помнит, как сердце стало стучать так сильно, что в глазах потемнело, после наступила резкая боль в голове и он… Потерял сознание от ужасного импульса, судороги, будто в мозгу что-то лопнуло.       — Почему ты выбрал такой исход… — Мадара закуривает, смотрит на могилу отца. Он никогда ему не ответит больше — он знает, но этим вопросом он не мог не перестать задаваться. — Пап? Он бросил их с Изуной одних. Он не пережил этого горя с матерью и смерти друга? Он не пережил смерти жены друга? Его отец находился в перманентной депрессии? Но никаких симптомов не было, он бы заметил. Отец был трезв, не пил, не принимал наркотики, он ушёл больше в работу, но он всегда обещал быть рядом с ним. Он любил его — Мадара это знал, он был ему как лучший друг и он оставил его так просто в один день. Оставив лишь странную предсмертную записку.       — Почему ты бросил нас? — Мадара выдыхает никотиновый дым, сжимая свой телефон в руке. Тот стоит на беззвучном режиме. — Почему ты предал меня, бросил МЕНЯ? Мадара не помнит, когда перестал чувствовать злость к отцу, видимо, тюрьма искоренила в нём это чувство. Он лишь задавал вопросы в пустоту, смотря на надгробие — он не мог определить свои эмоции, не мог дать им чёткое описание. Он давно не понимал, что он чувствует и чувствует ли вообще. Эмоции его стали примитивными, стали импульсивными, они приходили в его тело и голову наплывами — либо ничего, либо всё и сразу. Он тонул в них, захлебывался и не мог чётко различить. Для него когда-то самой распознаваемой, знакомой и узнаваемой сразу эмоцией стала боль. Только вот боль это не эмоция, это состояние. Боль жила в нём слишком долго и по итогу приспособилась, будто проникла в него как паразит, отложила свои яйца, стала преображаться и расти. Стала существовать в нём и жить своей собственной жизнью. Боль разрасталась, она увеличивалась в размерах, она легализировалась и он даже чётко мог показать её локализацию. Боль ощущалась как давящая пустота, как дыра в его теле через которую сквозит, через которую проникает холод. Холод, который он стал ощущать всё время. Как своё естественное состояние. Как природное, как часть, с которой он родился. Она стала частью его личности и он уже не помнил, какого это — существовать, быть, жить без неё. Иногда, прикрывая глаза, оказываясь где-то глубоко внутри себя, в каком-то месте, больше напоминающем замерзший берег моря, он видел себя сидячим там в одиночестве. Он сидел на берегу ледяного пляжа, смотрел на обледеневшую воду и ощущал себя на странность спокойно и комфортно. Он видел штиль. Ни души, ни звука, покой — он был на своём месте. Он создал в своей голове именно то место, которое идеально подходило и описывало его состояние. Это место было безопасным, он часто уходил в него в самые трудные моменты жизни. Это место появилось в его сознании с момента, когда мать забрали в психиатрическую клинику и он узнал, что она сумасшедшая. Она психически больна и она своими руками убила двоих людей. Людей, с которыми была связана и его жизнь. Вот так вот просто. Иногда Мадаре казалось, что она забрала с собой и отца. Она была виновата в его смерти и за это он ненавидел её ещё больше. Он ненавидит её за одно только существование. Он ненавидел её за то, что она убила мать человека, которого он любил, тем самым проведя толстую черту, преобразовавшеюся в стену между ними до конца. Она с самого начала делала всё возможное, чтобы оставить Мадару полностью одного, сломать и уничтожить, потому что не любила его. Она ненавидела его — Мадара с самого детства знал это, она любила только Изуну. И это было единственное, за что он был ей благодарен. Он оказывался в этом месте из раза в раз, даже сейчас, смотря на могилу отца, оказался здесь. Он не мог уже контролировать этот процесс, вошло в некоторую привычку. Свой собственный защитный механизм. Ему не было жарко. Ему не было холодно. Ему было привычно. Ему было так комфортно там, в этом пространстве, температура в котором давно достигла минус тридцати градусов, что выходить оттуда удавалось с трудом. Вставать давалось с трудом. Он отводил взгляд своих тёмных глаз от ледяного моря нехотя, пока холодный воздух так приятно и нежно обдувал его лицо, и видел всегда одну и ту же картину перед собой.

***

Данзо сидит в своей комнате. Он, прикрыв глаза, вслушивается в музыку в своих больших наушниках. В его комнате горит тусклый свет, он поднимает взгляд и смотрит на фотографию в рамке — та стоит прямо перед ним. За стеклом на него смотрит их с Тобирамой фото. Он сзади обнимает его, нависает и улыбается широко в камеру, прикрыв один глаз. У Тобирамы злобно-раздраженное лицо, точнее, улыбка смущения, взгляд слегка укоризненный, он смотрит в камеру — он так смотрит, потому что не ожидал именно в тот момент снимка, что Данзо набросится на него со спины со смехом, поцелует в висок, прошепчет на ухо:       — Не сердись. Я так сильно тебя люблю. И они после снимка всё-таки сваляться на землю. Данзо нажимает пальцами на клавиши пианино, за которым сидит, и начинает играть композицию, ту самую, которую тренировался играть все эти месяцы. В детстве родители их с Шион отдали в музыкальную школу. Данзо хоть и ненавидел пианино всё детство, по итогу остался благодарным родителям за то, что они отдали его туда — он может играть сейчас. Музыку он любил. И петь любил тоже. Он открывает рот и выдает первые слова. Закрывает глаза и чувствует пальцами клавиши. Lately — Allan Rayman Так не хватает сейчас его Тобирамы, который постоянно сидел рядом и смотрел, как играл Данзо. Оно облокачивался на край кресла и касался своими пальцами его волос так нежно, так медленно, насколько мог быть способен. Он наклоняется всем телом над пианино, поёт во всё горло: I see the world in a red dress, spinning Sucking on a candy, the room is spinning Шион проходит мимо него и улыбается. Ей всегда нравилось слушать, как её брат играет, как погружается в музыку с головой, он будто выпадает из реальности — он прекрасен в этот момент. Его движения такие спокойные, такие плавные — он умиротворён. И сейчас он играет свою любимую композицию. Данзо открывает глаза и… …тянется рукой до стоящего бокала на столе. Тобирама смотрит на него, перенимает своими пальцами... Falling all over myself I didn't say that it's somebody else …клавиши нажимает сильнее. Данзо качается то в одну сторону, то во другую, нажимает на педаль… …своей машины Хаширама. Вжимает её в пол до конца, сворачивает... I haven't been me lately Falling all over myself …с привычной дороги Мадара. I didn't say that it's somebody else I haven't been me lately Изуна на причале зачёркивает маркером фотографии в блокноте. Слушает шум воды с каким-то блаженством, прислушивается и… …Кагами до сих пор сидит в участке, читая старые дела в попытках найти какую-то зацепку, и закусывает губы. Хаширама навалил ему дел и свалил — прекрасно. У Кагами же много времени, у него же нет личной жизни, действительно. I know a monster, a selfish little killer Folks talk about her, no one has seen her Он оборачивается к… …Саске и Итачи стоят позади него и, улыбаясь им, кивает, они сейчас вернутся в дом. Время ужина — они фильм какой-то, вроде, должны посмотреть и... Саске вспоминает мальчика из школы, кажется, Наруто его зовут. Он кривится, что-то у них не заладилось сразу. Вроде и хотелось бы подружиться, а вроде и раздражает одним своим присутствием. Он хотел бы поговорить на эту тему с братом, наедине. С Изуной о таких вещах говорить опасно. Изуна слишком резко реагировал на любых гипотетических друзей Саске, он прижимается к… …губам мужа, Обито с улыбкой на лице отвечает ему. У них был романтический ужин, посуду уберут позже. Какаши прижимает его к себе сильнее, вдыхает запах мужа и ведёт его за руку в спальню. Хотелось сначала просто полежать вместе в тишине и насладиться присутствием друг друга, которого им так сильно не хватает последнее время. О делах и последних событиях они поговорят завтра. Ah, I used to think good got better I put my better face on I feel better, I feel strong Наруто слушает музыку в своих наушниках. Переписывается со старым другом Кибой. Тот рассказывает ему обо всём, что случилось в его старой школе. Он смотрит грустно на фотографии и в который раз нахлынывает чувство одиночества . Ему так сильно хотелось вернуться домой — только больше возвращаться было не к кому. I am the shine, I am the better man I am the songs, I go wherever I want Мито хмурится от того, что её муж не берёт трубку второй час подряд. Он сказал ей пять часов назад, что задержится на работе и вернётся к ночи. Но только вот после отписал, что на работе завал и сегодня он пойдет с коллегами в бар из-за очередного убийства. Ей страшно от того, что люди вокруг стали умирать с приездом младшего брата Хаширамы и странная мысль закрадывается в её голову. Она пытается не сравнивать эти два события, но она знает один секрет, который так или иначе влияет на её паранойю. Тобирама для неё был чем-то непонятным, она знала его только со слов мужа и не могла сформулировать о нём чёткое представление. I am the lips, I am the bottom line I am the pen, I sign wherever I want Орочимару смеётся искренне, читая снова и снова сообщения от своего ученика, и в ожидании чего-то интересного спокойно гладит пса, сидя на диване у себя дома. Он периодически отвечает на приходящие ему сообщения от двух людей и не может перестать умиляться от ситуации. Два его протеже так выросли. Они такие прекрасные. Любимчика выбрать так тяжело. Он задумчиво поднимает взгляд в потолок и вспоминает одну женщину, которую пытается воссоздать в них двоих.       — Милая моя, тебе понравится моё творение. I used to think good got better I put my better face on Конан нервничает от того, что Тобирама не отвечает ей уже которые сутки. Она постоянно пытается понять, как можно его растормошить и сделать более разговорчивым. И постоянно ловит фрустрацию с этого. Её подруга говорит ей отложить в сторону телефон и наконец обратить внимание на вон того мужчину, который смотрит на неё весь вечер в ресторане, и Конан нехотя откладывает телефон в сторону. Тобирама был в сети три дня назад. I feel better, I feel strong I feel better, I feel strong

***

Из чьего-то дневника: Порой так хочется. Так хочется подойти к зеркалу, посмотреть в него, смотреть подолгу, рассматривать отражение и улыбнуться широко. Улыбнуться так широко, держа в руках скальпель. Взять его, подвести к своему горлу, провести один раз, будто присматриваясь к отрезку кожи. Данзо, держа в руке телефон, смотрит на тёмный экран.       — Дорогие пассажиры. С прилётом в город Бремен. Он надевает солнечные очки, хватает ладонью ручку чемодана и, подавляя лёгкое раздражение, направляется в сторону выхода из аэропорта. Он же говорил, что если Тобирама перестанет отвечать на его звонки и сообщения, его реакция долго ждать не заставит. Он, впрочем, так и знал, что это случится. Он поджимает губы.Он прекрасно знал, заранее знал, что в Бремен Тобираме возвращаться нельзя. Этот город проклятый. Он знал, что при его возвращении в этот блядский город Тобираму затянет, его попытаются затянуть те люди, которых он ненавидит больше всего — они угроза, помеха и в планы его не входят. Он заранее уже подготовил себя мысленно к встрече с людьми, которых в своей жизни встречал, которых еще не встретил, но заочно, будучи психотерапевтом Тобирамы, был с ним знаком. Он набирает один номер, слышит гудки. Трубку берут, он говорит первым:       — Ну, привет, я приехал. Знаю, ты ждал моего звонка, — он смотрит вперёд, рассматривает проходящих мимо него пассажиров разных рейсов. — Можешь выделить для меня время? Разговор есть, — подносит пальцы к лицу, рассматривает свои ногти. — Да, важный, — уголок губ дёргается в раздражении. — Ты сам знаешь по поводу чего. Отлично, — ловит такси — в аэропорту много таксистов. — Говори адрес, я еду. Нет, никто не знает, что я прилетел и надеюсь ты будешь держать свой язык за зубами, после всего, что сделал, и никто не узнает об этом. Мы поняли друг друга? — таксист кладёт его чемодан в багажник. Данзо захлопывает за собой дверь машины и выдыхает устало. — Рад, что мы друг друга поняли, Орочимару. Буду у тебя через час.

***

Когда-то так в жизни случается, что ты оказываешься наедине с собой, своими мыслями, эмоциями и желаниями. Остаёшься один и смотришь на них по-новому. Смотришь на себя по-новому. Когда-то так в жизни случается, что не всегда эта встреча проходит приятно. Обычно это начинает случаться намного чаще после чего-то пережитого в жизни, чего-то, знаете, морально тяжёлого. Когда-то так в жизни случается, что моральная боль заставляет тебя всматриваться в своё нутро более внимательно, с большой отдачей пристального надзора. Потому что ты начинаешь ловить себя на странной мысли, будто ты упускаешь что-то. Будто твоя чувствительность к самому себе притупилась, резко заморозилась. Данное осознание вызывает странный дискомфорт, он может переворачиваться, кристаллизоваться в фоновое беспокойство. Любому человеку в силу принадлежности к социуму, в силу потребности в этом убедиться, что с ним всё в порядке. Когда-то так в жизни случается, что ты в один день, сидя наедине с самим собой, внезапно начинаешь осознавать — ты пустой. Когда-то так в жизни случается, ты пытаешься прислушаться к внутренним ощущениям, распознать хотя бы какой-нибудь знакомый импульс эмоционального спектра, ты же раньше где-то отдаленно в своих воспоминаний осознавал, что ты мог чётко обозначить, что ты чувствуешь, почему ты чувствуешь и как это называется. Когда-то так в жизни случается, что ты не подбираешь нужных или правильных слов для описания своих ощущений. Ты стараешься, вкладываешь всю свою психическую энергию, но встречаешься с какой-то странной, огромной, холодной, крепкой стеной между собой и своими чувствами. Когда-то так в жизни случается, что в один день ты перестаёшь понимать свои эмоции. Когда-то так в жизни случается, ты не знаешь, как они называются. Когда-то так в жизни случается, ты не можешь их больше ощутить, разделить, сравнить или распознать. Когда-то так в жизни случается, твоя психика столько лет боролась с негативным стрессом, выживала — ты выживал, привык к этому режиму выжигания, что не придумал никакого способа лучше, чем все свои эмоции попросту выключить, вытеснить и отложить до лучших времён в попытках всех их прожить. Когда-то так в жизни случается, все эмоции начинают жить в твоём теле, расползаться, крошиться, как только что подбитое здание беспилотником, основу которого пошатнуло от удара — разрушило. Ты пытаешь по крупинкам собрать оставшиеся и у тебя больше не получается этого сделать. Не получается понять и осознать, распознать и озвучить ни что ты чувствуешь, ни почему ты это ощущаешь, ни по какой причине на данный момент незнакомая для тебя больше эмоция, не узнанная, не обозначенная правильным словом, законным названием — проявляется в твоём теле. Когда-то так случается, что человек начинает болеть, его психика начинает болеть. И имя этой болезни — алекситимия.

***

And I'm talking to myself at night Because I can′t forget Behind a cigarette And the message coming from my eyes Спокойный вечер был нарушен неожиданным вопросом.       — Можно… я приеду к тебе? Хаширама позвонил после рабочего дня и даже не здороваясь, ведь они и так виделись утром, задал ему этот вопрос. Тобирама молчал, он слушал, что тот скажет дальше. Он растопил камин в гостиной, налил себе вина в бокал, уже второй по счёту, наслаждался созданной атмосферой и так и продолжал смотреть на пылающее, разыгравшиеся пламя напротив него — оно отображалось в глазах. Он делает молча ещё один глоток красного Пино Нуар, слышит встревоженное дыхание на том конце трубки. Он спокоен, собран. Он сдержан — он так сильно отличается от себя когда-то маленького, подросткового, разбитого. И периодически с грустью поджимал губы, в представлении образа себя ребёнком — ему хотелось искренне себя обнять, прижать и никогда больше не отпускать. Хаширама продолжает с придыханием, на заднем фоне слышатся шумы, достаточно громкая музыка, из-за которой стоит особенно остро прислушиваться к словам говорящего.       — Мне дерьмово. Могу я остаться сегодня у тебя с Наруто? Пожалуйста. С Наруто. Тобирама нахмурился, перевёл взгляд в сторону лестницы. До сих пор было так непривычно понимать, что он больше живёт не один и теперь их в доме двое. Он так сильно стремился к одиночеству, хотел сбежать от всех хотя бы тут — разделение пространства с кем-то, кого ты не знаешь совершенно, настигло его и здесь. В городе его детства.       — Приезжай, — Тобирама отвечает коротко. Закуривает. Именно сейчас захотелось закурить. Сигарета начинала медленно тлеть в его пальцах.       — Выпьешь со мной? Мне нужно это сейчас, мне плохо, — голос Хаширамы звучит слегка затянуто, это значит, что он уже выпил достаточно. Он волнуется, ему всегда было сложно спрашивать на что-либо разрешение в своей жизни, Тобирама был первым и последним человеком, с которым по-другому общаться у него возможности не было. Тобирама тянул его на расстоянии вытянутой руки — его личные границы стали нерушимы, непробиваемые. Ты понимаешь в этот момент при общении с ним: или ты будешь играть по его установленным правилам, или игры никакой не будет вообще. Она односторонняя. Когда Хашираме становилось морально тяжело, он часто уходил в алкоголь ещё с подросткового возраста. Привычка осталась с ним и по сей день. Исправлять он её был не намерен — убрать её и останется та его версия — нервная, напряженная, которая, ему не нравилась, которую он старался миру не показывать. От того, что не доверял почти никому. Он не доверял собственной жене, друзьям, коллегам, дети были в вопросе доверия в какой-то середине созданной им самим шкале. Если ты никому не доверяешь в этой жизни, ты всё время ждешь атаки. Ты, будто находясь постоянно наготове, тем самым защищаешь себя. Много страха, много тревоги, много злости запускают данный процесс у каждого человека.       — Выпью, — кивает Тобирама. — Где ты? Ты доберёшься до дома сам или тебе вызвать такси? — он смотрит на часы — учитывая, что уже около двенадцати ночи, его брат мог быть где угодно. Выходить из идиллии домашней атмосферы не хотелось.       — Ты хочешь меня забрать? — по-глупому улыбается Хаширама, прижимая трубку к лицу жадно, близко, он хочет слиться с голосом, прикрывает глаза, голова кружится слегка — он немного перебрал. Какая-то женщина только что тянула его в подсобку, он презрительно отказал ей, сказал — женат.       — Я хочу, чтобы ты доехал в целостности и сохранности до меня, ни с кем не подрался и не вляпался в какое-то дерьмо, — отвечает Тобирама, смотря в тёмное окно, — потому что искать тебя хуй пойми где по всему городу у меня желания нет никакого, — он растирает ладонью глаза, смаргивает. — Если ты сам не в состоянии доехать, я тебя заберу, говори адрес. Данзо звонил по второй линии — Тобирама снова не находил в себе сил и желания ему ответить.       — Я в состоянии доехать сам, не маленький и не в стельку нажратый, — фыркает Хаширама, разочаровавшись от полученного ответа, — буду через полчаса. Наруто спать уложил? — спрашивает с какой-то странной интонацией — то ли со смехом, то ли с издевкой. А может, так просто послышалось. А может, и нет. Не имеет значения, впрочем.       — Он не маленький, он в состоянии принять решение сам, когда ему ложиться спать, — слышится раздражённый ответ. — Жду тебя, — кладёт трубку первым. Тобирама просидел ещё минут десять за делами из участка, изредка посматривал в сторону второго этажа, прислушивался к звукам из спальни подростка, ничего не услышал, и что-то всё-таки спровоцировало его пойти и проведать малого. После лёгкой перепалки вечером они так и не разговаривали больше. Отставил бокал в сторону и поднялся по лестнице. Тишина. Приоткрыл дверь, остановился в пороге и заглянул внутрь. Наруто оказался спящим сидя на кровати в наушниках, держа в руках мангу. Его грудная клетка спокойно поднималась то вверх, то вниз, лампу у кровати он так и не выключил, уснул в домашней одежде. Тобирама постоял ещё с минуту, словил себя на странной мысли, по-доброму, непривычно для себя, усмехнулся, подошел к подростку и, немного помедлив, стал медленно стягивать с него носки, отбросил в сторону. Снял в головы большие наушники, убрал в сторону томик манги, нажал на кнопку паузы на его телефоне. Слегка потянул на себя, Наруто повис на нём — не проснулся, видимо, слишком устал. Положил его на кровать. После достал из шкафа постельное белье, покрывало и подушку — расстелили для него кровать, слегка подталкивая Наруто в сторону — получилось небрежно. Положил его голову на подушку аккуратно, накрыл ноги мягким одеялом. После спустился на кухню, набрал в стакан воды из бутылки и принёс, поставил её у кровати, мало ли, пить захочет ночью. Присел рядом, осмотрел спящего подростка, что-то для себя решил, а после задёрнул шторы и вышел, тихо закрывая за собой дверь. Этот придурок даже к ужину не спустился, не поел ничего, прибывал в какой-то своей непонятной обиде — сам виноват, что остался голодным. Тобирама усмехнулся снова и, одернув себя от этого странного чувства, оказался на первом этаже. Хаширама приехал через десять минут. С порога в радостных выкриках пытался обнять брата, Тобирама никогда не бы приверженец поддержки наигранного или чрезмерно-эмоционального поведения, поэтому тактично отстранился.       — Ты всегда так, — Хаширама пробубнил обиженно, скидывая с себя верхнюю одежду. — Держишь личную дистанцию! — он иронично разводит руками, показывая расстояние между ними. Тобирама пожимает плечами, нет у него ответа на это замечание.       — Меня раздражает твоя дистанция, — резко вскрикивает Хаширама, — сколько уже можно?       — Проходи, — Тобирама разворачивается в сторону зала. — Пить что будешь? Я вещи приготовил тебе на сменку — вот, висят на спинке дивана, пойди душ прими.       — Пить буду то, что принёс с собой, — брат указывает на пакет. — Вино я твоё хлебать не буду, разнесёт.       — Как скажешь. Хаширама словил себя на странной мысли — Тобирама говорит с ним как супруга или супруг. Он послушно взял вещи, не пререкаясь, удалился в ванну. И вторая мысль, на которой он словил себя дальше в мыслительном потоке, он был бы не против, если бы его супругом оказался именно он. Не стоит об этом думать, при алкоголе данные умозаключения становятся на странность слишком навязчивыми.       — Так что случилось? — Тобирама усаживается напротив брата с бокалом вина в руке, допил четвёртый уже. Хаширама выглядит гораздо свежее — мокрые волосы свисали с его плеч.       — Да все путём, — выдавливает из себя натянутую улыбку его брат, примыкая губами к стакану с ромом. Одежда, в которую он был одет, пахла его братом, снова появилось странное ощущение в теле, и резко пришло облегчение. Запах Тобирамы успокаивал всегда, действовал чем-то сроду транквилизатора в лёгкой дозировке.       — Не пизди мне, пожалуйста, — Тобирама поднимает свои брови, в голосе звучит укор. — Я помню утреннее событие, поэтому и спрашиваю. Случилось что-то ещё? Ты весь день был занят, я решил тебя не дёргать. Хаширама раздраженно выдохнул. Он задумался над вопросом. Сложно было ответить точно, что же случилось. По факту и ничего, и всё сразу. Он осознал, что смерти его коллег стали случаться максимально быстро по неконтролируемым обстоятельствам, и самым тревожным для него был тот факт, что он не мог понять, от кого они идут. Если говорить честно и признаться самому себе, а он признался и побледнел разом, оба человека были из списка его помощников, создавшие определенные скелеты в шкафу, о которых знали лишь он и все, кто был к этому причастен. И знал об этом ещё один человек. Says «Leave it alone» Don′t want to hear about it Every single one's got a story to tell Everyone knows about it Хаширама выпивает ром молча, образ этого человека встаёт перед глазами. Мадара Учиха. Он может списывать всё на странные обстоятельства, на кого угодно, но именно почему-то его имя и образ встал перед глазами чёткой и яркой картиной. У Мадары были все причины начать убирать каждого виновного в своём заключении, и, учитывая его опыт в армии и тюрьме, он мог это сделать. Делать. Самым тревожным фактором в этой ситуации было то, что Хаширама понятия не имел, где он. Он не верил по сей день, что тот умер в тюрьме, как и было заказано. Ему показали все подтверждения данного факта, но он словно всегда был на какой-то паранойи из-за этого человека. Иногда ему казалось, что он сошёл с ума. Он в глубине души боялся его, поэтому так усердно отделял как можно дальше от себя. У Мадары была определённая наследственность и он прекрасно знал, на что такие люди могут быть способны, даже если и не осознают ещё этого. Он встречал таких заключенных и, в отличии от интереса его младшего брата, испытывал к ним естественный, человеческий инстинкт самосохранения. Когда он вспоминал Изуну, страшно становилось вдвойне. Слава богу, хотя бы младший из братьев давно был на том свете, иначе Хаширама признавался к своему страху, он бы попросту до сегодняшнего дня не дожил. Ни он, ни Тобирама, ни его семья. From the Queen of England to the (Hounds of Hell) And if I catch it coming back my way I′m gonna serve it to you And that ain't what you want to hear Внутренний инстинкт самосохранения стал сигналить весьма отчётливо — пора сваливать из страны хотя бы на время, но чувство превосходства и желание выходить победителем создавали настоящий внутренний конфликт. Он не будет бежать из своего родного города ни от кого. Если надо будет, он спустит курок сам, главное не просрать момент. Он переводит взгляд на своего брата и в очередной раз раздражается на то, что Тобираму нельзя просто вырубить, связать и увезти куда-то на другой континент, где они могли бы прожить остаток жизни в спокойствии и безопасности, чего ему очень хотелось. Он бы забрал и детей — жена была бы там уже лишней, жена была больше приложением и показателем социального статуса, правильности, престижа.       — Я устал, — только и смог выдавить он из себя, выпив второй стакан залпом. — Я выдохся и мне нужна твоя поддержка. Я никогда её почти не прошу, — ему в прямом смысле сложно из себя выдавить это — он привык всегда быть сильным в глазах брата, легкомысленным и всё контролирующим человеком, у которого всё на мази, — но мне она нужна, — он ставит стакан на стол, хмурится.       — Ты можешь довериться мне, — Тобирама открывает вторую бутылку. — Я тебя выслушаю, всё равно спать ещё не ложимся, расслабься ты уже наконец. Мне твоя маска брутальности и большого папочки нахуй не сдалась — я не твоя жена и не твой ребёнок. Вырубай уже это вот всё, — он пальцем сделал какую-то окружность на теле брата и фыркнул. — Малой спит, подслушивать не будет. Хаширама хохотнул. Тобирама был психологом до мозга костей. Внезапно увидел, как звонит телефон брата на столе, вибрирует. Обратил внимание на имя — Данзо. Уголок губы дрогнул от скрываемого раздражения. И неожиданно для себя ощущает, как Тобирама подвигается к нему, раскрывает свои руки в стороны и говорит короткое:       — Иди сюда. Хаширама сморгнул, сначала напрягся, после увидел спокойное выражение лица брата и, поджав свои губы, сдержав дрожь нижней, примкнул в объятия. Тобирама прижал его к своей груди, обнял. Хаширама с выдохом уткнулся в его грудь, ощутил, как брат спокойно гладит его по мокрым волосам.       — Всё в порядке, я понимаю, — Тобирама говорит тихо, — что значит устать. В объятиях было тепло, приятно и успокаивающе. Он обнял его своими руками в ответ. Тобирама даже улыбнулся и неожиданно для них обоих поцеловал его в макушку. Хаширама что-то пробормотал на это, Тобирама не расслышал, а после поднял взгляд на него и пристально посмотрел. Тобирама смотрел в упор и резко Хаширама поддался вперёд, вжав Тобираму в стену у дивана и поцеловал. Застонал, сквозь резкую судорогу в теле, вжался в него сильнее и схватил его тело руками, лишь бы удержать. Тобирама застыл, не ответил, Хаширама не открывал глаза, он лишь с огорчением отстранился и повисло молчание. Тобирама не изменился в лице, не закричал, не отпихнул — застыл с каким-то на удивление странным… спокойным выражением лица, смотрел на покрасневшего брата, в то время как сам напоминал замороженную статую.       — П…прости, — Хаширама выдавил из себя хриплое, — это, наверное, алкоголь так подействовал. Прости… — он отпивает снова из стакана и даже не может перевести на него взгляд. Он лишь поджал губы сильнее от того, что понял — у него встал, и скорее всего это заметил не только он. И скрыть это ну невозможно никак. Тобирама молчал, он наклонил голову резко вбок, глаза его блестели, он облизал губы. Тень его от чего-то колыхалась на полу, тень Хаширамы у двери замерла вместе с ним.       — Я пойду, наверное, — он прокашлялся. И не успел ничего сказать больше, как ощутил сильный рывок — Тобирама схватил его локоть грубо и сильно, до синяка, приблизился ближе, сжал его шею руками. Хаширама ахнул, даже словил испуг от какого-то слишком спокойного при этом взгляда Тобирамы, какого-то холодного, и растерялся окончательно, когда Тобирама… Поцеловал его сам. Он поцеловал его настойчиво, без какой-либо нежности — грубо, властно, требовательно и жадно. Хаширама успевает от сильного испуга и замешательства оттолкнуть от себя брата, чтобы вдохнуть воздух — Тобирама выбил из него весь кислород. Пульс подскочил, он начал задыхаться, с полным ужасом и неверием посмотрел в глаза Сенджу-младшего напротив. Что происходит? А Тобирама, облизав свои губы, смотрел на него в упор исподлобья. Он смотрел на него без улыбки, губы были поджаты, лицо раскраснелось. Его глаза блестели, казались абсолютно алого цвета. У Хаширамы перехватило дыхание от этого вида — его брат не говорил ни слова, он будто покорно ждал его вердикта. Что, мать его, происходит? Хаширама отчаянно пытался найти ответ, уцепиться за соломинку здравого смысла в действиях брата, но чем больше смотрел в его глаза, тем больше терялся в его взгляде. Это точно его брат? Хаширама сглотнул. Предательски задрожали пальцы, он оттянул футболку, покраснел. Перед ним точно сидит Тобирама? Тобирама, который только и делал, что… Тогда…       — Не трогай меня! — он выгибается в крике, он плачет, он пытается отпихнуть его, скинуть с себя, но у него не получается, ужас начинает медленно сдавливать глотку. Его сейчас стошнит. Он задыхается от страха. Ему ужасно страшно. Он брыкается, пытается ударить его, резкое движение руки — вбивает его кисть в стену, и Тобирама вскрикивает от сильной боли, он вывихнул руку.       — Не дёргайся! Ты причиняешь себе же вред! Я просто…— Хаширама рычит в агонии злобы, он пытается не причинить вреда и боли, он пытается дать всю свою любовь ему, пытается показать, как сильно он любит его, он раздражается и злится сильнее.       — Слезь с меня! Пожалуйста! — сквозь всхлипы и слёзы Тобирама бормочет, он умоляет его, он не может контролировать своё тело больше, оно обмякло, это состояние вызвало ещё сильнее панику — он слабеет, ему страшно. — Пожалуйста! Брат! Ты не в себе! — он не успевает закричать снова — его рот заткнули грубым поцелуем. Проблема в том, что он как раз-таки в себе. В полном совладении и осознанности с самим собой и своими желаниями. Ужин по пищеводу подошел к глотке. Он дрожит. Он весь взмок. Хаширама поддался порыву, навалился на него сверху, целуя, и чувствует ответную реакцию. Он застонал, вжался в него своим телом и ощутил, как его член стоит. Целовал жадно, пытаясь продлить эйфорию — не важно алкоголь ли так сильно ударил Тобираме в голову, хотя бы так он снова сможет его целовать. Он прикрывает глаза, опускается губами на шею брата, прокусывает кожу с остервенением. От Тобирамы так всегда приятно пахло, этот запах был необходим, желанен и любим. Тобирама широко улыбается, внезапно стягивает с себя футболку, смотря на брата в упор, сжимает его ягодицу грубо, Хаширама рефлекторно остановился и отстранился. Страх, он ощутил странный страх, который сковал его. И он… Замер. But that′s what I'll do And the feeling coming from my bones Он почувствовал себя так впервые.       — Ты что… — глухой смешок, Тобирама запустил пальцы в свои волосы, оттянул назад со лба и хмыкнул, — …пересрал? — он намеренно приближается к нему, касается пальцами лица брата. — Жена отругает? — снова едкий вопрос. — Если узнает, что ты би? — он с усмешкой наклоняет голову в бок, закусывает свои губы и гладит брата большим пальцем по его нижней губе, лёжа под ним. — Или ты боишься, что она узнает, что ты… — он резко перемещает свою ладонь на его брюки, властно сжимает вставший член и как бы взглядом указывает на него, — на самом деле гей? Член-то у тебя встал только от поцелуя уже, чувствуешь? — он сжимает его сильнее, смотря прямо в глаза брату. — Ты хочешь меня, хорош комедию ломать. Хаширама почувствовал себя так, будто он мышь, которую загнали в мышеловку. Слова ударили сильнее холостой пощёчины. Хаширама покрылся испариной. Надо открыть ёбанное окно.       — Или… у тебя после меня никого больше не было, Хаширама? — Тобирама смеряет его злым взглядом. — Или были? Отвечай! Он… помнит? Хаширама в ужасе уставился на брата. Тот улыбается всё так же слегка, даже безумно. Он всё помнит. Он помнит всё? Или только больницу? Губы дрожали. Он помнит вообще всё и Мадару в том числе? Хаширама взбесился сильнее. Но его резко вернули из фантазий и внутреннего диалога в реальность.       — Я задаю вопросы — ты отвечаешь! — Тобирама сжимает член сильнее, произносит чётко, холодно, Хаширама вскрикнул от боли. — Я жду! — он выдыхает. — Был у тебя мужчина после меня или нет? — взгляд Тобирамы холоден, он не нежен, не понимающий, он требователен и настойчив.       — Нет, никогда, — Хаширама сглатывает, он чувствует себя ужасно, стыдно, неприятно, противно. — Только ты и всегда был ты — я всегда хотел только… — голос садится, отдает хрипотцой, он проклинает себя за своё отклонение и помешательство, которое таилось и таится в нём столько лет в самых глубоких отраслях и потёмках души, — т…тебя. Я всегда любил только тебя и это моя самая главная в жизни проблема. Я всегда хотел от тебя семью и детей — я урод, я знаю это, но я не могу противиться этому. Мне не помог ни один врач, ни терапевт, ни расстояние.       — Хороший мальчик, — Тобирама удовлетворенно кивает, — я рад, что ты остался верен мне. Получи награду. Это не его брат… Это не Тобирама — и плевать. Тень Тобирамы на его лице улыбается широко, ликующе, она расползается по всему его телу, пока вторая его природная тень растекается по всему полу чёрнотой и он тонет в ней осознанно и не медлит в этом процессе. Заморозка синим пламенем растапливается. Выпускает всю черноту изнутри, скопившуюся и требующую выхода, весь садизм, всю аморальность, приобретенную годами насилия и разрушения его как личности чужими руками. И он никогда не простит их всех за то, что создали в нём ту вторую грань. Разрушающую грань, замораживающую, садистскую и такую прекрасную в своём собственном тихом безумии. Make the sweat drip out of every pore And I'm bleeding, and I′m bleeding, and I′m bleeding Right before the Lord Тобирама давно ощущал этот мороз изнутри, ледяное пространство, дотронувшись до которого ладонью обжигаешься, холод оставляет настоящий ожог. Он каждый раз, когда закрывал глаза, оказывался в совершенно ледяном пространстве где-то у моря. Он сидел там на берегу, истине-белый снегопад шёл не прекращаясь там круглые сутки. Он смотрел спокойно на замороженное море и улыбался. Ему не было холодно, не было тепло или жарко — ему было комфортно. Он смотрел на свои пальцы и понимал, что всё, к чему он прикасался, он уже не намеренно превращал в кусок льда — он сам им стал и никак не мог вспомнить, когда именно. Когда он встретил впервые эту часть, напрочь отмерзшую. Но он принял её и сделал частью себя. Мадара, смотри, я делаю это для нас. Ты смотришь? Тобирама улыбается шире. Ты видишь? Ты должен смотреть на всё, что ты со мной сделал, что ВЫ сделали со мной. Хаширама резко подаётся вперед, целует настойчиво и властно в ответ, Тобирама улыбается сквозь поцелуй, резко запускает свои пальцы в волосы брата, сжимает загривок и тянет назад. Хаширама выгибается со стоном. Волна звериного возбуждения расползлась от макушки по спине. Я возьму твой образ. Тобирама прикрывает свои глаза и, открывая, видит перед собой лицо любимого человека — Мадара смотрит на него глазами его брата. Я использую твой образ, чтобы меня не вырвало сейчас, пока я буду нежен. Тобирама сжимает длинные волосы брата, как сжимал когда-то волосы Мадары. И я даже буду нежен с тобой. Я хочу тебя. Я хочу тебя всегда — я так сильно хочу тебя по сей ёбаный день. И я хочу сделать на этот раз, знаешь, что? Тобирама стягивает майку с брата, проводит своими ладонями по сильной спине Хаширамы, впиваясь ногтями в кожу и раздирая её. А потом я отпущу твой образ, когда стану груб, потому что мне хотелось этого меньше всего — выебать тебя таким образом. Можешь не смотреть.             — Раком становись, — Тобирама приказывает. Хаширама забыл как дышать. Он не мог поверить в услышанное. — Ч…что?       — Раком становись, упирайся руками о подлокотник, — Тобирама спокойно снимает с себя одежду, остаётся абсолютно нагим, стоя перед ним. — Мы не в прошлом, мы в настоящем и сейчас трахать буду тебя только я. Надо же тебе понять, что значит настоящий секс. Смазка есть? Хаширама заробел. Мотнул головой отрицательно.       — Значит, используем масло, — спокойно отвечает Тобирама. Идёт в сторону кухни, открывает шкафчик и достаёт пузырёк. Возвращается. — Или ты против? — поднимает одну бровь вверх. Ты пересрал, Хаширама? Или ты до конца пойдёшь? Ну давай же. Ты ещё можешь отказаться и сбежать — я же не насилую людей. Это твоя, мать его, привилегия.       — Нет, — Хаширама выдавил из себя эти слова с трудом. — Я просто никогда не…       — Всё бывает в первый раз, — Тобирама усмехается, — особенно, когда мы этого ожидаем меньше всего. Будет больно. Слова снова резанули слух. Хаширама покрылся мурашками, те прошлись вдоль спины, и не успел толком выдохнуть от странного и дискомфортного ощущения пальцев в его заднем проходе, как успел только открыть рот и громко закричать от адской боли. Он сжал до боли в костяшках спинку дивана, уткнувшись в него ртом, лишь бы сдержать этот блядский крик боли — он не может сейчас так просто сбежать и сломаться. Слёзы подступили к глазам. Тобирама сзади схватил его за горло, напрочь лишая возможности скрыть гримасу агонии в ткани дивана. Он улыбался, наслаждался, упивался и выгнул его в спине нажатием ладони, совершенно без какой-либо подготовки и прелюдии сразу вошёл на всю длину, грубо и резко, и после вышел. И снова вошёл, сжимая пальцами рот брата, чтобы тот не раздражал своим криком — ему было хорошо. Трахал быстро, больно, намеренно глубоко, ощущая дрожь всего тела Хаширамы в свои руках.       — Тобирама! — Хаширама пытается мотнуть головой, пытается докричаться до него, — мне… боль… — снова выбило кислород из грудной клетки. Больно? Тобирама резко останавливается, будто услышал его, будто ему стало жаль от своего порыва. Выходит, грубо хватает за волосы, наматывая их на кулак, переворачивает брата на спину, помогая рукой, и ловит взгляд боли в его глазах. Смотрит на него с виной. Хаширама прокусил себе губы и тяжело дышит. Он касается его губ со странной нежностью, утыкается своим лбом в его мокрый. Хашираму потряхивает — его тоже. Я знаю. Он не может сдержать широкой улыбки, не может сдержать искреннего счастья, сжимает его бедро до синяка, подминая под себя, закидывая его щиколотку себе на плечо, смотря пристально. Хаширама сглатывает. Я знаю, что тебе больно. Он в последний раз целует его нежно настолько, насколько способен, будто создавая образ извинения. Улыбается через поцелуй. Я хочу, чтобы тебе было больно настолько, чтобы ты, сука, выл. И резко входит снова, и снова, и снова, вжимая ладонью лицо брата сбоку в диван, напрочь игнорируя его вскрики и попытки поменять угол. Хаширама его не отдёргивает — больной урод, он же упрямый, он будет терпеть до конца, лишь бы не сломаться. А он… Тобирама останавливается резко, закусывает его кожу в плече, прокусывает её, покрывает засосами шею, намеренно оставляет глубокие отметины, которые невозможно будет скрыть, которые будут клеймом, которым клеймили и его когда-то. А он и не собирался ломать его сразу, нет. Он будет ломать его долго. С наслаждением и азартом, делая ставки, насколько того хватит в этом процессе. Задевает простату намеренно грубо. Хаширама вскрикивает. Они разбудят пацана точно. Брат цепляется за его спину и оставляет кровавые полосы — это ничего, Тобирама любил боль. Ему пришлось её полюбить когда-то и сделать своим фетишем.       — Прекрати! — Хаширама шепчет. Он извивается от странных ощущений. Смотрит только в его глаза, это хорошо — он не должен отводить взгляда. — Тоби, — он снова вскрикивает от сильного и грубого толчка. — Я сейчас… Пожа… Тобирама затыкает его рот своим, целует в засос, сжимая его шею пальцами, входит снова и снова, с шлепками, мокрыми, влажные от пота тела создают такой звук, когда ты занимаешься сексом на уровне животного инстинкта.       — Я люблю тебя… я… мне… — слёзы скатились с глаз Хаширамы и он пытается что-то ему сказать. — Тобирама… — глухой выдох, всхлип. Тянется к нему ладонью, Сенджу-младший резким движением головы отстраняется от его руки. — Я хочу до тебя дотронуться. Тобирама прижимает его к себе, грубо тянет, сам облокачивается на спину и входит в него быстро, сжимая его тело в своих руках, рычит, слышит шлепки, стоны и ощущает, как нечто горячее стало растекаться внутри Хаширамы — сперма вперемешку с кровью. Она стала стекать по Хашираме вниз — он кончил уже, Тобирама кончит не скоро. Кончит не от удовольствия самого секса, а от его обстоятельств. Хашираму трясёт от оргазма и боли — он его порвал. Кровь. Он только сейчас заметил помутненным взглядом кровь — она везде на его ногах, на диване и бёдрах.       — Кончил? — Тобирама хмыкает, выходит, хочется оттереться от всего спиртовыми салфетками, но сдерживает свой порыв отвращения. Теперь он разваливается на диване вальяжно, смотря на свой стоячий член пустым взглядом, пока Хаширама отпивает из стакана — пересушило горло. — Сделай так, чтобы кончил Я, — он сам перенимает бутылку в руки, жадно отпивает пару глотков и сглатывает. Ставит широко ступни на полу. Хаширама мнётся, не показывает виду и, покорно наклонившись, накрывает его член своими губами. Тобирама откидывает голову на спинку дивана, закрывает глаза и прислушивается к быстрому биению сердца, подскочило давление от такой интенсивности. Он больше не смотрит на него — ему нет надобности. Он лишь с закрытыми глазами пытается представить как... Одна рука сжала волосы Хаширамы — мокрые, спутанные, длинные. ...как Мадара делает ему сейчас минет, и чувство трепета от его губ растекается некой судорогой внутри его живота. Он прислушивается к своим ощущениям, присматривается к образу любимого человека — он все остальные лица убрал из своего сознания. Мадара снова вернулся в его мирок и снова застрял там. Тобирама с выдохом усталости и обречённости перемещает свою ладонь на макушку брата и резким движением провоцирует делать его глубокий минет, сам поднимая таз до такой степени, чтобы кончить быстрее. И он кончает. А после отпускает брата, встаёт и уходит в душ. Хаширама пошёл следом только после него, а когда вернулся, молча хотел просто лечь рядом на разложенный диван, обнять его и наконец-то сказать всё, что хотелось. Тобирама снова молчал, снова казался статуей, смотря в окно в абсолютной темноте.       — Я всегда хотел, чтоб ты… — он лежит с ним в халате, смотрит на его профиль, — чтобы мы с тобой были вместе вот так и… я каждый раз, глядя на тебя, хочу тебя, и мне не важно, как. Тобирама молчал. Хаширама сглатывает.       — Я хочу, чтобы мы… чтобы ты любил меня и, если ты хочешь, я буду… я знаю, что это неправильно — мы братья, но больше всего на свете я хотел быть с тобой. Прости меня за всё, если ты помнишь… я не хотел, чтобы ты… — он пытается подобрать нужные слова, — чтобы ты тогда меня отталкивал, я просто… Я просто не знал, как иначе тобой обладать. Ты же был моим и не хотел этого признавать и каждый раз я тебя терял, когда ты встретил этого урода. Он забрал у меня то, что было моим изначально. Тобирама его, кажется, игнорирует или не слышит.       — Я люблю тебя. Я всегда тебя любил и я… — он через боль кривится, — я могу бросить жену, ты только скажи, — он касается его своими губами. Целует его, прижимается. — Я разведусь, если ты скажешь мне да. Брось своего Данзо, пожалуйста, я сделаю всё, чтобы мы были счастливы, раз ты наконец-то… — Хаширама упирается своими руками в диван, нависает сверху, — наконец-то меня захотел. Я был счастлив сегодня, — Хаширама улыбается немного глупо и смущенно. — Я хотел, чтобы ты был у меня первым, как и я у… — Хаширама улыбается широко и счастливо, — как и я у тебя. Тобирама наконец перевёл на него взгляд. Медленно. Он лежал полностью нагой. Он молчит, касается пальцами волос брата, заправляет за ухо, смотря на него внимательно — Хаширама смутился. Он не смущался никогда. Его брат стал другим, он не против. Ему не важно. Ему приятно, что Тобирама позволяет к себе касаться и касается его в ответ.       — Знаешь, Хаширама, — Тобирама говорит чётко, не громко и не тихо, наклоняясь ближе к лицу, закусывает его нижнюю губу, вызывая снова прилив возбуждения по телу, а после отстраняется и, смотря ему в глаза, выговаривает каждое слово сухо, отчего у собеседника в груди всё сжимается в ком, — от тебя запах стоит, знаешь, такой специфический, — губы выгибаются в кривую усмешку, и он, проводя своими тонкими пальцами по его волосам почти с нежностью, с холодом в глазах добавляет, — гнилью несёт. Хаширама замер. Он не ослышался? Тобирама широко улыбался, после отпихнул его. Теперь Хаширама с ужасом не понимает. Он встал, взял бутылку воды со столика и молча пошёл в сторону лестницы на второй этаж.       — Доброй ночи. …не понимает две вещи: 1) Кто это? И задается вопросом снова: 2) Его ли это брат на самом деле?

All the words are gonna bleed from me.

And I will sing no more

And the stains coming from my blood

Tell me «Go back home»