Одинцовы

Март 1829 года. Имение графа Одинцова. Сам граф с дочерью Соней, оба в трауре, тихо сумерничают в его кабинете. - Расскажи мне о ее последних днях, - просит отец. - Я выехала к ней в декабре, после ее письма, лишь только установилась зимняя санная дорога, - начинает она свой рассказ, - Застала я Катюшу уже больной, прикованной к постели. Болезнь, не разгаданная врачами, стала прогрессировать у нее также быстро, как и у нашей маменьки. Их семейный доктор Иоганн Бор давал ей какие-то порошки и капли, из-за чего она часто спала и не испытывала сильных болей. Ум ее оставался ясным. По ее просьбе мне удалось найти батюшку в Нижних Лужицах, в поселении сорбов недалеко от Дрездена, он приехал напутствовать Катюшу перед смертью и окрестить девочку. Барон не проявлял к этому никакого интереса, и в комнате больной почти не появлялся, ссылаясь на обилие работы на фабрике. По правде сказать, его дела пошли в гору, мануфактура процветает. Мне думается, не без участия Катиного капитала. Она просила непременно забрать мамины украшения, спрятанные ею от мужа, и сохранить их для дочери. Катюша опасалась (и не без основания), что барон женится во второй раз и Лизонька будет им не нужна, потому слёзно просила меня взять ее на воспитание. Я дала обещание, - о том, что она видела в кабинете барона портрет молоденькой белокурой музыкантши фройляйн Фридерике - его новой пассии, Софья умолчала, дабы ещё больше не расстраивать отца, - Перед самой смертью она просила прощения и молитв о своем упокоении. Похоронили ее на старом Лейпцигском кладбище, в той части, где хоронят эмигрантов, в основном из России. Покоиться в фамильном склепе Розенталей она не желала. После похорон я имела серьезный разговор с бароном относительно Лизоньки. На удивление он легко отказался от прав на нее. Это ускорило дело. Мы стали собираться домой. Дорога, как ты знаешь, хоть была долгой и утомительной, завершилась благополучно. Милостью Божьей ребенок не простудился и его не растрясло в дороге. В это время послышался весёлый смех, визжание и топот детских ножек - нянька в шутку гналась за полуторагодовалой девочкой. Слуги в это время готовились подавать в столовой постный ужин, зажигали свечи. Старый граф поднялся, отряхнув мрачные мысли, сверил свои часы с часами в гостиной и с улыбкой направился к внучке. Вечером того же дня Софья написала мужу в письме: "Здесь в имении мы счастливы и покойны. Отец уже не так скорбит о Кате, глядя на ее ребенка. Мне придется задержаться в усадьбе до Пасхи. По весне здесь распутица, ты знаешь. Но как только установится теплая сухая погода, приезжай проведать нас. Скучаю по тебе, милый друг." Отложив перо, задумалась о нем. Граф Павел Григорьевич Шувалов был старше жены на целых восемнадцать лет. Он был вдовцом, первая жена умерла в родах, ребенка тоже не удалось спасти. С Соней Одинцовой его познакомили на званом вечере в Петербурге. Она прекрасно исполняла романсы и акомпаниировала себе на фортепиано. Это было спустя два года после его траура. Павел влюбился в нее с первого взгляда, но ухаживать при всех боялся, вдруг отвергнет. Ведь она - юная девушка, а он - зрелый мужчина. Однако граф все же решился написать ей письмо и к своей радости обнаружил в Софье ответное чувство. Они ещё несколько раз виделись на балах и банкетах, а потом объявили о помолвке. Павел был недурен собой - кудряв, светловолос, роста немного выше среднего, крепок, плечист, осанист, щеголеват, одевался всегда по последней моде, ухожен, очень следил за собой. С возрастом правда его кудри поседели и поредели, однако лоск и щегольство остались. Хоть он души не чаял в своей молодой жене, а все же иногда флиртовал с молодыми дамами, много шутил, острил, был душой компании, любил привлечь всеобщее внимание, вызвать смех каким-то свежим анекдотом. Соня не всегда понимала его шутки, некоторые ей и вовсе казались не смешными, а скорее пошлыми или даже кощунственными. Из-за этого у молодых порой случались размолвки. Но несмотря на его флирт с дамами, она не могла заподозрить мужа в изменах. Он всё-таки был верен ей. И вот парадокс - граф был вдобавок очень ревнив. Он обязательно замечал, что тот или иной господин позволяет себе любезничать с его женой, слишком близко находится возле нее, делает какие-то намеки. В таких случаях Павел Григорьевич всегда вмешивался, прерывал эту милую беседу каким-то едким замечанием и взглядом готов был испепелить наглеца, а дома устраивал сцены ревности супруге, которые однако скоро заканчивались слезами, раскаянием и примирением. Соня уже достаточно хорошо изучила характер мужа чтобы опасаться его ревности даже в отношении к ребенку. Он может не принять Лизоньку. А ведь Катя завещала воспитать ее как родную дочь! Как тут быть? Терпение и такт. Все нужно делать осторожно. Нельзя сразу объявить ему о том, что племянница будет у них жить всегда. Какое-то время им нужно пожить в имении, постепенно приучить Павла к мысли, что девочка нуждается в ней, что Никита Петрович стареет и справиться ему с внучкой будет все сложнее. А кто обиходит сироту лучше, чем родная тетка, она же вдобавок и крестная мать? Но что будет, когда у них родятся свои дети? Не станет ли Лиза лишней, ненужной? Она и этого опасалась. Однако предпочитала пока не думать об этом. Время покажет. Надо признать, Павел Григорьевич не любил гостить у тестя в имении. Скука! Охоты хозяин не заводил, псов и скаковых лошадей не держал, карточных игр и курения не одобрял, музыкальных вечеров не устраивал и вообще общество у себя никогда не собирал. Одно слово - бирюк. Да к тому же набожен чрезмерно, только и знает дорогу - в храм да в монастырь. В среду, пятницу и понедельник одна постная пища. Граф Шувалов не понимал такой жизни. Он знал, что тесть щедро жертвует на обитель - ктитор, отстроил каменный собор, отстаивает долгие монастырские службы - и считал все это фанатизмом. У Павла много земель в Таврической губернии были заняты виноградниками, устроены винокурни, и потому он уговорил супругу перебраться на все лето на дачу. Та отказалась ехать без Лизоньки, которая к тому времени стала называть ее мамой -это было первое слово ребенка обращённое к ней. На даче был только что окончен ремонт, граф ждал одобрения жены. Но она не могла похвалить его решение написать в каждой комнате античные сцены: полунагих нимф, Пана, Аполлона, амуров, нагую Венеру. - К чему все это? - сердилась она, - целый языческий пантеон в нашем доме, прямо капище какое-то! Тот удивлялся: - Да ведь это принято, душа моя! В любом салоне и в любом приличном доме так, разве ты не знаешь? - Не знаю и знать не желаю, - продолжала гневаться та, - и как ребенка воспитывать в такой обстановке? Нет, как хочешь, а мы с Лизой поживем во флигеле. Тут уж и он вспылил: - Ну, как знаешь! А только все это ханжество у тебя от отца! Напиталась, понимаешь, средневековым духом в затхлой постнической среде.. Соня подошла к нему близко, взглянула прямо в глаза и тихо спросила: - Что с тобой, Павлуша? Ты раньше таким не был. Зачем ты оскорбляешь моего отца? Что он тебе сделал плохого? - Граф отвёл глаза в сторону. - Да, ты не похож на него. Но я же с тобой живу, терплю, и ты меня терпи уж пожалуйста! На другой день Павел Григорьевич все же пригласил мастеров замазать картины и побелить стены, без затей, чтоб просто были белыми. Прошло пять лет. Весной 1834 года семейство Шуваловых сидело за утренним чаем в розовой нарядной столовой своего петербургского дома. Был Светлый понедельник, отовсюду доносился перезвон колоколов, солнышко ярко светило в окна. На столе стоял начатый кулич и творожная пасха с выдавленными пасочницей буковками "Х.В." Чай пили Софья Никитична и Лиза, а Павел Григорьевич, заспанный и в шлафроке, пил кофе. Девочка смотрела, как солнце отражается на серебряном кофейнике, слепит прямо, выбирала изюм из кулича и сидела тихонько, дядюшку она побаивалась. Он деловито намазывал сдобный калач сливочным маслом и икрой - обычный его завтрак во все дни, и рассеяно пробегал глазами заметки свежих газет, изредка зачитывая что-то вслух. Будучи заядлым театралом, он сейчас просматривал еще буклеты и програмки театров. - На следующей неделе в Мариинском дают "Севильского цирюльника", пойдем? - спросил он у жены, та молча кивнула. Тогда граф обратился вдруг к ее племяннице притворно-ласково: - Ты покушала, дитя мое? Вот и хорошо! Иди погуляй, мне с твоей тётушкой поговорить надо. - Девочка тут же поднялась, вежливо поклонилась, как ее учили, и вышла. Павел не любил ее, называл про себя "рыжим немецким отродьем", ревновал жену к ней - уж слишком много времени та проводила с ней, особенно в болезни. Сплавить сироту куда-нибудь было его намерением. С этого он и начал: - Нужно подыскивать пансион для Лизы. - Помилуй, она же ещё мала! - удивилась Софья, - И к тому же, разве мы не можем обеспечить ей хорошее домашнее образование, выписать учителей? - Она должна приучаться к самостоятельности, - нетерпеливо заявил супруг. - Нас с сестрой родители никуда не отдавали, - обиженно проговорила графиня, - мы жили привольно, в имении и все же учились! - Но тебе ведь надо лечиться, - Павел стал уже выходить из себя, - ты разве забыла, что доктора назначают тебе грязелечение? Софья тяжело вздохнула. Да, она помнила об этом. Разве можно о таком забыть? Доктор и в прошлом году посылал ее на курорт, на грязи. Но толку в этом лечении не было, детей у них по-прежнему нет как нет. Теперь муж будет корить ее ещё и бесплодием. Тут ей пришло в голову не спорить, а согласиться и поступить по своему. Пусть он думает, что жена на курорте, а она тем временем поедет в Курскую губернию к известному старцу - молитвеннику: спросить совета для дальнейшей жизни и взять благословение для себя и для Лизы. Однако оставить девочку на попечении нелюбящего дядюшки было бы преступлением, он чего доброго пристроит ее куда-нибудь за это время. Потому решено было Лизоньку отвезти в имение к отцу, а потом и самой погостить там немного, не спешить назад в город. Что и было исполнено. Только вот из поездки Софья вернулась несколько изменившейся, более сосредоточенной и серьезной. Она переосмыслила все. Светская жизнь стала еще сильнее тяготить ее. Кругом эти лицемерие, человекоугодие, чинопочитание с одной стороны и гордость, чванливость, тщеславие - с другой, злорадные пересуды, любопытство, интриги - все, с чем нужно бороться в свете поощряется и приветствуется. О лукавый век! А супруг напротив, только и жил казалось ради развлечений. Он раздражался на Соню, когда та делала ему какое либо замечание дома, но ещё больше при людях. Потому она решительно не вникала в его поведение, хоть оно изо дня в день все ухудшалось. Павел становился вздорным и капризным, настоятельно требовал отдать Лизу в пансион, грозил, что бросит жену и уйдет к другой женщине, легкомысленной и веселой. Софья не боялась этих угроз, разводы в то время ещё осуждались, от таких неосмотрительных действий он мог потерять свой престиж в обществе, потому неистовой болтовне мужа она не верила. Как-то следующей зимой на Святках их пригласили на званый вечер к знакомым. Девочка оставалась дома с няней. Условием было прийти в маскарадном костюме. Софья Никитична приготовила для себя темно-лиловое муаровое платье, довольно скромное, без причуд, надела несколько украшений и маску-домино. Супруг же вырядился шутом и вел себя на вечере соответствующе: гримасничал, паясничал, скакал, передразнивал кого-то, смешил всех. Это было неприятно его жене. Над ними смеялись. Многие посчитали, что граф Шувалов не в себе или выпил лишнего, его выходки и шутки порой выходили за рамки приличий. Графиня с натянутой улыбкой еле выдержала этот вечер до конца, но дома решила высказать все, подчёркнуто холодно обращаясь к супругу на Вы: - Посмотрите на себя в зеркало, граф! Сколько Вам лет?! Вы ведёте себя, как глупый мальчишка! Но даже дети ведут себя более прилично ! У Вас как будто вовсе пропало здравое рассуждение... - В этот момент лицо его вдруг побагровело и странно перекосилось, он стал оседать, а потом и вовсе свалился на стоящий рядом диван, в горле у него хрипело... Софья испугалась не на шутку и тут же послала за доктором. Апоплексический удар - подтвердил тот. Велено было не перемещать больного и ждать, когда ему станет легче. Если отпустит, он сможет ходить и говорить - значит опасность миновала. Но облегчения не было и на третьи сутки граф Шувалов скончался. Так Софья Никитична осталась вдовой в двадцать семь лет. Дом в Петербурге она сдала в аренду жильцам на долгий срок, а сама перебралась с племянницей к отцу в Одинцово. В ее помяннике о упокоении прибавилось ещё одно имя. Поминая супруга, графиня щедро раздавала милостыню, подавала записки к службам и сама молилась келейно, ибо внезапная смерть его показалась ей особенно страшной. Не хотелось бы так помирать.