Слабости вольного сердца

      До города Фёдор добирается почти на заре, так что следует поторопиться, чтобы успеть сменить одежду всё в том же месте у дворцовой стены и, собственно, незаметно добраться до своих покоев.       — Слава Иисусу Христу, Ваше Высочество! — первое, что слышит Фёдор, юркнув внутрь своей комнаты, и это заставляет его характерно вздрогнуть от неожиданности, поспешно затворив двери.       — Вань, чего ещё спать не пошёл? — сразу же уточняет Фёдор, практически выдохнув от облегчения, пройдясь по направлению к своей кровати.       — Да разве можно, Ваше Высочество! — обеспокоено произносит Гончаров, почтительно приклонив голову. — Да если б я не заметил записки, так бы сразу и объявили о вашей пропаже! А позже кто-нибудь изволил бы зайти, так и мне головы не сносить было бы! — начал нагонять неприятных мыслей Иван, подойдя к Фёдору и по обычаю помогая, наконец, скинуть ему с себя все тяжёлые праздничные убранства. Знал бы он ещё, что минутами ранее эти побрякушки были накинуты второпях едва ли ни от балды.       — Но послание ты моё нашёл, надеюсь, никто больше не знает об этом? — наперекор спрашивает Фёдор в своём холодном усмирительном тоне.       — Никто, — подтверждает Гончаров, подавая спальное одеяние.       — Я, как и обещал, вернулся почти до рассвета, — подмечает Достоевский, оценивающе глянув в сторону окна, где вообще-то рассвет уже во всю пылал розовыми красками. В записке, оставленной на письменном столе, он своеобразно попросил Ивана прикрыть его (удивительно, что он знал, что Гончаров первым и единственным увидит это послание), и объявлять поиски, только если не вернётся после рассвета. — К тому же, не преувеличивай, батюшка ничего тебе не сделает, потому что ты выполнял мой указ. Господская воля стоит выше царской, я бы тебя в обиду не дал, если бы не был уверен в безопасности ситуации.       Гончаров коротко кивает, Фёдор и впрямь на его памяти не ошибался в доводах, а любые затеи проворачивал филигранно, судя по успехам стратегических планов и их явной эффективности.       — И где же вы были, Ваше Высочество? — интересуется Иван, подавляя мимолётный зевок, вызванный бессонной ночью. Между прочим такой же, как и у самого Фёдора.       — Я всего лишь решил немного прогуляться, — беспечно отзывается он, поправляя рукава расшитой спальной рубахи.       — И где можно было «прогуливаться» до рассвета? — с ноткой укоризненности говорит Гончаров, едва ни упирая руки в боки, а Достоевского каждый раз это даже немного веселило.       — Это, Ваня, места просто знать нужно, — с совершенно серьёзным лицом цитирует Фёдор, но нутром было легко уловить эту маленькую усмешку в голосе.       — Как вы беззаботно ко всему относитесь! — фыркает Иван, отведя взгляд куда подальше в сторону. — И без охраны! А случись что? Помочь-то некому!       — Ну, не кипятись, Ванечка, — сладенько протягивает Фёдор и уходит от сложившейся ситуации, всем своим видом выдавая жуткую усталость. — Я понял, что в следующий раз ты хочешь пойти со мной, — уголки губ чуть приподнимаются, но это уже походит на чеширскую ухмылочку раньше, чем хотелось бы выдать.       — Ваше Высочество, какой ещё следующий-!       — Вот, заодно занеси в прачечную и скажи отдельно сполоснуть, да потом чтобы сюда мне в покои вернули, — перебивает Фёдор, протянув Ивану взятый с собой плед. Теперь уже даже не очень понятно, ранее в темноте пыль было не так видно или по пути от ветра с поля так его осыпало песком. Но плед в любом случае нуждался в стирке. — А сам спать отправляйся, утром выспись, я тебя наказами утруждать не стану, а кто другой будет — ты ко мне направляй, сам отдохни пока.       — Благодарю, но я всегда в вашем распоряжении, Ваше Высочество, не стоит меня недооценивать, — отвечает Гончаров, взяв сложенный плед и вновь склонив голову, собираясь наконец удалиться, а вымотанный Достоевский получает возможность поспать.

***

      С той ночи прошло уже несколько дней. Как и предполагал Фёдор, тогда всё прошло по плану, и никто, кроме Ивана, не заподозрил его отлучки.       Совершая этот поступок, Достоевский думал о том, что в случае чего может повести себя максимально независимо. Он понадеялся найти во внешнем мире что-то для себя, что-то, что заставило бы его туда вернуться. Что-то, чего не могло оказаться в стенах дворца, и, наверное, это было максимально наивно, потому что лишь находясь на троне тебе могут предоставить всё, что душа пожелает. В бедной жизни нет ничего подобного, и он воочию в этом убедился. Сказки всё же остаются лишь сказками за пределами реалий жизни. Его «хрупкой» натуре, взрощённой с золотой ложкой во рту, просто не выжить в том, совершенно ином мире.       Фёдор юн, но не глуп. И, пожалуй, осознать ценность своего титула может по достоинству, даже и не взглянув на простолюдина. Нельзя назвать преобладающие в нём чувства гордыней, это, скорее, рассуждения, исходящие из холодного разума, трезвость и ясность мыслей. В конце концов, адекватность — это, если жизнь даёт тебе преимущества, ими надо уметь пользоваться, желательно грамотно.       Ведь в самом деле, например, чтобы услышать тишину, будет достаточно выйти в королевский сад, да в придачу наказать никого туда не впускать, обеспечивая себе полное уединение. Это действие доступно для него почти в любой момент времени и создавалось благодаря власти, а чтобы ощутить это, будучи хотя бы каким-нибудь горожанином, нужно ох как постараться выбраться куда-либо.       Беседу ему можно завести с любым ровесником высокого чина. Более того, только среди них можно найти людей, способных искренне понять тяжесть золотых безделушек на каждом шагу. Хотя, лично Достоевский не мог так просто назвать это «безделушками». Были, конечно, те, кто погряз в жадности, и им каждая копейка из казны была дорога, но это не совсем про Фёдора.       У него было собственное понятие, — когда тебя всюду окружают драгоценности, словно зелень листьев на деревьях посреди бабьего лета, ты теряешь их ценность, тебя труднее завлечь дорогим убранством, над которым на себе неоднократно пыхтели все придворные люди. Но и никак нельзя забывать, что для многих крестьян одна золотая серёжка — это целое состояние. Нельзя разбрасываться тем, на чём буквально у кого-то держится целая жизнь.       Многие зовут это совестью, противоречащей эгоизму и избалованности, но Фёдор полагается на здравомыслие и человечность. И в его положении просто невозможно было бы за всю жизнь не наблюдать за жестокостью его ровесников высокого чина или даже собственных родственников по отношению к тем, кто младше по званию. Хладнокровие и разум — залог хорошего правления, но с таким управлением приходится жертвовать чьими-то жизнями во имя жизней других. Ничто не проходит бесследно, всегда приходится чем-то жертвовать, и от правителя зависит лишь то, насколько этот алый след, во имя равновесия, будет широк и плодовит.

***

      Не мог же Фёдор ввязаться повторно в подобную авантюру, вроде временного побега вновь, только из-за совести? Кому какое дело до какого-то пледа? Пускай по его соображениям эта вещь и правда намного сильнее будет цениться у простого народа, нежели среди дворцовых стен, так и кишащих дорогими тканями, но это явно не могло быть единственной причиной, по которой он вновь рискованно решил вернуться сюда. Теперь же ему стало интересно по-настоящему узнать эту причину своего желания, тщательно копаясь в собственных потоках мыслей.       — Фе-е-едя! — послышался восторженный вскрик среди чиста поля, отчего Достоевский немного напрягся, потому что сразу не заметил источник звука, да и всё ещё не воспринимал краткую форму своего имени из чужих уст.       Лишь повертев головой по сторонам, он убедился, что звук действительно был с поля. Как факт — Фёдор ещё даже не дошёл до тропинки, ведущей в деревушку, но, видимо, с поля для пастбища его самого было прекрасно видно. Вполне узнаваемый силуэт умудрился разглядеть его, окликнуть, и сейчас, сидя на, видимо, нововозведённом стоге сена, махал ему рукой.       Фёдор замешкался лишь на доли секунд. В конце концов, он сюда и направлялся, так что ему ничего не стоило срезать путь, пройдясь прямо по траве.        Расстояние было быстро преодолено, и, когда Достоевский уже подходил в паре метрах меж пасущихся коров, коз и лошадей, Николай сам спрыгнул со стога и, ещё раз обратившись по имени, бесцеремонно приобнял Фёдора, по-дружески один раз хлопнув его по плечу.       Как-бы опрометчиво со стороны Достоевского это ни было, в тот момент он замер, не желая выражать открытого протеста такому легкомыслию с чужой стороны, но, даже если подражать образу такого же крестьянина, вряд ли бы Фёдор повторил подобный жест, так что сейчас отстранённое поведение можно было сослать на занятые принесённым пледом руки.       — Я собирался вернуть по возможности, — начал Достоевский, протягивая аккуратно сложенную ткань, которая по ощущениям стала напоминать едва ли ни бархат после стирки.       — А я знал, что ты вернёшься! — протягивает он, и подлинность этой фразы, кажется, даже не зависит от причины в виде возврата какого-то пледа.       Пока Фёдор ни на миг не менял спокойного и даже, пожалуй, серьёзного выражения лица, Николай взял в руки плед, и, вероятно, тоже заметил, каким мягким и гладким он теперь стал.       — С ума сойти! — сразу произносит Николай, поглядывая то на ткань, то на Фёдора. — Это ж как его отдраить надо было! — затем, держа в одной руке плед, вторую он поднёс к губам и громко свистнул, так, что не только Фёдор чуть поморщился от неожиданности, но и коровы в округе поспешили немного разойтись в стороны с протяжным «му-у-у». — Пётр Иванович! А вы говорили, что с концами в бездну канул! — опять же очень громко провозгласил Коля, размахивая пледом в воздухе на вытянутой руке.       Проследив за его взглядом, только теперь можно было заметить мужчину средних лет в отдалении среди таких же пасущихся коров. Если хорошенько припомнить разговор в ночь Пасхи, то можно вспомнить, что этот мужчина был деревенским пастухом, и тогда его пребывание сейчас здесь в поле совсем неудивительно.       — Положи пока где-нибудь, возвращаться будем — заберём, — отмахнулся от Николая, как от надоедливого комара, Пётр Иванович и вновь отвернулся, будто был занят каким-то мудрёным делом.       — Нет, ну ты только представь, как он в тот день потом разворчался! — тут уже Николай обратился к Фёдору, который крайне заторможено переводил взгляд по сторонам. — А сейчас, мол, «положи где-нибудь». Я бы вовсе тогда, вон, корову им бы накрыл, да ты так постарался, хоть пылинки сдувай теперь, — довольно продолжил Николай, в итоге просто закинув его на стог сена, да и сам потрудился вновь на него взгромоздиться. Достоевский на мгновение, всего лишь на мгновение, чуть смутился, даже осознавая, что работа по стирке проделана не им. Но сразу же пришлось себя одёрнуть.       — Тогда прошу прощения, если доставил какие-либо неудобства, — сразу учтиво говорит Фёдор, на что Николай пару раз удивлённо хлопает глазами.       Он приметил, что когда Достоевский говорит что-то подобное, его взгляд остаётся таким непроницаемым, что невозможно назвать его как невинным, так и неискренним, но и честно-открытым тоже нельзя. Он был буквально нечитаемым, словно произносит его обладатель одно, а в мыслях витает что-то другое. Но ведь это никак не противоречие и не лесть, это искренность, просто рядом с ней будто-бы стоит что-то ещё.       — Ой, да ладно, какие неудобства! В конце концов, это я настоял, а Пётр Иванович, вон, поворчал, да уже и забыл небось, — махнув на него рукой, констатировал Коля. — Давай, залезай сюда! Или ты куда торопишься? — интересуется он, пару раз пригласительно похлопав по соломенному стогу.       На самом деле, вопрос был спорным. Сейчас положение Фёдора было более рискованным, нежели в прошлый раз. Стоял рабочий день, наверное, чуть позже полудня, его отсутствие было больше шансов заметить. Хоть и на этот раз он лично сговорился с Иваном, в случае чего, подставлять его не хотелось, и следовало учесть, как тяжко Достоевскому удалось «отнекаться» от всех Ваниных отговорок не ходить сюда вовсе, что прогнозировало, что чем больше вылазок он совершит, тем сложнее будет провернуть каждую последующую.       — Думаю, у меня найдётся немного времени в запасе, — неожиданно произносит он, приняв приглашение залезть на стог сена.       Николай улыбнулся, будто бы опять был полностью уверен в согласии Фёдора изначально. На этот раз Достоевский почти без труда поднялся и устроился рядом с Николаем, поджав под себя ноги.       — Во какой ещё один стог состряпал, это вообще была не проблема, ещё хоть десять таких скатать можно, — с очень важным видом комментировал Николай и в какой-то момент начал одновременно что-то ворошить руками, умудряясь не опускать взгляда. То было сборище каких-то полевых трав и цветов, собранных им сегодня.       — А с прошлым что случилось? — какой-то крайне наивный вопрос озвучивает Фёдор, даже не успев сообразить, но Колю либо это никак не смутило, либо он просто сделал вид.       — Ну как что, дожди же были, сено бы просто разбухло и сгнило, поэтому до такого момента коровам скормили, — пожимает он плечами, оглядевшись по сторонам.       — А в чём тогда смысл проделывать такую работу, чтобы он всего день-два постоял? — сухо подмечает Фёдор, не видя в этом никакой логики, а лишь перевод ещё недозревшего овса.       — Это же здорово! Говорю ж, что тут работать-то? Раз-два и готово! Зато какое удобство! — возразил Николай, не разделяя примитивного, но, по крайней мере, здравого смысла.       — А чем ты здесь занимаешься? — после буквально мимолётной паузы спрашивает Фёдор, не желая спорить не о своём деле.       — Помогаю Петру Ивановичу, — горделиво отвечает Николай, получая вопросительный взгляд отдающих аметистовым оттенком глаз. — Слежу, чтоб на востоке скотина не разбрелась, и вообще, пока утром никто ничего поручить не успел, сам могу работу выбрать, а уж то, что она на весь день — не моя забота, — беспечно отзывается он, и по высказыванию понятно, что он нашёл официальную причину халтурить, завербовав место второго пастуха без особых обязанностей.       — Филонишь значит, — Достоевский прищурился, хитро глянув на собеседника, особенно когда чужие брови невинно-протестующе поднялись вверх.       — Совсем нет! Без меня бы тут не справились, смотри, — Николай снова прикладывает пальцы к губам, звонко свистнув. Только вот на коров это произвело совершенно не положительный эффект, потому как те резко отшатнулись в стороны, разбредаясь ещё больше. Юноша надул губы, не решаясь сразу посмотреть на Достоевского, ожидая что-нибудь вроде смешка.       Фёдор лишь неоднозначно хмыкнул, краем глаза оценивающе пробежавшись по Николаю с головы до ног без всякого осуждения.       Стоит ли уж тут вообще упоминать, как нескончаемо и обо всём подряд может говорить Коля, хотя, казалось бы, он ещё в тот раз рассказал так много, что у кого-нибудь другого голова кругом бы пошла. Но Достоевский обладал талантом внимать чуть ли ни каждому слову и проявлять безграничные возможности своей блестящей памяти. Это буквально краткое содержание целой жизни какого-то человека теперь теплилось у Фёдора в голове.       — Какой у тебя любимый цвет? — в какой-то момент спрашивает Николай, а Достоевский действительно, кажется, не знает, как и отвечать на такой элементарный вопрос, когда можно назвать всё что угодно, потому как искренне задумываться над таким пустяком с его стороны как-то глупо и мелочно.       — А как ты думаешь?       — Хм, — протягивает Николай, услышав встречный вопрос. — Что насчёт сиреневого? — предполагает он. — Мне кажется тебе бы пошло!       — Ты прав, — коротко бросает Фёдор, считая это по крайней мере не худшим вариантом.       — Серьёзно? Хочешь сказать, я угадал? — вдруг резко уточняет Николай, как-то быстро оживившись, словно к нему подступил поток необъяснимой энергии, особенно когда он получает снисходительный кивок. — С ума сойти! Я никогда не был удачлив в подобных вещах, — констатирует Николай, улыбаясь шире обычного, усердно переплетая пальцами полевые цветочки.       — Всякое бывает, — спокойно отвечает Достоевский, и нельзя скрыть того, как уголки губ чуть дёргаются вверх от вида столь сияющих цветных глаз по такому пустяку.       — А теперь, назови какой-нибудь престижный титул, — следом выдаёт Николай, резко подняв свой взгляд, встречаясь с невольно засмотревшимися на его профиль фиалковыми глазами, которые тут же вновь отводят свой взор куда-то в сторону.       — Может, князь? — это первое, что абсолютно спонтанно приходит в голову, но, кажется, этому ответу не суждено было быть озвученным просто так.       — Тогда нарекаю тебя князем Всея Руси! — вдруг провозглашает Николай и следом «коронует» Достоевского уже доплетённым венком из сборища полевых цветов.       Глаза Фёдора невольно смотрят наверх, будто в силах взглянуть на это творение со стороны, а затем возвращаются на Колю, который снова засиял в очередной улыбке, словно маленький ребёнок, чьё лицо озарил лучик золотистого солнца.       — Вообще-то, князья были раньше едиными правителями, а теперь… — начал было Фёдор, невольно потянувшись одной рукой к лепесткам на своей голове, едва касаясь, будто это хрусталь, готовый рассыпаться в пух и прах, но, конечно, его скучные лекции имеют дерзость перебить.       — Какая разница! Главное, что хороший правитель рано или поздно всё равно поднимется на верхушку иерархии, и неважно, кто он по званию! Достаточно того, что он хороший человек, прямо как ты, — знал бы Николай, кому сейчас открывает свои жизненные морали, тогда, возможно, догадался бы, откуда у Фёдора на лице появилось небольшое смятение, но после этого сразу проступила впервые настолько открытая полуулыбка в сочетании с почти смущённо опущенными ресницами.       — Спасибо, — произносит вслух Достоевский, а в голове на самом деле вертятся иные мысли на этот счёт, так как сам он прекрасно знает, как это всё устроено, и версии о «человеческих моралях» это, скорее, исключения, а не реальность в принципе избрания монарха. Но какой чёрт может позволить себе сейчас прервать воцарившуюся идиллию? Хорошо, наверное, становится на душе, когда можешь просто говорить, ничем не рискуя.       Фёдору всё ещё было глубоко непонятно, чем он заслужил это непринуждённое общение. Они видятся буквально второй раз в жизни, а ход диалога почти как у старых знакомых, естественно, не беря в расчёт излишнюю молчаливость Достоевского и отменную разговорчивость Николая. Сперва это вызывало настороженность, но сейчас либо настолько задремала бдительность, либо действительно не существовало никакого подвоха.       Недаром говорят, в царских кругах всё время плетут сплетни, интриги, сговоры… Там слова лишнего не скажи, против тебя же всё и обернут на пустом месте. Тут и народу угождать, и знать в обиде не держать требуется. Живи и думай: с какой стороны кинжал в грудь прилетит. Проще было молчать, слушать, запоминать…       Если же объективно брать любого крестьянина, ему особо болтать некому, разве что, понятное дело, в деревне, где всё обо всех знают, но дальше это никак разойтись не могло. Да и кому надо слушать бредни простолюдина, который то придумает что, то приукрасит, да так сильно, что до истины не докопаешься?       Проходит ещё какое-то время всё за теми же непринуждёнными диалогами, кривоватыми лишь в тех местах, где Достоевский получал прямые вопросы касательно его жизни. Придерживаться легенде о почти точно таком же разнообразии досуга было не так сложно, но какое-то колкое ощущение присутствовало, когда на него взирали столь выразительные и в то же время такие невинно-честные глаза, что можно почувствовать себя на их фоне бездушным кукловодом, коим Фёдор без труда мог являться в чужих очах по собственной воле, но никак не от текущих обстоятельств.       И это, словно он облуд какой, хотя молчание — это ещё не есть обман, но даже так — без греха не обойтись.       Затем в поле зрения появляется женщина, за которую цепляется настороженный взгляд Фёдора. По внешнему виду и простой крестьянской одежде несложно догадаться, что она пришла из деревни, неся с собой немаленькую на вид корзину. Сначала она прошествовала к Петру Ивановичу, вручив ему что-то из этой корзины, и, как можно было видеть издалека, между ними завязался какой-то разговор.       — Марья Семёновна! — резко выкрикивает прямо над ухом Фёдора Николай, отчего первый даже склоняет голову немного вбок, будто желая закрыть ухо плечом, дабы банально не оглохнуть. Он отнюдь не привык к такой резкости и неожиданной громкости рядом с собой.       Как можно было заметить, оба услышали Николая, и даже на приличном расстоянии легко было приметить, как Пётр Иванович устало или, скорее, обречённо махнул в их сторону рукой, а Марья Семёновна покачала головой и, обмолвившись ещё парой слов с Петром, направилась к источнику недавнего оклика.       — Опять, Коленька, от работы отлыниваешь? — укоризненно спрашивает она, хоть обращение и звучит достаточно ласково, чувствовалась некая стальная нотка.       — Да я бы никогда! — сразу невинно хлопая глазками, возражает Николай. — Я, вон, Петру Ивановичу помогаю, — махнув в сторону пары близ пасущихся коров, докладывает он.       — Заметно, жаль, подозреваю, Пётр Иванович об этом не знает, — выгнув бровь, деловито констатирует женщина. — Ты предупредил хоть кого? Обыщутся ведь, а ты тут на солнышке прохлаждаешься.       — Конечно! Матушка знает, иначе кто бы меня на заре из дому выпустил?       — Это хорошо, но, помимо неё, ещё кто-нибудь осведомлён быть должен. А то знать-то знаем, что всё в порядке, да где искать тебя поди догадайся, — наблюдавший за этим разговором Фёдор, чуть опустил голову, не вступая в диалог, но прекрасно понимая, что речь идёт о факте немоты его матери. Трудно представить, но на деле полноценно с ней может общаться лишь её собственный сын, как же это визуально сказывается на отношениях с остальными деревенскими людьми? — А ты, юнец, откуда такой взялся? — ожидаемо, что в какой-то момент внимание всё равно сведётся к Достоевскому, который скромненько всё это время сверлил взглядом дыру на своих аккуратно сложенных на сведённых коленях руках.       — Это Федя! — молниеносно начал за него отвечать Николай, что сам Фёдор посмотрел на него так, словно речь о каком-то вообще третьем человеке. — Он из соседней деревни, — совершенно также обобщённо, как и говорил ему Достоевский, повествовал он.       — Каким же ж ветром в нашу-то глушь занести могло! Ты, Федюш, поаккуратнее, а то где только Коля не сыщет себе приключений, потом проблем не оберёшься, ещё тебя куда-нибудь втянет, — Достоевский неопределённо кивает, а у Марьи Семёновны начинает теплиться мысль, что Фёдор может быть таким же немым, но приличия ради вслух ничего не спрашивает.       — Марья Семёновна, не нужно так преувеличивать! — обиженно протягивает Николай, но за этим возмущением явно стоит не одна проделка.       — Ой, ну конечно, не мне вас, молодёжь, учить. Зато Кузьма Петрович быстро тебя, Коль, к работе приобщит, так что на будущие — меньше слов, больше дела, — деловито изрекает женщина, но затем вновь смягчается в лице. — Нежели тут на солнцепёке париться, хоть к обедне бы сходили, всё равно работа, я смотрю, не особо прогрессирует, — Николай снова, видимо, хотел выдать какое-то возражение, но даже со своей говорливостью не успевает её перебить. — На-те, вот, хоть перекусите, труженики, — говорит она и вынимает из своей корзины пару ещё не успевших остыть пирожков.       — Благодарю, но, пожалуй, откажусь, — подаёт, наконец, голос Достоевский, в мыслях которого, так или иначе, оставаться начеку, да и в целом он отнюдь не был голоден.       — Ох, да полно тебе будет, Федюш, — не то, что бы Фёдору откровенно не нравилось такое обращение, но, тем не менее, с непривычки оно прямо-таки врезалось в уши.       — Право, не стоит, — всё равно произносит Достоевский, и тогда Николай забирает сразу оба пирожка, выразительно глянув на Фёдора.       — А не многовато тебе будет? — сразу спрашивает женщина, бросив на него укоризненный взгляд.       — Извольте, Марья Семёновна, вы обо мне плохого мнения, никто голодным не останется, — слова немного настораживают Фёдора, но, поймав снисходительный взор Марьи Семёновны, кажется, такие фразы звучат из чужих уст не впервой.       — Смотри, не учуди чего, — предупреждает женщина и разворачивается, чтобы той же дорогой вернуться в деревню, вновь оставляя юношей один на один, если не считать окружающего их скота и где-то вдалеке пастуха — Петра Ивановича.       — А ты всё-таки попробуй, — чуть погодя говорит Николай, повернув к Фёдору голову, — Марья Семёновна ого-го как вкусно печёт — не пожалеешь.       — Я не голоден, — равнодушно пожимает плечами Достоевский, опять же, не желая менять своего мнения.       — Ну, тогда… — Николай очерчивает взглядом невидимую дугу над своей головой, и в итоге вновь возвращает его к Достоевскому. — Открой рот, закрой глаза!       На это резкое заявление Фёдор скептически прищурился, потому что такие шалости — удел детей не старше пяти лет. На взгляд Достоевского, повернувшего к нему голову, из разряда «ты-за-придурка-то-меня-не-держи», Николай невинно похлопал светлыми ресничками.       — Ну дава-а-ай! — протягивает он, когда где-то в подсознании становится даже как-то жутковато от непроницаемого холодного взгляда с глазу на глаз. — Если ты так не хочешь есть, даю слово, что это будет что угодно, кроме пирожка!       — Я не травоядный, — изрекает Фёдор, предположив, что в округе из разнообразия чего-то кроме пирожков, есть только как раз-таки трава.       — Это было бы слишком просто! — отзывается Николай, едва ни подпрыгнув на месте. — Ну, пожалуйста, неужели тебе совсем неинтересно? — продолжает он, на этот раз ухватив Достоевского за предплечье обеими руками, подёргав его за, как оказалось, достаточно худощавую руку, что было не так заметно под просторной одеждой.       И Фёдора действительно крайне напрягали такие действия. Дело даже не в том, что некоторым, например, помещикам неприятно касаться «грязного» сословия народа, вовсе нет, Фёдор их таковыми не считал, но и к такой резкости и тактильности он совсем не привык. Никто в его окружении не позволял себе такого, к тому же всегда были рядом служащие, в любой момент готовые не допустить подобную ситуацию по одному только щелчку пальцев.       Эти детали всё раз за разом неоднократно прокручивались у него в голове, едва ли ни от каждого подобного действия.       — Ладно, — монотонно и коротко говорит Достоевский, совсем не являя внешне никаких эмоций, мол, «делай, что хочешь» или «ладно, уговорил», — тут это совсем не подходило, скорее, будто и не произносил он ничего вовсе.       Затем Николай, наконец, отлепляется от его руки, но, в прямом смысле этого слова, «сверлит» Фёдору дырку во лбу своим ожидающим взглядом, пока Достоевский остаётся всё таким же беспристрастным и серьёзным, отчего выполнение прозвучавшей просьбы выглядит со стороны Фёдора ещё более нелепым.       Пиком сия картины становится ощущение чего-то пушистого прямо на сухом нёбе, а затем звонкий смешок во время того, как Фёдор распахивает глаза и буквально давится воздухом, непроизвольно пару раз кашлянув. Теперь он прекрасно понимает, что этот шутник недоделанный подсунул ему, видимо, так и не вплетённый в итоге в венок, покрытый пухом одуванчик.       И пока один, по-детски хихикая, как-бы наслаждается проделанной работой, второй пытается безуспешно сплюнуть остатки этого пуха на траву, по ощущениям прилипшие к нёбу на целую вечность, что вызывало у Коли только ещё больше не слишком-то и скрываемых приступов звонких смешков.       Достоевский был не в восторге от сложившейся ситуации, наконец-то избавившись от остатков цветка и потерев тыльной стороной ладони пересохшие губы.       — А было бы намного лучше, если это был бы пирожок! — так красочно заявляет Николай, что Фёдор стискивает зубы, обратив на блондина сквозящий взгляд, подобный стали холодного оружия, из разряда «ой, правда что-ли?».       — Мне пора, — единственное, что изрекает Фёдор после небольшой паузы, распрямив и свесив ноги со стога, намереваясь слезть.       И нет, он не бежит с «поля боя», и это не детская выходка вроде «я так больше не играю». Начнём с того, что Достоевский действительно задержался, он не планировал здесь задерживаться «поболтать», а лишь рассматривал такой вариант развития событий, предупредив Ваню, что до заката никаких «поисковых отрядов» созывать не надо. Но заставлять его весь день рисковать головой было банально жалко, хоть и позволимо. Закончим тем, что не Фёдор виноват в том, на какой «позитивной» ноте имеется возможность закончить эту прогулку. Николай действительно вызвал небольшое раздражение таким действием, но, ручаясь тем фактом, что здесь Достоевский буквально никто и ему ничем не обязаны, он анализирует, что такое обращение неприятно, и входить в конфликт было бы глупо, так что во избежание куда более неприятной ситуации, в виде проявления несдержанности, лучше это всё закончить здесь и сейчас.       На самом деле, сказать, что Фёдора раздражал его собеседник — это грубо соврать. Потому что иначе он бы не сидел здесь с самого начала. Достоевский, скорее, опирался на риски, которые сам мог совершить в отношении этого юноши из-за собственного непривычного положения.       — Нет, подожди! — в его руку неожиданно крепко вцепились, казалось бы, мёртвой хваткой, на что Достоевский обратил на него теперь уже настороженный взгляд. — Ты что, обиделся? — «нет», хочет ответить Фёдор, но ему и слова вставить не дают, — Если тебе не нравится, больше не повторится! Прости-прости! Он просто так лежал… И я хотел тебя угостить! Ну, конечно, не цветком, в смысле… Только не уходи, не уходи, пожалуйста!       Удивительно, как быстро выражение лица может смениться из хохота с собственной «шутки» вот… в это. Николай по-прежнему сжимал пальцами ткань рубашки на плече Фёдора и смотрел так взволнованно, будто правда совершил какой-то великий проступок. А Фёдор знает, как выглядят люди, совершившие нечто в реалии ужасное.       Конечно, вопрос, с чего бы появилась такая бурная реакция, теперь встал на первый план, потому что по такому виду сначала можно было сказать, что он впрямь увидел нечто страшное, но вот уже сейчас его хватка чуть ослабла, а плечи вновь более-менее расслабленно опустились. Не сказать, что он напугал Фёдора, но со стороны его молчания и ни разу не поменявшегося выражения лица, это могло бы выглядеть именно так.       — Ладно, — также коротко, как и до этого произносит Фёдор, демонстративно поджав под себя ноги, возвращаясь в прежнюю позу для внешней убедительности.       Спустя пару секунд, Николай, естественно, убирает руку, в моменте успев подумать, что так делать не стоило.       — Если тебе правда нужно, то… — начинает Николай, кажется, впервые не стараясь выловить зрительный контакт у собеседника.       — Всё в порядке, — натянуто, но правдоподобно пресекает его фразу Достоевский.       Оказалось, что было не так сложно просто сделать вид, что ничего не произошло. Возможно, этот фрагмент останется лишь в памяти на далёкое будущее, потому что Николаю не составляло труда просто говорить дальше, а Фёдору промолчать и не акцентировать на этом внимание.       Несомненно, он был возмущён. Но, если подумать, одно его притворство является сплошным возмущением и даже оскорблением, так что этот маленький перфоманс гас на фоне всех этих факторов.       В какой-то момент Николаю даже удалось всё-таки всучить Достоевскому несчастный пирожок, который оказался вполне себе неплохим, как и само продолжение непринуждённой «беседы».       Вообще, трудно сказать сколько времени проходит, если ты увлечён как Коля, чуть ли ни захлёбывавшийся в своих рассказах, или почти расслаблен как Фёдор, который явно бы не остался, если бы не находил чего-то умного даже в самых элементарных и «глупых» высказываниях.       «Ваня мне голову оторвёт, если кто-то узнает. Ваня будет зачитывать поучительные лекции не меньше двух часов» — думает в какой-то момент Достоевский, имея возможность приподнимать краешки губ от новых рассказов и одновременно погружаться в собственный мыслительный процесс на ровном месте в режиме «по умолчанию». Это всегда помогает в любой ситуации «держать лицо».       Когда, наконец, время действительно крайнее, солнце грозится вот-вот войти в фазу заката, а Достоевскому ещё нужно преодолеть не самый маленький путь, какой хотелось бы, можно целесообразно попрощаться.       — До встречи! Можешь приходить, если захочешь, в любое время! — именно эти фразы теперь каким-то эхом отдаются в памяти Достоевского весь последующий путь до дворца.       Самое ироничное это то, что Фёдора на этот раз совсем ничего не держало, и ничто не являлось причиной «вернуться» в деревню, и в каком-то смысле он заметил, что Николай тоже это понимал, но свято держался за какие-то свои мысли, в которых явно было понятно, что с его стороны Фёдор вернулся не только из-за пледа. Эти домыслы напрягали и самого Достоевского, ведь весомого смысла вновь рисковать своей безопасностью не стало.       Фёдор был чётко убеждён, что это была их последняя встреча по его собственноручно контролируемому событию своей жизни, даже когда он позволил себе слабо улыбнуться, хмыкнув на цветочный венок, который пришлось оставить там же, где и всю потрёпанную одежду — в небольшой выемке-тайничке дворцовой стены.       По достаточно обыденной спокойной атмосфере внутри замка было понятно, что Фёдор успел почти ровно в срок и никаких ищеек по его душу пустить не успели.       — Ваше Высочество! — знакомая картина встречает Достоевского, когда он заходит в свои покои, видя Ивана, подскочившего с кресла возле письменного стола. — Как всегда филигранно вовремя, но «в течение дня до заката» и «в момент ухода последнего солнечного лучика» — это не одно и то же!       Фёдор с радостью бы закрыл уши, но это более чем неприлично, поэтому он лишь мысленно представляет это действие, проходя к роскошной кровати.       — Вань, я так устал, — отмахивается он от продолжения речи, но, кажется, это не сильно-то и помогло.       — Оно и видно, — выдыхает Гончаров, словно собираясь с мыслями, — но заходил ваш отец и просил по первой же возможности зайти к нему сегодня на серьёзный разговор.