Импульсивность глупых решений
18 августа 2023 г., 12:00
— Вань, я так устал, — изрекает Фёдор, присаживаясь на край кровати.
— Оно и видно, — многозначительно выдохнув, произнёс Гончаров, — но заходил ваш отец и просил по первой же возможности зайти к нему сегодня на «важный» разговор.
— Отец? — чуть вскинув брови, настораживается Достоевский. — Подожди, он знает о моей отлучке?
— Нет, Фёдор, он не знает, — немного помедлив, отвечает Иван, и, прежде чем Достоевский собирается дальше уточнять, он сам продолжает: — знали бы вы, чего мне это стоило! Ещё одна подобная вылазка — и точно мне головы не сносить!
— Вань, спокойнее, — произносит Фёдор, услышав, что шалость не раскрыта, а значит всё явно не так плохо, как прямо сейчас драматизирует Гончаров своими вздохами то ли от возмущения, то ли от полученных «впечатлений», будто его уже сейчас ведут на плаху.
— Вам-то проще говорить! — фыркает Иван, но не переходит этические границы. — Я уверил Михаила Андреевича, что вам нездоровится, а он всё равно вас навестить намеревался! Пришлось добавить, что вы просили не беспокоить и спать легли — так он лекаря позвать собирался! Сам не ведаю, каким чудом отговорил от этого, но настоял он, чтоб вы, как проснулись, зашли к нему.
Фёдор щиплет себя за переносицу, уже представляя предстоящий диалог из разряда «опять никакой ответственности от тебя не дождёшься».
Михаил Андреевич был очень авторитетным человеком, тем, кто учил «держать лицо» в любом состоянии, поэтому его никак не радовало слабое здоровье одного из сыновей. Он был тем, кому было важно, как выглядит он и его окружение в чужих глазах. Он же был человеком, у кого в приоритете стоял процесс управления государством и, понятное дело, на каждого члена большой семьи его часто не хватало. А потому его неожиданный настоятельный визит вполне мог насторожить Фёдора.
— И что, прямо никаких намёков по какому поводу? — размеренным голосом уточняет Фёдор, неохотно поднимаясь с кровати.
— Никаких, — мотает головой Иван, сложив руки за спину.
— Сплошное нагнетательство, — комментирует Фёдор, шествуя к входной двери. — Благодарю за проделанную работу, Вань, — напоследок произносит он, скрываясь в длинном коридоре.
Фёдор не испытывал никакого трепета, никакого страха, лишь лёгкая усталость от пройденного пути, что вполне было на руку, чтобы имитировать болезненно-заспанный внешний вид.
После пары размеренных постукиваний по двери он приоткрывает её, как раз одновременно с достаточно громким и басистым «войдите» из глубин покоев.
— Звали, батюшка? — чисто вежливости спрашивает Фёдор, затворяя за собой двери. — Ваня передал, что ты заходил.
— Фёдор, очень хорошо, что ты удостоил меня своим визитом, — не нужно быть гением, чтобы уловить эту тоненькую нотку явного сарказма.
— Как только проснулся, поспешил узнать, что стряслось, — сохраняя невозмутимое спокойствие, говорит Фёдор.
— Если тебе нездоровилось, можно было вызвать лекаря, — подмечает Михаил, полагая, что это действие хотя бы официально подтверждает подлинность «нездоровицы» и быстрее улаживает подобные неполадки с организмом, чтобы «не выпадать из реальности».
— Всё было не настолько плохо, сейчас мне уже намного лучше.
— Это хорошо Федь, но ты всё равно должен иметь это ввиду. Я же о твоём здравии переживаю, — по тону высказывания понятно, что он вовсе не сердился из-за этого почти с самого начала. Вероятно, уже успел остыть, переходя сразу к сути. — Помнишь дворянина Василия Андреевича? — очередное размытое имя, которое вряд ли отложится в памяти у кого-либо, не будь он Фёдором Достоевским.
В сознании всплывает картина обычного состоятельного мужчины, очевидно, помещика, который не раз бывал у царя на балах, пирах, обычных званных ужинах, а значит и проживал не так далеко, имея возможность являться во дворец.
Фёдор утвердительно кивает.
— Везде-то ты, Федя, наблюдателен, — вдруг отмечает Михаил, видимо, исходя из того, что Фёдор сам в разговоры не особо вступал, но всё про всех на ус наматывал. У старшего Достоевского даже никогда не возникало сомнений, что сын прекрасно знает в лицо даже не своих гостей, увидев их, пускай, всего раз. — Так вот, он на рынках людей обманывал, нечестные дела вёл, прикрытие званием было веским, но его народ-то и поймал на этом занятии. Дело крупное завели, всё и сошлось на его ссылке куда подальше. Имения его, сам понимаешь, теперь делить надо.
— Но? — уточняет Фёдор, так как отец замолкает на недоговорённой фразе.
— Но близится рекрутский отбор, и, пока деревни с крепостными не разделили, они как от всё ещё единой общины предоставить нам людей должны.
— Ты хочешь взять с них людей как с одного бывшего помещика, а потом разделить их по другим хозяевам и взять из них же ещё больше людей, только уже как от других помещиков? — скептически проговаривает Фёдор, видя в этом какой-то смысл, но, конечно, изощрённостью в таких делах его отцу не занимать.
— Именно. На войне лишних рук не бывает, а войска пополнять кем-то надо.
— А мы собираемся воевать? — Фёдор с подозрением поднимает бровь, сомневаясь в том, что кому-либо это надо.
— Не дай Бог, конечно, но нужно быть готовыми ко всему.
— От пары-тройки человек ничего не изменится, — фыркает Фёдор, хотя обычно он сам мелочится в подобных вопросах, просчитывая любую погрешность.
— Но от них ничего и не убудет, — Фёдора одаривают строгим взглядом, мол это решат и без него.
— Народ не глуп, это вызовет недовольство, — такими наводящими высказываниями, Фёдор подводит к сути его присутствие здесь и причине посвящения в эти дела.
— Поэтому, мы, как царская династия, самолично будем на отборе.
— Чего? — Фёдор прищуривается, считая сказанное только что полным бредом, словно им больше заняться нечем.
— Завтра с утра поедем с тобой и с генералом Борисом Игоревичем по сёлам с крепостными. Хоть в свет выйдешь, вместо того, что бы затворником сидеть в библиотеке, — вообще-то, его вполне устраивает сидеть в библиотеке.
— А матушка? — интересуется сын, так как понимает, что дело лишь в том, что правителю, помимо стражников, нужен сопровождающий из членов семьи.
— Она прихворала всвязи с халатностью фрейлин, которые вечно не следили за образовывавшимися сквозняками, — отвечает Михаил, а Фёдор гадает, чем его здоровье должно отличаться, чтобы даже его обморокам не давали весомых поблажек, как только он приходит в сознание, а остальных от сквозняка лелеют.
— А Михаил? — Фёдор идёт по старшинству, начав со старшего брата, так как, понятное дело, брать с собой кого-то младше — то ещё испытание, а вот почему сейчас выбор пал именно на Фёдора, он будет старательно нащупывать.
— А он времени зря не терял, сегодня отправился к западной границе, продолжать осваивать военное дело, — это было вполне ожидаемо, если бы Фёдор знал, что как раз, когда его уже не было во дворце, брат куда-либо уехал. Умчался в закатное солнце так сказать, подальше от контроля, туда, где сам может покомандовать налево и направо. Но стоит отдать должное, он правда заинтересован в военном деле, и у него очень хорошо это получается.
— А Варвара? — хотя, пожалуй, старшая сестра-то уж точно найдёт достойную отговорку. Слишком хорошо Фёдор её знает в этом деле.
— У неё учёба, само собой, — ох уж это дурацкое «само собой», которое так и скрипит шелухой гранита несправедливости на зубах, оставляя зыбкое послевкусие. — А ты умудряешься пропускать занятия от любого сквозного ветерка. Свежим воздухом дышать нужно чаще, — слабое здоровье Фёдора — это понятный факт, но, когда это преподносят в такой форме, хочется выжечь взглядом сквозную дыру, чем, кажется, и занимался Фёдор прямо сейчас.
Его вообще-то самого жуть как раздражала эта черта собственного организма — она делала из него слабого, ничтожного, просто беспомощного овоща. Будто Фёдор сам не пытается как-то повлиять на такое состояние, уверяя самого себя, что он здоров, пока ни чихнёт, недостаточно тепло одевшись, или пока после пропуска какого-нибудь приёма пищи ни свалится в обморок.
— Я тебя понял, батюшка, — заключает Фёдор, совсем не в восторге от этого расклада, но перечить нет никакой значимой причины. — Ваня поедет со мной, — добавляет он, почтительно кивнув, собравшись уходить.
— Как пожелаешь, — наконец-то одобрительно отвечает Михаил, и на этом их беседа оканчивается.
Хотя кто его знает.
В детстве как раз-таки человеком «волей» можно назвать Михаила, вечно темпераментного и куда-то рвущегося. Поэтому его частенько приходилось прикрывать, чем и занимался Фёдор, только в альтернативе «услуга за услугу». Вот так, проворачивая взаимовыгодные шалости, их со стороны можно было назвать действительно близкими родственниками, чьи взаимоотношения держались на взаимном молчании.
Фёдор привык полагаться лишь на самого себя, и, если бы он действительно претендовал на большую власть, он бы без труда её заполучил. В этом мог быть уверен любой знакомый человек, кому удалось бы провести в его компании больше часа. В мире жестокости, несправедливости и корыстности есть место только тем, кто в первую очередь думает головой, а во вторую очередь тихо держит козырей в рукаве, а язык за зубами.
Меньше знаешь — крепче спишь.
— Ой, да вы только гляньте, какой Федора смышлёный! — произносит генерал Борис Игоревич, чуть прихлопнув Фёдора по плечу, протянувшись через возмущённого Ивана.
— Вот, в стратегических мышлениях ему не занимать, голова вон как работает, — соглашается Михаил Андреевич, хоть где-то действительно выделяя явное превосходство своего сына.
Точнее сказать, он знает об этой его черте, но, видимо, вспоминает лишь тогда, когда она применяется на практике. А сам Фёдор не лезет на рожон, пока это не касается лично его, или пока он не может извлечь себе выгоду, а, может, его бездействие — это всего-навсего часть давно «от» и «до» продуманного плана, просто это написанный им же сценарий, который до поры до времени для всех останется секретом. В тихом омуте черти водятся. А Фёдор всегда гуманным путём добивается того, на что положил глаз.
И даже сейчас, без сомнений, за время дороги он добился поблажки в виде отмены нужды выходить из царской кареты. Зубы заговаривать тоже нужно уметь, а оставлять всё на грани спора, но филигранно не переходя негативную черту, это и вовсе — быть мастером своего дела.
И при чём, как оказалось, достаточно вовремя.
За окном мелькнул довольно знакомый пейзаж, хотя степь да поле везде на одно лицо, что могло означать их близкое местоположение относительно города.
— Мы сделали круг? — предполагает Фёдор, вклинившись поперёк на его взгляд не самой интеллектуальной беседы, а сам даже глазом не повёл, будто обращался сам к себе.
— Верно, это была восточная часть его земель и ещё две… а нет, три села на западной части осталось! — ответил Фёдору генерал, и это его никак не обнадёжило, ведь на секунду промелькнула надежда на то, что они практически возвращаются.
А ещё предстоит грёбаная половина.
Ладно, признаем, что это просто плохая мысль, но вот мысль того, что это место знакомо Фёдору не только потому что оно близко к городу, была, наверное, похуже.
Ирония судьбы, что Достоевский раздумывал больше здесь не появляться ещё вчера, и, буквально на следующий же день, возвращается в эту деревушку. Это даже, скорее, интересно, тем более, что теперь выходить перед людьми у Фёдора не было нужды, ведь всё решили дипломатичные переговоры с отцом минутами ранее.
Карета вместе со всей сопровождающей процессией свернула с основной дороги, и будто бы нарочито прошествовала вдоль всей деревни, остановившись только на самом её конце. А далее шло поле с речкой в отдалении и достаточно знакомым, ещё с Пасхи, Фёдору местом.
Карету не покинул только Фёдор, а с ним уже и Иван. На самом деле, наблюдая за одними и теми же проделанными действиями в каждом селе, Фёдор сравнивал происходящее с каким-то выступлением с единым для всех зрителей сценарием. Народ восхищается, видя царскую знать, а всякие стражники с глашатаем навевают некую официальную атмосферу на людей, которым кажется это великой честью — быть частью шоу.
Взирая на процессию немного в отдалении через окно, по-прежнему занавешенное полупрозрачной тканью, что лиц внутри кареты было не разглядеть, Фёдор прекрасно видел и узнавал лица людей. На удивление, почти всех, благодаря одному очень болтливому юноше, которого, так или иначе, Фёдор тоже подцепил взглядом.
Сначала время было потрачено на всякие почести и любезности, от которых лично Фёдора за этот день уже просто тошнило, даже больше чем из-за качки кареты. Затем, конечно, объявили рекрутский отбор и ровно также, как и в прошлые разы, генерал Борис Игоревич стал зачитывать фамилии жертв «везунчиков» из своего свитка на этот год.
Под раздачу попали двое крепких на вид мужичка с тёмными вьющимися волосами — явно полевые работяги, судя по зелёным протёртостям на рубашках и штанах. Вот так и живи: то косой в поле размахивал, то вдруг дадут огнестрельное оружие и сошлют куда-нибудь на север, а там, поди, сам разбирайся, как чем пользоваться, но жить-то захочешь — разберёшься.
На эти странные мысли Достоевский сам себе немного хмурится, но не отрывает глаз от всей «церемонии».
Точнее, как тут вообще возможно глаз оторвать, когда во внимание бросается белобрысый самоубийца юноша, что так активно протискивается среди людей, а затем имеет наглость обращаться прямо к царю с, Фёдор уже догадывается какой, просьбой.
Дурачьё.
Так и помрёт ведь молодым, а парня жалко. При чём по всем жестикуляциям видно, как царь кивает, и как генерал рыскает по карманам явно в поисках какого-нибудь пишущего предмета, чтобы дополнить список.
Фёдор не делает ничего просто так. Но ведь фактически это его касается, верно? Просто благодарность за разговор, вероятно, в восприятии Фёдора последний, как он думал до этого момента. Допустим, этот Коля оказался в нужное время в нужном месте тогда, а Фёдору сейчас не убудет парой слов оказать ему услугу продления жизни, раз на словах к его совету не прислушались. Парень ещё сам не ведает, что творит.
— Вань, — произносит Достоевский, а Гончаров то ли успел размориться, то ли просто от неожиданности чуть не подпрыгнул на месте. — Поди, скажи батюшке, чтоб не брал того белобрысого в рекруты. Рано ему ещё, проку мало будет, да к моему слову пусть прислушается.
— А разве можно ли? Это ж по призыву… — уточняет Гончаров, но всё равно начинает незамедлительно подниматься со своего места.
— Можно, Ванечка, а он вовсе не по призыву, главное передай, как я сказал, — лелейно отвечает Достоевский перед тем, как Иван выходит из кареты и направляется к Михаилу Андреевичу.
Фёдор наблюдает за каждым действием, и ему не особо нравится, как Иван возвращается, обратив взгляд в пол, подходит к каретному оконцу и говорит ещё более неприятное Фёдору послание уже от его отца.
— Государь говорит, что слышать не желает, коли и так на уступки вам пошёл. Просит изволить лично подойти, если есть какие-то обращения.
Фёдора очень раздражали подобные ситуации, потому что кажется, что они с отцом вроде всё нормально решили, и никаких вопросов касательно его нежелания являть везде своё лико не должно быть. Но нет же, об этом начинают вспоминать, словно оказали великую честь, и, не будь Фёдор сейчас внепланово зависим от слова отца, он бы преспокойно пользовался своим положением на уже данное согласие на то, чтобы оставаться в карете.
Но нет же, он оказался в таком положении по прихоти вразумить какого-то мальчонку и не дать идти на смерть добровольно, а тот скорее всего сам не особо-то этого и просил.
Видимо, это правда его последний визит сюда.
Скрипнув зубами, Фёдор отворяет каретную дверцу и выходит на улицу. Здесь уже было дело чести, даже если он не добьётся «освобождения» Николая, не выйти сейчас — это олицетворить неуверенность в собственных решениях, это не переступить через гордость и дать явную слабину в качестве отсутствия твёрдости собственных слов. А Фёдор получает то, что хочет, и его слово должно быть твёрже стали в глазах других.
Конечно, он ловит значительную часть взглядов на себе, что неудивительно, ведь как дорого разодетый царский сынок может не удостоиться вниманием зрителей. Да, возможно пышные дорогие наряды могут визуально изменить человека, подчеркнуть совершенно иные черты лица, но нужно быть полным дураком, чтобы не узнать лица того, с кем близко общался, пускай и такой маленький срок.
Фёдор знал, а потому игнорировал один, наиболее пронзительный взгляд буквально из первых рядов. Он уже решил, что если больше не собирается здесь появляться, то и терять ему нечего. И с этим парнем они разойдутся, как в море корабли. А то, что он делает сейчас, назовём маленьким чудом в глазах сверлящего его своим взглядом Николая.
— Я здесь, батюшка, — совсем ненавязчиво говорит Фёдор, подойдя к отцу и тихим голосом создаёт хоть какую-то жалкую приватность разговора.
— И почему же ты хочешь проигнорировать просьбу этого юноши? — откуда-то Михаил был уверен в том, что сын более чем в курсе происходящего, и даже неважно откуда, важно с какой целью Фёдор вдруг отправил Ивана с такой просьбой.
— Ты и сам понимаешь, что он ещё юнец, затопчут его, и месяца не пройдёт, — спокойно отвечает Фёдор, оба говорят достаточно тихо, так что никто не может стать свидетелем разговора, если, конечно, в относительной шумихе не умеет читать по губам или что-то вроде того.
— А тебя, Феденька, стали заботить незнакомые крестьянские отпрыски?
— Это просто не поддаётся здравому смыслу, или ты хочешь создать мёртвое войско из таких вот отчаявшихся юношей? — Фёдор идёт встречными вопросами, подгоняя к соблюдению элементарной логики.
— Он самостоятельно высказал своё желание, его в рекруты не силком тащат, а на службе лишних рук, знаешь ли, не бывает. Одним больше — одним меньше, тебе что с одного из тысячи таких же? — это явное обращение, словно с вещью на базаре и впрямь было когда-то актуально, но только не когда Фёдор покопался в этом самостоятельно. — Даже этот хлопец проявляет рвение к защите Родины, а ведь он твоего возраста, кому с кого ещё пример взять стоило, — Фёдора где-то глубоко в душе возмущают такие слова, но в любой ситуации он может остаться хладнокровным, как бы сильно его не подначивали подобные сравнения.
— Он идёт не ради защиты Родины, а в надежде выжить, ради куска свежего хлеба, потому что с его происхождением других способов просто нет, — фыркает младший Достоевский.
— И что же ты предлагаешь? Оставить этого мальчонку «без последнего шанса на кусок свежего хлеба»? — Михаил Андреевич не то что бы драматизирует, но пытается также ухватиться за смысл сказанных Фёдором слов, будто отказываясь слышать «просто просьбу».
— Устрой его во дворец, — Фёдор нагло идёт ва-банк, потому что всё это напряжение уже давно начало заходить за рамки, а чем выше первоначальные ставки, тем выше конечный результат. — Куда-нибудь, хоть на низший чин, юноша хотя бы сможет заработать, а не пахать на минном поле ради смерти. Только с такими мыслями кто-то будет проситься в рекруты.
— Ага, — Михаил даже усмехается, а Фёдор проявляет внеземное терпение к этой ситуации. — Давай теперь всех заморышей во дворец тащить, устроим зверинец. А что? Всех же также жалко! Крестьяне — треть населения русского, всех не утащишь. Почём же в тебе сейчас такое сострадание проснулось? — он внимательно зыркнул на Фёдора, но, в отличие от сына, ему не было достаточно взглянуть на человека, чтобы считать его, как делал это сам Фёдор. — Эй, хлопец, знаешь, кто перед тобой?
Сердце у Фёдора на мгновение воспроизводит едва ни предсмертный удар, когда отец обращается к Николаю, кивнув головой в сторону сына. Неужели догадывается? Сам Фёдор не смеет посмотреть на то, как расширяются гетерохромные глаза от точно такой же неожиданности. Как чужое горло в моменте напрочь пересыхает, и он почти незаметно сглатывает.
— Его… Высочество? — осторожно произносит Коля, успев в порыве всего происходящего толком как-то растерять всю свою прыть.
Он, в отличие смотрящего куда-то сквозь предметы Фёдора, с наибольшей внимательностью позволяет себе разглядеть его. Такого разодетого, такого… необычного, необычайно красивого.
Михаил Андреевич тем временем, строго посмотрев на парнишку, вновь обращается к сыну:
— А потом этот лапотник натворит беспорядков, что греха не оберёшься, и кто отвечать будет? Ты что-ли? Ещё молоко на губах не обсохло, за тебя бы кто ответил. А то давай, валяй, хоть в своего спальника кого угодно назначай, а то Ване то небось скучно живётся одному должности. А потом жди, пока нож в спину прилетит, если уж не игла в подушке. Хоть раз в своей жизни прояви настоящую ответственность. — Это могло быть последней каплей глубоко в душе Фёдора, но никак не в его внешней невозмутимости.
— Я тебя понял. Не стоит меня недооценивать, батюшка, — хотелось бы услышать это в каком-то едком тоне, но это звучало как самый обычный ответ без доли раздражения, которое так и кипело где-то в груди, разливаясь стальным холодом по венам.
Затем он разворачивается на пятках, лишь на секунду всё же пересекаясь взглядами с белобрысым, разноглазым, шрамированным на одно око Николаем, в чьём взгляде, видимо, уже поутих мандраж, сменившись необъяснимым восхищением. Времени здраво мыслить было чертовски мало.
— Ваня, — Фёдор сам делает пару шагов в сторону и жестом подзывает к себе Гончарова. — Прямо сейчас можешь взять одну лошадь из кавалерии и вместе с тем… белобрысым юношей направляйтесь во дворец.
— Ваше Высочество, и как же… Куда его-то-? — пребывает в лёгком недоумении Иван, а Фёдор в глубине души хочет фыркнуть в лицо всему, что сейчас происходит.
— Вот, сам куда пойдёшь, туда и его, — строго отрезает Достоевский. — Считай это твой напарник. Пока я не вернусь — головой за него отвечаешь. Я бы на твоём месте хорошо постарался, — пускай, тон Фёдора и звучит также равномерно и спокойно, ощущается какая-то нотка угрозы именно в смысле сказанных им слов, отчего мурашки бегут по коже.
— Ваше Высочество, да разве можно так? Вы хоть подумайте, ведь впервые его видите, — всплёскивает руками Иван, тут же сдержанно опустив взгляд в ноги.
— Я обо всём подумал. Полный вперёд, — уже более раздражительно говорит Фёдор, медленно кивнув для убедительности головой, возвращаясь обратно в карету и не обращая внимания на крайне зашумевший народ.
Зыбко ощущался на себе пристальный взгляд отца, который прекрасно всё слышал, так как отдавая приказ, не было смысла говорить тише. Ивану, наверное, было тяжелее под этим же взглядом сначала забирать лошадь, затем подходить к Николаю, требуя исполнения приказа. Но отец Ване никак не препятствовал, скорее всего провисит мрачная атмосфера лишь для Фёдора, ведь, как помнится, им нужно объехать ещё две деревни. Да и сам Ваня тут не при чём, он лишь исполняет приказ переходившего все границы Его Высочества.
Когда белобрысого парня выводили из толпы, вслед показалась седая женщина, которая вообще-то на вид не была такой уж старой, и Фёдор мог бы предположить, о чём они спешили обмолвиться, если бы это были слова, а не активные жестикулирования руками. Очевидно, это была его мать, так как Фёдор помнил эту деталь его жизни — матушка у него немая, и лишь с ней Николай говорил на жестах.
В какой-то момент Достоевский вновь уловил его взгляд, на этот раз какой-то заинтересованный, но настороженный и достаточно продолжительный, хотя ранее Фёдор был уверен, что ткань на окошке практически ничего не просвечивает для внешнего мира.
Необдуманные поступки могут много стоить.
Но был ли этот поступок необдуман? Достоевский не был по своей натуре импульсивен, но человек может и не совершить ни единой ошибки, если просто не будет их признавать.
***
На следующий день подъём был совершён ни свет ни заря, что не очень-то вдохновляло на «продуктивный» день. Даже для Фёдора, который сам всегда встаёт достаточно рано, это было то ещё дело, не говоря уже об Иване, по чьему внешнему виду Достоевский отметил явный недосып. Карета с ямщиком и чуть ли ни с целой кавалерией стражников в придачу не заставила себя долго ждать. Стояло уже не столь раннее утро, но всё равно, проезжая по городу, было очевидно, что большая часть народу ещё спит, не считая тех самых трудяг, которые в поте лица с первым лучиком солнца пашут на горизонте. Фёдор был не сильно сговорчив по жизни, а уж по утрам тем более. Он сидел, подперев щёку рукой, и смотрел из-под полуприкрытых век в окно, предусмотрительно занавешенное полупрозрачной тканью. Обычно Фёдора ещё и частенько укачивало в долгих поездках, поэтому он предпочитал уходить в свои мысли, беспристрастно смотря куда-нибудь в одну точку, а если повезёт, то вовсе мирно подремать. Напротив Фёдора сидел отец и его дворецкий — Кирилл Петрович. Понятное дело, они всегда находили о чём поговорить и никогда не упускали такой возможности. Фёдор сравнивал их со сплетницами, вроде Варвариных фрейлин, которых хлебом не корми — дай повод поголосить. Но в большинстве случаев это было даже на руку: таким образом младший Достоевский всегда был в курсе насущных дел, каждый раз невольно слушая эту болтовню. Сейчас же к ним ещё присоединился генерал Борис Игоревич, так что разговор был ещё оживлённее, но Фёдор умудрялся слушать это всё лишь краем уха, в остальном уйдя куда-то в глубины своего сознания. Он был не единственным, кто мирно молчал, не реагируя на периодические мужские смешки, повышение басистых голосов и прочие подобные жесты. Рядом сидел Гончаров, приняв не менее скучающий вид, и, если бы только была возможность, он бы тоже куда-нибудь облокотился, но с одной стороны от него сидел Фёдор, а с другой генерал, так что бедняге было некуда деваться, кроме как заставлять себя сидеть ровно и смотреть в то же окно, что и младший Достоевский. — А вот, Мишка-то, сынок мой, вчера отправился к западной границе, говорит, мол, хочет себя в генералах попытать, а то чуть ли ни с пелёнок всё в воздухе саблями размахивает, — начинает рассказывать Михаил Достоевский, не тая искренней гордости за своего наследника. — Ооо, это молодец какой, военное дело — такая штука! — сразу подхватывает Борис Игоревич, понятное дело, зная толк в своём же ремесле. — Это он всё время так на вольную рвался, где только свой нос в этом мире не сунул! А вот Федя совсем иначе — скоро вся библиотека кончится, сидит, даже на солнце не бывает, — Фёдор, естественно, обращает на отца взгляд из разряда «я вообще-то здесь», на что в его сторону, усмехнувшись, лишь рукой махнули. — Сейчас хоть свет повидаешь, ну? Не сомневаюсь, что в твоей голове могут храниться все знания мира, но давно пора применять их на практике! Фёдор просто отводит взгляд вновь на окно, прекрасно понимая, что в его окружении важна материальная сила, что подобное говорится отнюдь не со зла, и что он давно имеет более чем высокий авторитет, построенный в ходе применения знаний «на практике». Только окружающим этого знать необязательно. Также стоит понимать, что разговоров больше шёл о его старшем брате, который по закону станет следующим правителем, а значит с Михаила явно спрос больше, и Фёдора это никак не задевало. Да и не должно было вовсе, он знает брата, как очень хорошего человека, потому был с ним в тёплых отношениях, но не для того, чтобы пользоваться этим, когда тот взойдёт на трон, совсем нет.Ну согласитесь, в открытую играть неинтересно.
