Луч в предверии мрака
5 января 2026 г., 18:43
— Ваше Высочество! Это уже ни в какие ворота! Раз, другой, и Вам всё не хватило? Теперь во дворце ждать ещё какого-нибудь драного котёнка?
— Я ценю твоё беспокойство, Ваня, — елейным голосом отозвался Фёдор, примеряя поверх своей обычной одежды неприметную накидку с капюшоном и давая понять, что от своего пожелания уже не откажется.
— Откуда у Вас эта… эта половая тряпка? — не унимался Гончаров, суетясь подле Достоевского в попытках внедрить господину хоть каплю благоразумия.
В другом конце покоев, сложив руки на груди, расслабленно стоял как бы совсем не при делах Коля. Ему со своего ракурса как никому иному было чудесно видно, как Фёдор не просто делал вид, что не слышит давно известную «поэму» предостережений, но и буквально светится от возможности вновь покинуть дворец по старым неприметным улочкам. «Плохое влияние», говоря о котором, Ваня всё тыкал в сторону Николая, действительно давало свои плоды. Стоило только раз за вечерними посиделками продемонстрировать Его Высочеству игральные карты, да и по-дружески научить играть, так запретный плод захотелось вкусить уже в «большом» мире.
— Солнце заходит, — повернув голову к окну, пробубнил Гоголь себе под нос, но как оказалось вполне слышимо.
В тот же момент Иван вдруг пристально зыркнул в его сторону. Одного мгновения не хватило Николаю, чтобы настороженно сглотнуть, прежде чем торопливый стук обуви о половицы ни раздался по направлению к нему. Вся жизнь пронеслась перед глазами, когда вдруг Ваня остановился подле Гоголя столь близко, что в любой момент мог запросто его придушить. Он прищурился, вынудив Колю заглянуть ему в глаза — в самые недра полыхающего адского пламени, — склонил голову и заговорил низким, предупреждающим шёпотом:
— Ты себе и в жизни вообразить не сможешь, что это за ответственность, — Николай было ступил назад, но крепкая рука удержала его за шиворот, едва не встряхнув. — Какая бы ересь ни сидела в твоей пустой кочерыжке, запрячь её куда подальше и поперхнись каждым едким словом, пока Фёдор ни вернётся туда, где ему должно быть. Ты отвечаешь за него не головой перед палачом, а своей скверной душой перед божьей карой, ясно тебе? — мгновение Гончаров вглядывался в чужое лицо, затем хватка на воротнике чуть ослабла. — Если он тебе доверяет, это не значит, что ты этой веры заслуживаешь, — Иван сразу отступил, с явным презрением отряхнув ладони, словно дотрагивался до чего-то совершенно низкого, бесчестного.
Коля выдохнул, и уголки его губ как-то противоречиво дрогнули вверх. Казалось, он почти впечатлён, но что-то его метко насмешило, хоть эта деталь и быстро сошла с лица за любезным приглашением Фёдору проследовать к выходу из покоев.
— И ни минутой позже, Ваше Высочество, — сдержанно процедил Ваня, сложив руки за спиной и тем самым напомнив, что теперь в случае задержки после первых лучей солнца у него гораздо больше причин не медлить и донести во дворце о возможной опасности.
Достоевский вежливо качнул головой, прекрасно понимая, что Ваня никогда не станет действовать импульсивно, если дело касается Фёдора. Да и человека надёжнее ещё ох как поискать надо. Правда, хорошо, что Гончаров так и не выведал, в насколько неподобающее местечко они направлялись.
понимаешь? Я слышу шёпот, гадкий, уродливый шёпот. Он идёт оттуда же, откуда лживое прозвище «брата» пошло. Глупые, такие глупые у них догадки. Но всё встанет на свои места. Не выдержу я, не сдержусь и всё-всё тебе расскажу.
***
— Там контингент не из самых приветливых, и это довольно сильно отличается от каких-нибудь светских переговоров, которые тебе доводится слышать, это вам не то светлое дворянство, — как бы невзначай предупреждает Гоголь, расслабленно заложив руки за голову, пока они в сумерках шли вдоль безлюдной улицы. — Правда? — Ещё какая! — вдохновлённо продолжает Коля, беззаботно прикрыв глаза, шагая широкими шагами, точно растолковывая. — «Пригубить винца» приравнивается к этак кружкам трём, да с чем-нибудь покрепче. А как уж ближним потом достаётся! Пропадёт у выпившего какая монета, так и вспылит, руками на всех подряд замашет. И всё кричат, кричат, а до игры уж мало кому дело есть. И перетасует кто-нибудь третий под шумок карты на столе, так потом и не разберёшься, чей куш из-под носа сорвали. Игорным домам не до интеллигенции… — на последнем слове Гоголь запнулся, потому что его вдруг одёрнули за рукав, вынудив резко остановиться. — Если ты решишь передумать, я… — Николай ожидал увидеть на лице собеседника настороженность, нерешительность или хотя бы оттенок сомнения, но, открыв глаза, лицезрел лишь спокойную улыбку. Лёгкую, незамысловатую улыбку и взгляд, провожающий пробежавшую прямо перед ними уличную крысу. — Мне кажется, ты переоцениваешь тех, кто должен обладать интеллигенцией, — произнёс Достоевский, повернув голову к Коле. — Мне доводилось видеть, сколько кружек половой разносит на один отдалённый столик, слышать, как шуршит карточная колода и звенят ставки, незаметно передаваемые из рук в руки. Некоторые игры сами собой запомнились, уж больно долго многие раздумывают над ходами, да во все стороны картами размахивают. Так бывало и стол перевернут в порыве эмоций, да дело быстро замнут, карты — беззаконие как-никак, — Фёдор глубоко вздохнул, точно одно из воспоминаний о наблюдении за оживлённой игрой прямо сейчас воссоздалось перед глазами. — Погоди, ты же говорил, что не умел играть? — Гоголь с наигранным подозрением выгнул бровь, в самом деле слегка удивлённый таким поворотом. — Как я мог сказать «да», когда ты так усердно принимался меня учить? — Достоевский усмехнулся, словно считывал растерянность собеседника насквозь. Эта вылазка должна была быть совершенно не такой. Фёдор, изнеженный Фёдор, который мёрзнет от лёгкого порыва ветерка, на чьей хрупкой коже отродясь не было ни единой мозолинки, чьи помыслы казались забиты сводом правил и верой в свободу в какой-то чёртовой крестьянской деревушке, чьим глотком воздуха должен был быть кто-то извне, кто-то вроде Коли. Теперь вдруг предстаёт в том самом «неразгаданном» свете. Он знает, он очень много знает, но Николаю не удаётся уловить насколько. Когда глаза, эти аметистовые глаза вдруг смотрят на него столь прямо, столь открыто, начинает казаться, что Фёдору всё известно. Знает, но молчит. Испытывает. Ждёт. Проверяет, станут ли пытаться водить его за нос. — Идём уже скорее, — опустив взгляд с полуулыбкой озвучивает Достоевский, совершая несколько шагов вперёд. И какое лукавство может скрываться за этими легко брошенными словами? Коля догоняет и продолжает вести, показывая дорогу. А у самого в мыслях как назло начинает вертеться Ванина фраза о доверии. Нет, определённо Гоголь его не заслуживал. Однако ж вредить Фёдору он тоже совершенно не собирался. Теперь в его полномочиях была и защита, вся, что он мог бы дать. И, пожалуй, это меньшее, что такой смертный как Коля способен предоставить взамен. Но, всё равно, ему нужно было довести дело до конца, показать «изнанку», склонить… В этом вопросе Николай оставался не в силах поступить иначе. Это не зло, но и ведь совсем не то, чего от него ожидал бы человек, каким-то образом прознавший слишком много. Сложно и неприятно. Тёмные улочки вывели их к неприметному трактиру, который будто бы должен был уже вот-вот закрыться. Фёдор повернулся к Гоголю, а тот на мгновение растерялся, выдернутый из своих противоречивых мыслей. — Через главный вход не ходят, — заявил Коля, расправив плечи и уверенно потянув за собой Достоевского к другой стороне здания. В этот момент ранее ему хотелось нагнести настораживающей атмосферы, но теперь-то ему стало предельно ясно, что Фёдор уже не отступит в любом случае, поэтому произнёс вполне обычно и в каком-то смысле даже заботливо: — Внутри бывает шумно, так что держись ближе. А ещё довольно грязно, так что лучше смотреть под ноги, чтобы ни во что не вляпаться. И под руку не попадаться, а то достанется ещё такому хрупкому цветочку, — Гоголь тихо усмехнулся тонкой иронии, но Федю это ничуть не смутило. — Смотрю, ты всё-таки усердно учишься у Вани, — Фёдор беспричастно отвёл взгляд к стене, когда Коля резко повернул к нему голову с возмущённым вздохом. — Учись, только не начни также ворчать по любой мелочи, — шёпотом добавил он, пользуясь моментом и полной безнаказанностью в своих шутливых выражениях. Внутрь их на удивление легко пропустили как «своих», что не укрылось от внимания смышлёного Фёдора. Вокруг всё довольно приемлемо: не хоромы, но и не сарай. Игорные столы освещались отдельными лампами, тогда как в помещении в целом стоял полумрак. Среди голосов можно было расслышать и шелест карт, и постукивание фишек, и звон металлического шарика в рулетке. Засмотревшегося Достоевского вдруг одёрнули за рукав, предотвратив столкновение с половым. — Осторожнее ворон считай, — произнёс Коля, как бы невзначай огладив чужое плечо. Дабы не стоять на проходе, он слегка подтолкнул Фёдора пройти дальше, но тот упорно с особым интересом завернул в сторону рулетки. Гоголю пришлось встать рядом и внимательно наблюдать не за игрой, а за толпившимся окружением. Кто-то в самом деле был уже довольно подвыпивший, кто-то просто норовил найти повод поцапаться словами, потому что настроение напрочь испортила серия неудачных игр. И тут же Достоевский: худенький, аккуратненький, как с иголочки даже в нарочно потрёпанной одежде, и по первому впечатлению наблюдавший за игрой с любопытством невинного ребёнка. Коля не удержался от многозначительно снисходительного вздоха и едва заметной улыбочки самыми кончиками губ. — Выпадет красный. — А? — Николай так засмотрелся на чужой профиль, что не сразу сообразил, к чему относится произнесённая Фёдором фраза. Игроки сделали свои ставки, шарик позвенел по рулетке. И вдруг действительно выпавший сектор оказывается красным. — У тебя хорошая интуиция, — подмечает Гоголь, выразив уже более явную улыбку, но ответа на неё так и не получил. Отразившаяся серьёзность чужого выражения лица вгоняла в лёгкое недоумение, потому как всё происходящее — обычное развлечение. Однако в Достоевском точно что-то вспыхнуло: ещё несколько круток подряд ему удавалось предугадывать то, что в итоге выпадало. — Да ты прирождённый игрок… — Чёрный, теперь выпадет чёрный, — чуть громче прошептал Фёдор, как заворожённый, и в тот же момент какой-то близ них стоящий мужчина поставил сумму выше среднего на чёрный сектор. — Хочу сделать ставку на зеро! — неожиданно громко объявляет Достоевский, как ни в чём ни бывало выуживая из кармана не менее приличную сумму денег. Опешивший в тот же момент Гоголь хотел было одёрнуть Его Высочество, но юноша уже протиснулся ближе к столу и полноценно вступил в игру. Ставка слишком рискованная, нерациональная, показушная. Коля успел пожалеть, что сразу не проговорил ничего на счёт вступления в игры. Но кто, чёрт его дери, мог предугадать столь сильное рвение Достоевского? Шарик покатился по рулетке, а спустя пару секунд крупье чётко объявляет: зеро. Что ж это? Везение? Расчёты? Мужчина, что ставил на чёрный сектор, грязно выругался, находясь прямо возле Достоевского. Настолько неприемлемой показалась Гоголю эта картина, что он поймал себя на мысленном желании по-детски закрыть Фёдору уши. На деле же он только лишь положил руку на его плечо, настойчиво потянув на себя. Одного раза более чем достаточно. Достаточно даже для того, чтобы похвально погладить по головке, да увести куда-нибудь подальше. Однако Фёдор, на удивление, держался как никогда твёрдо. Настолько, что попытки Коли закончить всё это «громкое заявление о себе» сначала не увенчались абсолютно никаким успехом. Ожидаемым страхом или хотя бы сконфуженностью здесь и не пахло. Насколько сильно Николай просчитался в своей задумке? Фёдор сыграл ещё несколько раз, в каждый из которых подчистую забирал всю поставленную сумму. Косые взгляды от крупье, недовольство других игроков, и Гоголю наконец удаётся оттянуть Достоевского от стола. — Давай-ка заканчивай, рождённый в рубашонке, — он берёт Фёдора под руку и слышит чей-то короткий свист. Продолжение ни к чему хорошему явно не приведёт. Кажется, кто-то за столом уже горит желанием «выбить» чужую удачу. Гоголь настойчиво тянет за собой Достоевского к выходу, не давая возможности даже мимолётно обернуться. Летняя ночная прохлада ударяет в лицо. Фёдор притормаживает, словно одна тоненькая дверь уже служила барьером меж двух миров. Однако Николай такой ход мысли категорически не одобрял. — Не стой столбом, пока эта орда окончательно не опомнилась, — строго бросил Коля, и резкость этих слов так и резанула уши даже самому себе. На мгновение он замер, встретился взглядом с как бы прояснившимися невинными глазами Его Высочества, сглотнул и, отбросив замешательство, более осознанно повёл Достоевского подальше от трактира. Спустя пару улочек какие-либо признаки ночной жизни горожан окончательно испарились. Тёмная тихая местность в каком-то смысле могла заставить почувствовать даже куда бо́льшую опасность, чем кучка выпивших игроманов. Шаг наконец-то существенно замедлился. Рука Фёдора была отпущена, а взгляд его чётко нацелился на чужой профиль, ожидая услышать то, что, должно быть, так и вертелось на языке Гоголя, судя по чуть нахмуренным бровям, напряжённым плечам и упорному выжиганию невидимой зрительной точки где-то под ногами. — Это должно было пройти тише… — Боишься слова «лудомания»? — спокойно перебивает его Фёдор, точно окатив отрезвляющим кипятком. Коля несколько настороженно и не до конца понимающе посмотрел на оппонента. На лице Его Высочества искрилась улыбка. Та самая, искрящаяся, восхищённая, лёгкая. — А ты боишься, что я буду так узко мыслить? — вдруг оборонительно изрекает Гоголь, кривовато отзеркалив чужую эмоцию. На самом деле мысль о том, на чём его только что подловил Достоевский, действительно успела промелькнуть, но после её озвучивания что-то внутри подсказало «перетасовать карты». — Даже часовщики себе такого не позволяли, — хмыкнул Фёдор, приподняв бровь и скрестив руки на груди. — Твоё широкомыслие больно хорошего обо мне мнения, но мы оба понимаем, что это не так. Николай хотел что-то возразить, но мягкая ладонь внезапно накрывает его губы. Фёдор смотрит строго, испытующе. Вновь будто чего-то ожидает, но Гоголь чист как белый лист. Мысли просто-напросто отключаются, и он чувствует как становится абсолютно прозрачным для чужого понимания. Любые секреты давно всплыли на поверхность, поэтому оставалось дождаться какой-нибудь заслуженной пощёчины, да такой чтоб искры из глаз полетели. — Не бойся того, что ещё не свершилось, — шёпотом наставляет Достоевский, опустив руку. Он заметил, как настороженная пелена заволокла цветные очи. Капля страха в море бушующей непокорности. Но была там явно и примесь чего-то ещё. — Вернёмся пораньше. А завтра зайдёшь за мной в музыкальный зал, иначе я усну за инструментом, идёт? — Ответом послужил короткий кивок. Фёдор расправил плечи, ожидающе поджав губы. Совсем вскоре они оказались во дворце, в стенах Фединых покоев, из которых до самого рассвета Гоголя так и не думали вытворять.***
Вечером следующего дня Коля, как обыденно ни звучало, создавал иллюзию занятости, шатаясь из одного помещения в другое, кое-когда даже принимая вдумчивый вид. Самое время было заканчивать тунеядство в залах и отправляться тунеядствовать уже подле Фёдора после его занятий музыкой. На самом деле Николай охотно бы послушал чужой урок и с самого начала, но преподаватель гнал его взашей, завидев ещё за версту, как только тому казалось, что Гоголь слишком отвлекающе для Его Высочества дышит. Честно признаться, за этой неприязнью стояла ещё одна история, связанная с тем, что на несколько дней подряд музыкальный зал лишился единственной дорогостоящей арфы, но Коля категорически не признавал свою вину с самого момента выкарабкивания из её остатков. Он, одним словом, — бестия, к чему ни прикоснись. Длинные коридоры всё никак не кончались, по сей день поселяя в Николае чувство полнейшей дезориентации. Особенно это касалось подвальных и кладовых помещений, в которых не было ни единого оконца. В последнее время сюда спускались довольно часто, чтобы заранее перенести заготовки для торжественных блюд на кухню: весь дворец потихоньку готовился к приёму иностранных гостей. Тех самых, активно заинтересованных в политическом браке. Ни для кого не секрет, что визит сам по себе подразумевает сваты, несмотря на то, как несерьёзно об этом начинались разговоры всего каких-то пару недель назад. Вдруг из одного из помещений с полуприкрытой дверью почти у самой лестницы послышались голоса. Не обделённый по природе своей любопытством Гоголь замедлил шаг, намереваясь вальяжно заглянуть внутрь, но буквально в последний момент неведомая сила вынудила его замереть: — …смотри, чтобы ствол оставался в одном положении, и раньше прицела пальцем не дёргай. Промахнёшься — вслед за несостоявшимися покойниками пойдёшь, усёк? В дверном проёме он успел заметить, как сверкнуло металлическое дуло пистолета, зажатое в небольшой, вероятно, ещё детской ручке. Голос говорящего показался Коле смутно знакомым, но ему не удалось как следует рассмотреть обладателя, потому как пришлось отшатнуться и прижаться спиной к холодной стене так, чтобы изнутри его не заметили. Пульс резко подскочил, а слух обострился. — Здесь будет шесть патронов на четыре цели. Этого достаточно, но если что-то пойдёт не так, — последовала небольшая пауза, говорящий сделал шаг, отчего Коля чуть не вздрогнул, готовый сорваться с места и юркнуть на лестницу. — Первый — Михаил Андреевич, второй — Фёдор Михайлович. Чем ближе окажешься, тем лучше. Достоевские все за одним краем стола будут, поэтому… Дальше Гоголь практически не слушал. По обрывкам безмерно сложно быть до конца уверенным в правильности собственного понимания подслушанного. Слишком уж неожиданно и неполно проговорено это всё. Очередной дворцовый абсурд. Воля для чертового воображения. Николай наконец отлипает от стены и сворачивает к ступеням, однако на сей раз действительно крупно вздрагивает, почти напоровшись на лезвие, возникшее перед самым носом. Волна горячего адреналина прокатилась по всему телу. Его вновь припечатывают к стене, прижав ледяное остриё к горлу, а женская рука несильно зажимает рот. Требуется доля секунды, чтобы осмыслить, что перед ним сама Варвара Михайловна, мельком оглянувшаяся по сторонам. Коля не шибко то стремился к сопротивлению девичьей хватке, но пылающего несметной яростью с долей отвращения взгляда на себе хватило с головой, чтобы окончательно отбросить эту мысль. — Что бы ты ни услышал, ты прикусишь свой грязный язык до самой могилы, ясно? — твёрдо шепчет девушка, сильнее прижимая металл к чужому горлу. При чём, как ни иронично, тупой стороной. Коля успевает подумать, что его элементарно хотят придушить, перед тем как вторая рука Вари отстраняется от его губ. — Это только одна жизнь, и тебя это никак не касается. — Только теперь Гоголь вдруг замечает явную нервозность девушки, её бегающие по сторонам глаза, подрагивающие пальцы, и едва хмурит брови, слыша упоминание лишь «одной жизни», пытаясь с ходу сложить всю картину целиком. — Попадёшься им — она качнула головой в сторону подсобки, — прощайся с жизнью. Проговоришься сам — твой конец обеспечу я. Каждое написанное тобой мерзкое письмо попадёт к Фёдору, и ты сильно ошибаешься, если считаешь, что он настолько слеп в твоём отношении. — Откуда… — слова застревают в горле, а Варваре хватило одного только вида расширенных глаз, чтобы убедиться в том, что её позиция предельно ясна. — Птичка нашептала, в лице твоего брата, — девушка на миг сжала рукоять ножа сильнее, до побелевших костяшек, и, выждав паузу, окончательно опустила руку, шагнув назад. — Прочь отсюда, — пренебрежительно прошептала она, заведя лезвие за спину и отвернув голову в сторону. Николай был почти поражён тем, как Варваре в сложившейся ситуации удавалось сохранять неземную грацию в каждом незначительном жесте, вроде того же неосознанно вздёрнутого носика в профиль. Только вот она ещё сама не понимала, во что ввязалась. Уже через секунду Гоголя с лестницы и след простыл, но липкое чувство внутри делало каждый шаг тяжелее, утягивало туда, обратно, в самую нишу.***
Знает, знает, он всё знает. Смотрит этими глазами, этими чистыми, пронизывающими глазами. Это просто невероятно. Он всех вас переиграет, и гореть вам всем в аду. Коли я такого ангела недооцениваю, то всё вокруг — сплошной прах. А смолчу я от того, что так всё предрешено было. Чёрт мою душу заберёт, истязает, утопит, сожжёт, не жить мне с такою виною, но иначе никак, никак не могу,***
— Где ты был прошлой ночью? — низкий голос разрезал пространство, буквально пригвоздив ноги Фёдора к земле на полушаге. — В своих покоях, — ровным тоном ответил младший Достоевский, без колебаний встретив прямой отцовский взгляд. — Только и всего? Вчера плохо спалось, выходил подышать свежим воздухом, а там, представь себе, занимательная картина, — Фёдор, откровенно говоря, чуть напрягся от нахлынувшего напора с чужой стороны, пальцы сами собой сжались, впивая ногти в ладони. — Меня мутило, — коротко добавляет он, надеясь, что эта ниточка следственной связи высвободит его из безжалостно крепко стиснувшего капкана. — Вот так совпадение, — протягивает Михаил Андреевич, строго сводя брови к переносице. — И кто же тебя сопровождал? Ваня? — вопрос остался без ответа, после него последовал глубокий вздох. — К слову, ваши с ним версии невероятно сошлись, только вот сомневаюсь, что Гончаров стал вдруг на ночь косы себе плести. Имей ввиду, что этими выходками вы оба — мужчина особенно выделил это слово — теряете моё всякое на то доверие. — У Фёдора в мыслях, вероятно, пронеслось какое-то нецензурное выражение. — Мне не нужны потом никакие вести о том, что нашу фамилию мешают с грязью в подоле. Глаза Фёдора непроизвольно расширились от этого обвинения, и язык едва не опередил голову, желая остро возмутиться. Это было похоже на добровольное самоудушение. Эффективнее было промолчать, фактически соглашаясь с представленной версией, чем пытаться за доли секунды придумать свою. Наверняка этот день ещё не раз приснится ему потом в кошмарах, будет преследовать поздними ночами в размышлениях из серии «надо было тогда ответить вот так». Но он упорно стиснул зубы. На слова о дурном влиянии и «тебя хорошему не научат» также пришлось промолчать. Несмотря на гордость, несмотря на здравый смысл, несмотря на то, как случился весь приход Гоголя на эту должность, как бы громко это ни звучало на контрасте с его фактическим видом деятельности. Ещё немного потерпеть. Фёдор абстрагировался настолько, что чужие слова были сравнимы с белым шумом, а узоры на рамках гобеленов невольно расплывались в новых картинах. Взгляд сфокусировался лишь тогда, когда Михаил Андреевич звучно закашлялся, обошёл сына и направился дальше по коридору. Какой-то непонятный осадок опустился и у Фёдора в лёгких, но ничего вслух так и не было произнесено. Ощущение туманности никуда не выветрилось ещё с музыкального занятия. Собственные размеренные шаги отдавались ещё более далёким эхо, чем обыкновенно. Наконец, нужная дверь оказалась перед самым носом, но, вместо того чтобы постучать, Фёдор замер. Быть может оно того не стоит? Пальцы едва коснулись дверной ручки, провели по прохладной гладкой поверхности. Он редко искренне задумывался над тем, чтобы осознанно сдержать видимую тоску при себе. Нейтральность и холодность недалеко уходят от, как говорят, «кислого» выражения лица, но именно эта привычка вдруг показалась весомой проблемой: ему не хотелось видеть того же на чужом лице. Коли сам не пришёл, так к чему теперь тормошить? Вдруг изнутри послышался резкий «бам», точно какой-нибудь шкаф захлопнули, не рассчитав силы. Достоевский только сделал шаг назад, как двери распахнулись, и перед ним также замер Гоголь собственной персоной, чуть вскинув брови, а уже в следующее мгновение ударив ладонью себя по лбу. — Чёрт возьми, — пробурчал он с долей раскаяния, продолжая тереть ладонью область бровей, будто бы только для того чтобы подольше не заглядывать в глаза напротив. — Не выражайся, — тихо поправил Фёдор, расслабив плечи, увидев один из не-худших сценариев их встречи. — Прости, — выдохнул Коля, взглянув на Его Высочество «проверяющим» взором. — Потерял счёт времени, — он отступил в сторону, позволяя Достоевскому зайти внутрь, и прикрыл за ним двери. — Выглядишь поникшим, — приметил юноша, следуя к небольшому столику. Действительно заметил или знал? — Расплачиваюсь за вчерашние грехи, — изрёк Фёдор, остановившись напротив окна и попытавшись натянуто приподнять уголки губ. — Что сказал отец? — как-то автоматически вбрасывает Коля в совершенно непринуждённой позе опираясь сзади на стол, с которого едва не слетели чистые листы бумаги. Он скрещивает ноги, словно готовясь их нагло закинуть на стул, сдувает с носа белую чёлку, и ответная улыбка его в тот момент сияла в сто тысяч раз искреннее, чем у самого Достоевского, мгновенно сдавшегося в своих предрешённо неудачных попытках. — Что я не жилец в этом доме, если вскроется гостинец в подоле. — Прямо так и сказал? — Коля прыснул, игриво приподняв одну бровь и потрудившись по-ловеласски прикусить нижнюю губу. — Не волнуйся, нам с тобой и при желании такое не светит, — он вновь усмехнулся, расслабленно закинув голову назад. — Откуда знаешь, что он? — уже несколько серьёзней поинтересовался Фёдор, но следом сам назвал ответ: — Ты заметил ещё вчера? И ничего мне не сказал? — Гоголь тут же поднял ладони в сдающемся жесте. — В тот момент не лучшим решением было бы задерживаться на месте. Стресс, адреналин... И, если честно, я был уверен, что три шкуры спустят с меня, а это зрелище уж точно не для твоих внеземных глазок, — Николай сладенько похлопал светлымм ресничками. — Дурачок, уговор есть уговор, — выдохнул Достоевский, укоризненно качнув головой. — Не время заниматься самодеятельностью. — Ты мне не доверяешь? — Коля ахает, театрально приложив ладонь к груди. — А на это отсутствуют поводы? — острая, меткая фраза, чуть пронзающая лёгкость царящего вокруг пространства. Фёдор всегда приносит с собой что-то обжигающее, отрезвляющее, что-то неприятное, не успев как следует перед этим подумать. — Значит я продолжу стараться усерднее, — заявляет Николай, устремив решительный взгляд на Достоевского. Где-то на подсознательном уровне до него доходило, что ни Фёдор, ни он сам не собирались озвучивать столь громких заявлений. Однако когда собеседник шагает навстречу, а губы размыкаются, чтобы что-то подправить, Гоголь опережает: — Тем более если это будет означать сохранение странного, возмутительного, но, как оказалось, невероятно хрупкого «мы».
