Слабости вольного сердца

      — Я хочу, чтобы сейчас же изготовили маседуан! — изъявил Николай минутами ранее, когда только заявился на кухню. Время уже вечернее, однако, осмелев за несколько дней пребывания во дворце, свои хотелки он предпочитал удовлетворять в полной мере.       Пока десерт готовился, юноша не постеснялся облокотиться о ближайший столик, а затем с тем же успехом усесться на него, болтая свисающими ногами.       — И не переварите фрукты! — приговаривал он, с каким-то необъяснимым наслаждением ловя презрительные взгляды поваров, которые тактично помалкивали.       Быть далеко не последним лицом под самой богатой крышей во всём государстве оказалось невообразимо сладко. Здесь от него требовалась минимальная работа, от которой он ещё и умудрялся легально периодически отлынивать. Парочка любезных слов прикрывали его вольную натуру перед вышестоящими, создавая иллюзию всё того же скромного юноши, которому крупицы власти «ничуть не кружили голову».       — Вот, Ваше Высочество, только полюбуйтесь! — с ходу рокочет Ваня, едва очутившись в дверях. На его крики у Гоголя, кажется, уже выработался условный рефлекс, ввиду которого его плечи чуть передёргиваются, а сам он мгновенно соскальзывает со стола, встав на ноги в постойке смирно. Хотя в данном случае правильнее будет уточнить, что остерегался он не прикрикнувшего Гончарова, а прозвучавшего обращения к Его Высочеству.       — Любуюсь, не налюбуюсь, — поэтично произносит показавшийся вслед за скрестившим на груди руки Иваном сам Достоевский. Не проходит и минуты, как он почувствовал соблазнительный запах фруктов и прошёл ближе к столику, на котором только что сидел Коля. Опёрся на него руками и на мгновение прикрыл глаза, протянув наслаждённое «м». Со стороны Вани могло вначале показаться, что Фёдор направлялся именно к Гоголю, и вот-вот восторжествует справедливость, но всё обернулось несколько иначе. — К чему фрукты варятся?       — К великолепнейшему маседуану, Фёдор Михайлович, — ответил тут же Николай, опередив поваров. Поймав сразу после этого зрительный контакт с Достоевским, юноша улыбнулся во все тридцать два, сложив руки за спину и покачнувшись с мысков на пятки.       — Интересно, — прокомментировал Фёдор, пробежавшись взглядом по чужой фигуре, обдумывая свой вердикт. — Сделайте вторую порцию для меня, — всего на мгновение по устам проскальзывает ухмылка, пока Ваня у дверей откровенно вспыхивает.       — Ваше Высочество! — не найдя сию секундно нужных слов, он прищурился на Гоголя, приопустившего голову перед Достоевским, с видом сдерживаемого смешка. — Никакого маседуана, перебьёте себе аппетит до ужина! — фыркнув, заключил Гончаров, жестом настояв на том, чтобы Фёдор немедленно покинул кухню вместе с ним. А тот в свою очередь повернулся к Ване с приподнятой бровью, точно отыгрывая сценку, чего до появления этого Николая никогда не случалось вовсе. Теперь же это походило даже не на цирк, а на наивную попытку показаться плохим мальчиком перед лицом ровесника.       — Это приказ, — спокойно и кротко уточнил Достоевский, и тут уж никто не имел права возразить.

***

      Чуть позже тем же вечером Николай сидел за письменным столом в покоях Фёдора, имитируя бурную деятельность над листом бумаги с пером в руке. Взгляд его то и дело перемещался не к чернильнице, а к соблазнительному десерту, беспощадно поставленному почти перед самым носом. Такая мера мотивации грозилась вылиться в машинальное опускание пера в стакан, если хоть на секунду о чём-то задуматься. К своей порции Достоевский едва ли притронулся, сославшись на чрезмерную приторность, а сейчас расхаживал по комнате за спиной Гоголя, толкуя о какой-то исторической эпохе. Коля не вслушивался, всё водил пером по бумаге, вырисовывая аккуратные буквенные завитки, мечтая, чтобы прозвучала фраза окончания учений на сегодня.       — Вот здесь, — раздался резкий звук хлопка линейки по бумаге, заглянувшего через чужое плечо Фёдора, — переписано с ошибкой, — констатировал он, строго просматривая весь текст.       От подобных внезапных действий Гоголь мог даже вздрогнуть, но приноровившись к тому, что Достоевский ни при каких обстоятельствах не попадёт ему по рукам, почти привык. Учитель из него выходил своеобразный, но уж гораздо лучше тех, кто в церквях прикрывал своё насилие Богом, и всяко лучше любого дворцового незнакомца.       — Быть может, уже пора приступить к прянику после кнута? — совершенно невинным голосом интересуется Коля, плавно поворачивая голову назад. Его подбородок охватывают чужие пальцы, возвращая в прежнее положение, не успел он и губы свои надуть.       — Даже сахар покажется пресным, ежели только его и употреблять, — ответил Фёдор, многозначительно щёлкнув линейкой по краю стола, когда заметил руку всё ближе продвигавшуюся к десерту. — Аппетит перебьёшь.       — Аппетит… — эхом тихо повторил Гоголь, не скрывая шустрого закатывания глаз. — Нашёл кого слушать, — буркнул он, вновь склонившись над столом. Однако, кажется, такой смелый тон более чем завлёк внимание Достоевского, который не сдвинулся с места за спинкой стула, ожидая продолжения мысли. — К чему следовать подобным советам, когда и так являешься властью? — Николай решительно опустил перо и снова развернулся назад, чтобы видеть лицо собеседника. — Когда ты действительно чего-то хочешь, ты можешь себе в этом не отказывать. Сегодня ты как раз это на кухне и показал, так почему теперь вдруг…       — Так только кажется.       Фёдор стал на мгновение чуть серьёзней чем обычно. Он провёл пальцами по краю спинки стула и вновь прошёлся по комнате, заложив руки за спину.       — Меня вот что интересует, — начал снова Достоевский, неторопливо проговаривая каждое слово. — Ваня упомянул, что тебя за письмом застали. Да не один раз, коли я верно припоминаю. Неужто так завлекла каллиграфия? — он остановился подле Гоголя, выразительно посмотрев тому в глаза. Казалось, точно что-то подозрительное творится прямо перед его носом, чего никак не удаётся полностью разглядеть. Идеальный почерк, классические ошибки, которые при таких умениях можно допустить разве что специально для виду, навыки фехтования, убеждение в безграмотности, а затем вдруг безупречное чтение, стоило Фёдору лишь попросить его зачитать для него что-либо на ночь вслух. — Так кому письма? — уже более прямолинейно интересуется Фёдор, пуще прежнего психологически надавливая одним своим присутствием в комнате. Нечисто дело это всё было, а уж кому-кому как не Достоевскому необходимо знать, за какую чертовщину он же головой поручается.       — Так было б кому важному… — Коля не меняется в лице, но внутри всё как-то неестественно сжимается. Куда проще сложилось бы, будь он искренним дурачком, а тут намёк Фёдора слишком хорошо понятен, чтобы как-то незаметно увильнуть. Всё этот Ваня, даже после выделения личных покоев всюду прослеживает за Гоголем и докладывает о каждом «неподобающем» вздохе. — Матушке пишу, мне уж больше и некому, — он чуть ли не с оттенком признаваемой вины опускает голову, убедившись, что этот ответ положил начало короткой замешательственной паузы. — Тружусь я здесь может и не совсем как пчёлка, а в деревне, в деревне то нашей… Дом на одну неё остался, переживает много, да всё то кажется по пустякам. И грех мне жаловаться, пока ты, Федо́ра Михайлович, рядом, — Гоголь специально протягивает «о», пробуя новую форму обращения, и внутренне ликует, заметив, что его не собираются в этом упрекнуть.       — Если возникает необходимость, — начинает Фёдор с рассудительным вздохом, отвернув голову в сторону, будто сам себя укоряя в каком-то мелком просчёте, — предупреждаешь меня, берёшь лошадь и едешь покуда надобно. Здесь недалеко, это сам знаешь. А что до грамотности… — Достоевскому положено умение держать лицо. Несмотря на болезненность, усталость, даже банальное «не хочу». Это чувство, когда внутри может подняться и ураган, и посыпаться град, а остальным того не видно, да и непонятно. Что-то неприятно кольнуло его, когда Николай упомянул свою мать, но никак не отразилось на лице.       Договорить Фёдор не успевает, раздаётся стук в двери. Кого бы тут ещё нехватало на ночь глядя помимо разве что Вани. Не успевает Достоевский и подойти, как в комнату самовольно врывается Варвара Михайловна. На щеках её проступал едва заметный румянец, а из аккуратной причёски выбилась пара прядей, словно девушка очень спешила. Она мельком оглядывает комнату и, не обратив никакого внимания на Гоголя, бросается на шею брата.       — Ах, Федя, что ж творится, что ж творится! — страдальчески протягивает она, утыкаясь в чужое плечо, пока её осторожно поддерживают в стоячем положении и ведут к мягкому дивану. — Папенька намечает дату сватов меня с этим… этим… Вильгельмом Фридрихом! — Варвара всплёскивает руками, усевшись на диван и приложив тыльную сторону тонкого запястья ко лбу.       — Так и что ж от одних пустых разговоров то будет? — Фёдор мельком посмотрел в сторону Николая, который тут же развернулся к листу бумаги, делая вид что ничего не слышит. На прислугу было не принято обращать внимание в подобных ситуациях, но Достоевский воспринимал Колю как несколько иной случай. Однако и разбираться с этим сию секундно представлялось не совсем удобно, поэтому он сосредоточился на разговоре с сестрой. — Давно говорят, а без необходимости до дела всё равно не дойдёт.       — На сей раз всё серьёзнее, — Варя словно встрепенулась, расправила свои плечики и поглядела стоящему перед ней Фёдору в глаза. — Письмо от Миши пришло, политического характера, да разве кто мне подробности расскажет? — она взмахнула ладонью в воздухе. — А я не хочу, понимаешь? Не хочу эдакого…       Пока девушка впала в эмоциональное излагание своих мыслей на этот счёт, Фёдор чуть нахмурился при упоминании старшего брата.       — Одно письмо и только на имя отца? — уточняет он, шагнув чуть дальше от дивана. Варвара давно научилась распознавать этот тон и позу, потому замолкла и подтверждающе кивнула.       — Да, только на имя отца.       Повисла небольшая пауза, позволившая унять не самый приятный поток мысли. Фёдор был близок со старшим братом, и после его недавнего уезда вёл с ним активную переписку. На службе наверняка совсем не до этого, но инициатива исходила как раз от Михаила, поэтому получать от него ответы стало чем-то более важным, необходимым. А тут вдруг продолжительное молчание.       — Никаких сват не будет, по крайней мере до возвращения Миши. А раз вестей на этот счёт не было… — Достоевский строго посмотрел на Варю, заметив на её лице слишком уж уверенное возражение.       — Будто для отца это весомая причина ещё повременить, — с долей сарказма произнесла она, невесело хихикнув.       — А что маменька сказала?       — А что маменька? Она ничего, — Варвара скрестила руки на груди, устремив взгляд куда-то в пол, будто бы ей самой было неприятно отзываться о матери в таком ключе, но истина оставалась горьковатой, как ты её ни преподноси. — Головой только качнула, да промолчала. А мне больно, больно, понимаешь? Все, мол, выходят, и мне выходить надо, промолчать также надо. А я не стану! Возьму вот и… Возьму и сбегу! — на эмоциях девушка хлопнула ручкой по подлокотнику, губки её дрогнули, но слабины своих страданий она так и не показала.       Николай, всё это время невзначай слушавший диалог и чья рука водила чернилами по бумаге уже откровенные каляки-маляки, в этот момент особенно хорошо навострил уши. Прежде Варвара казалась ему лишь острой на язычок знатной девушкой, местами избалованной, а теперешние вымолвленные ею слова добавляли этому образу новой остринки. Всё зависело лишь оттого, насколько серьёзно звучало это утверждение. Одно дело, когда золотая ложка во рту поселила такую безнаказанность, что фантазии окрыляют и порождают до боли наивные, кажущиеся безумными идеи. Совсем другое, когда действительно хочешь освободиться от цепей, принимая прежде всего возникающие трудности и уродство мира за пределами розовых очков.       — И далеко ль ты одна добежишь? — Фёдор выгибает бровь, вздохнув так, будто эти порывы сущая обыденность, которую нужно преодолеть путём мудрого наставничества, поумерив этот сверкающий блеск в глазах.       — Одна может и недалеко, — девушка опускает свои напряжённые плечики под чужим осторожным касанием. Только вот решимости в ней от успокоения ничуть не поубавилось. — А я не одна, — Варя чуть понизила голос, словно именно с этого момента начиналась та часть разговора, ради которой она сюда и явилась. — Мне Сергей Васильевич сам предложит, ежели о сватах узнает. А я возьму и побегу.       На устах у девушки прояснилась едва заметная улыбка, вопрошающая и как бы умоляющая одновременно. Обнадёживающая саму себя в таком шатком положении и такая хрупкая для малейшего укора в её безрассудности. Достоевский видел в этом попытку самообмана, видел её страх признания в подобных мыслях и колышущуюся слепую надежду на какую-то приторную фантазию.       — Не побежишь, — отрезал он, мгновенно разрушая пустые грёзы. — Глупостей не совершай. Пускай мил он тебе, а делом ничего не сделал. Кто и откуда, ты сама не знаешь, а потому не вздумай, — тон Фёдора казался резким и даже несколько властным. В этом прослеживалась его непризнаваемая схожесть с отцом, проявляемая лишь в редких случаях.       — Он дворянский сын, а это говорит уже о немалом, — возразила Варя, демонстративно поправляя одежду, стоило руке братца соскользнуть с её плеча.       — В твоём случае ни о чём не говорит, — Достоевский выдохнул и отвернулся к окну. — Бежать не смей, только хуже будет.       — Считаешь это безрассудством? — наконец вслух озвучила мысли девушка, раздражённо фыркнув. — А это не безрассудство? — она вдруг смело указала пальцем в сторону Гоголя, сидевшего к ним спиной, но в контексте очевидно ощутившего внимание на себе.       — Варвара Михайловна, — сдержанно произнёс Фёдор, чуть повысив голос, вновь обратив на неё взор. Это должно было чуть одёрнуть Достоевскую, но она слишком долго ожидала возможности получить ответы.       — Тебе будто и слова тогда никто не сказал! — Варя поднялась с дивана, разгладив подол своего платья. — И всё почему? Ты просто взял и сделал, когда отец был против, матушка, да абсолютно все! Кому как не тебе понимать, что творится в эти моменты на душе? Почему тебе дозволилось поступать самовольно, самую малость настояв на своих хотелках, а мою любовь ты же нарекаешь безрассудством? Свою-то, я смотрю, ты отлично устроил! Что ты, что он, оба молчите как рыбы, о том, как это вышло, — она вновь махнула рукой в сторону Николая. — Никто ничего не знает, но в жизни не поверю, что хорошенького личика будет достаточно для такого как ты, чтобы пойти на медвежью услугу. Ты никогда не был легкомысленным, но заметь, я хотя бы вожу связи не с крепостными! — девушка звонко топнула ножкой и, не пожелав услышать заветный ответ в порыве эмоций, тут же поспешно покинула комнату.       Будь сейчас в покоях кто-нибудь, распивающий чай, он непременно бы поперхнулся. Фёдор стиснул челюсти, с самого начала подозревая, что именно этим поступком ему ещё очень долго будут тыкать в нос. Однако употребление этого в столь непристойном контексте порядком удивило его. И уж от кого-кого, а от Варечки уж тем более.       Гоголь ещё более притих, уже не касаясь пером бумаги. Чуть склонил голову, уставившись на узоры деревянной поверхности стола. Фёдор несколько секунд смотрел ему в спину, о чём-то думая. Много ли Коля подобным образом успел наслушаться за всё своё пребывание во дворце? Любопытно, что и он, и Варя сравнивали свои ситуации с положением Фёдора и его решениями. Такой надзор ощущался куда существеннее Ваниного, когда тот следил, чтобы Достоевский во время поел и лёг спать. И даже существеннее отцовского на какой-нибудь церемонии или застолье. Всё это ужасно теснит и даёт понять, что даже тысячу обдуманных шагов не заметят, если хоть раз ты умудрился оступиться.       — Свободен, — коротко известил Достоевский, потеряв всякое желание продолжить их ранее прерванный разговор. Это теперь, оказалось, может ещё подождать.       Николай опустил перо в чернильницу и медленно свернул лист бумаги. Затем обернулся, увидев, что Фёдор проследовал к кровати. Сделал задумчивый вид на пару секунд, взял долгожданный стакан с маседуаном, поднялся и прошёл не к двери, а встал перед Фёдором, подождав пока на него поднимут строгие глаза.       — Смею просить позволения остаться, — объявляет он, дождавшись неохотно-снисходительного кивка, прежде чем опуститься рядом на край кровати.       — Наглядный пример тебе, что зачастую приходится делать совсем не то, что ты хочешь, — отстранённо произнёс Достоевский после небольшой паузы, прислонившись плечом к стене и прикрыв глаза, словно в попытке медитации. Он оставался в таком положении до тех пор, пока ни почувствовал движение где-то перед своим носом. — Что ты делаешь?       — Ваше Высочество, Вы почти не притронулись к своей порции десерта, — деловым тоном начинает Гоголь. — А теперь и ужинать, как я полагаю, вы не собираетесь. Какое безобразие! — в этот момент он в полной мере пародирует отчитывание никого иного как Ивана, поднеся ложечку с маседуаном к лицу Достоевского. — Так что будьте послушны и приоткройте рот.       Фёдор вначале с недоумением смотрит то на Колю, то на протянутую ложку. Непроизвольный смешок рокочет где-то в горле, принимая эту сцену за странноватую шутку, но собеседник выглядит как никогда серьёзным. Губы сами собой размыкаются, десерт отправляется ему в рот. Какое-то чувство неловкости пробивает изнутри, вызвав волну мурашек по телу, пока он жуёт смесь сладких фруктов и желе.       — Вот так, — приговаривал Гоголь, зачерпывая ещё одну ложечку маседуана. — Здесь, к сожалению, нет одуванчиков, так что не о чем беспокоиться, — намёк повисает в воздухе, напоминая о том самом разе, когда Николай «накормил» Федю одуванчиковым пухом. Краем глаза Коля проверил чужую реакцию: сдержанная улыбка мелькнула на сладких устах. — Мне казалось, что всех королевских особ почуют с ложечки, — как бы к слову приплетает Гоголь, с невероятной настойчивостью продолжая кормить Фёдора, который заметно так и сжался от неловкости в не самой удобной позе.       — Разве что лет до пяти, — отвечает он и тут же чувствует цепкие пальцы на своём подбородке, которые вдруг поворачивают его голову и вынуждают встретиться с очередной ложкой десерта. — Этого уже достаточно… — сквозь жевание, прикрыв губы ладонью, бубнит Достоевский, чего никогда не позволял себе за приёмом пищи, на что Коля отрицательно двигает указательным пальцем.       — Если мои обязанности аналогичны Ваниным, мой долг, чтобы ты съел всё до последней крошки. Пока дилетанты в своих методах ворчат, такие профессионалы как я действуют и творят чудеса, — своей речью ему удалось вызвать новый смешок, от которого Достоевский едва не подавился, опустив голову, но его опять возвращают в прежнее положение, на этот раз непозволительно крепко сжав щёки. — Не отворачивайся, мне так будет неудобно. Осталось ещё совсем немного.       Фёдор проглатывает сладость и пристально смотрит на Колю, практически не моргая. Рука всё ещё держит его за подбородок, но Гоголь от такого и сам замешкался, не зачерпывая последнюю ложку маседуана. Достоевский коротко облизнул губы, всего лишь ввиду отсутствия салфетки под рукой. Но что за вид это был в сочетании с прямым взглядом фиалковых глаз из-под полуопущенных ресниц. От такого у Николая едва не вскружилась голова. Пальцы его в миг ощутимо ослабли, но Фёдор так и не отстранился от них.       — Ты действительно позволяешь себе слишком много, — констатирует Достоевский исключительно как факт, но при этом без единого намёка на откровенный упрёк.       — За это полагается повышение? — самодовольно интересуется Коля, наконец отвиснув и поднеся последнюю ложку к чужим губам.       — За это полагается уборка моих покоев и мытьё полов в коридорах, — приглушённо отвечает Фёдор, да до того томным голосом, что Гоголь во всей этой неоднозначной сценке не сразу и сообразил о смысле сказанного, однако в последний момент его рука с десертом как бы «случайно» дрогнула, оставив сладость на чужом кончике носа.       — Осторожней, Федора Михайлович, так ведь и рубашку испачкать можно, — наигранно протягивает он, отставив пустой стакан в сторону.       На этом их вечер так и не закончился. Гоголь оставался ещё на чуть-чуть, а потом ещё на чуть-чуть, и вот он уже на кровати Достоевского делает гадальный карточный расклад. На вопрос, откуда у него вообще взялись карты, отвечал, что фокусники не раскрывают своих секретов и всё нужное прячут в рукавах.       — Всё достаточно светло, — с умным видом цитировал Гоголь, покачивая головой. — А вот здесь, — он тыкнул в одну из карт, — тебя ждёт незваный гость, от него приятного не жди.       — Потому что изображено светлое крыльцо и человек с тучкой над головой? — Фёдор скептически выгнул бровь, сложив руки на груди. — А эта корона, дай угадаю, символ власти и правления?       — Ну, вообще-то да, — неохотно соглашается Коля, сдув мешающуюся прядь волос со лба. — Кто ж знал, что у тебя талант к расшифровкам, — льстиво добавляет он, сгребая карты в одну колоду.       — Бредни это всё, — возразил Достоевский, махнув в воздухе рукой.       — Отчего ж сразу бредни? — Гоголь тусует колоду, а затем ловко вытворяет флориш с картами, пружинкой перемещая их из одной руки в другую. — На то воля судьбы, — в какой-то момент он выуживает одну карту где-то из центра колоды, и та оказывается с тем же рисунком короны. — Или ловкость рук и никакого мошенничества, — улыбка расплывается на устах, когда он поднимает карту над головой, «примеряя» величественный головной убор.       — Неплохо, — в пол голоса произнёс Фёдор, внимательно проследив за каждым движением чужих пальцев.       После этого диалог как-то незаметно сворачивает на более насущные темы. Гоголь, на удивление, крайне осторожно задавал вопросы, которые пусть даже самым краешком, но касались царящей в стране политики. Ненароком болтал о работах и хлыстах, но тут же разбавлял всё какой-нибудь лёгкой шуткой, как только чувствовал повышенное внимание к своему шрамированному глазу. Достаточно сложно было оценить, насколько Достоевскому хватало проницательности догадаться, к чему бы это всё вело, но, тем не менее, то, что Гоголь хотел услышать, он услышал.       — Это имеет смысл, — спокойно отвечает Фёдор, ни разу не одёрнув порой по-настоящему резкие высказывания Николая. — Но здесь таким лучше не делиться.       — То есть ты согласен? — изумлённо уточняет Гоголь, не поверив, что уже настолько без особых усилий сумел заслужить чужое расположение. — Со всем? Прям со всем?       — Что тебя так удивляет? — он приподнимает бровь, прислонившись к подушкам позади себя. — Если ты действительно так думаешь, это неплохо. Редко доводится слышать искреннее мнение насчёт подобных вопросов.       — А что тогда думаешь ты?       Повисает небольшая пауза. Фёдор поворачивает голову куда-то к окну, обдумывая свой ответ.       — Хочется очистить весь мир от так называемых «ошибок», которые ты в сущности и назвал. И если бы предоставилась такая возможность, я бы ей воспользовался. Но люди не всесильны, так что… — в этот момент Гоголь подаётся вперёд и крепко обнимает собеседника за плечи, вынудив его почти совсем прилечь на спину, если б за ней не было пышных подушек.       — Ты не представляешь, насколько это важно, — тихо пробормотал Николай, оставшись в столь близком положении ещё на несколько секунд.       — Представляю, — коротко отзывается Фёдор, задумчиво наматывая светлую прядь волос на палец. — Поэтому даю возможность передумать кусать руку, которая тебя кормит, — добавляет он, когда Коля всё-таки отстраняется. Он выразительно посмотрел в гетерохромные глаза, как бы предупредив, что знать можно куда больше, чем произносить вслух. — Можешь остаться на ночь, если хочешь.       Невзначай брошенное предложение с честью было принято, а свечи затушены. Гоголь сохранял приличную дистанцию, но всё никак не смыкал глаз, наблюдая за очертаниями Фединого силуэта, пускай тот и лежал спиной к нему. Наверняка сказанное предостережение это умелый блеф. Достоевский хорошо видит людей, но отчего-то не видит необходимости использовать это. Он интересен своей философией, он… может несколько похож на самого Гоголя. Создаётся ощущение, что он почти никогда не имел дела с ровесниками, но определённо не только это играет роль в приобретённом положении Николая. Такое отношение незаметно порождает трещины в том, чего действительно желал Гоголь всю свою жизнь. И трещины эти зовутся слабостью, иначе быть не может.       — У вас много человек спят в одном помещении? — раздаётся негромкий голос, на который Коля мгновенно реагирует.       — Сколько есть, столько и спят. На скамье, к слову, это тебе тоже не на кровати, — как-то машинально добавляет он, тут же прикусив язык, потому как на сегодня таких высказываний определённо уже хватало. — Здесь… С тобой действительно лучше.       — Ты первый, кто остаётся на всю ночь, — невозмутимо подытожил Фёдор, повернувшись к собеседнику лицом. — Но разве уж в собственных покоях, в таком случае, тебе нравится не больше, чем так?       — Одному неуютно. Тени, знаешь, неприятные. Чуть прислушаешься и то ли ветер, то ли разговор. Пусто слишком.       — Хочешь продолжить делить покои с Ваней?       При этом упоминании Гоголь тут же отрицательно замотал головой, а трение об подушку заметно даже в темноте взъерошило волосы.       — Здесь и любое «там» — это небо и земля, — ответил Коля, заметив на чужом лице многозначительную ухмылку.       Да, Фёдор высказал всё об откусывании рук, но, очевидно, Николай останется при своём мнении, что тогда не стоило дразнить его пальцем. А сейчас он уже и сам непроизвольно ведётся на лёгкие манипуляции, совсем не думая о том, что то, что он не договаривает, уже практически и не имеет никакого значения.