По воле Небес

      — Вот ваш лунный пряник, благодетель, — с вежливой улыбкой обратился к Чу Ину наставник Фасоль, и древний мастер с благодарностью принял угощение, слегка склонив голову.       — Большое спасибо.       На дворе был вечер. Последние лучи заходящего солнца раскрашивали небо в насыщенные огненные цвета. Некоторое время Чу Ин сидел на парапете в одиночестве, наслаждаясь прекрасным видом и приятным вкусом традиционного лакомства. Сегодня, в честь праздника, ему позволили закончить с работой пораньше, и велели как следует передохнуть. На душе у древнего мастера было относительно спокойно — неспешность монахов, четкий распорядок дня, тишина, сменяющаяся низким пением священных текстов, действовали на него умиротворяюще. Днем Чу Ин был слишком занят для того, чтобы думать и вспоминать о прошлом: утро его начиналось с наполнения бочки водой, а затем он шел к выходу и помогал монаху-метельщику подметать ступеньки, иногда разговаривая с ним о жизни, а иногда играя в го вслепую. После древний мастер шел на кухонный двор: кормил животных, колол дрова, мыл или чистил овощи, иногда помогал готовить наставнику-повару. После обеда он снова носил воду, а потом вместе с другими послушниками трудился в залах для чтения сутр: менял благовония, расставлял свечи, готовил священные тексты к вечерней службе. Вечером он снова возвращался на кухню, помогая с приготовлениями к ужину, а после того, как звонил колокол, возвещая о молитве и конце дня, уходил к себе в комнату, где забывался спокойным сном — слишком уставший, чтобы думать и переживать о чем-то еще. Однако сейчас, когда у него выдалось свободное время, Чу Ин поймал себя на том, что сердце его сжималось от тоски, стоило хотя бы на миг подумать о Ши Гуане, который пребывал где-то там, который продолжал жить своей жизнью. Думал ли он хоть немного о своем непутевом наставнике? Все еще злился? Или забыл, выбросил из головы в порыве злости и негодования? Чу Ин невесело усмехнулся в ответ собственным мыслям. На месте юноши он бы никогда себя не простил. Да и с Юй Ляном ему будет лучше. Юй Лян точно никогда не отвернется от него, никогда не бросит, никогда не даст в обиду…       Чу Ин успокаивал себя тем, что подопечный в хороших руках, и что ему стоит перестать думать об этом, но все равно не мог, как бы ни пытался. Стоило хоть на короткий миг вспомнить теплый взгляд Ши Гуана, улыбку, умиротворение и уют, которые дарили его объятия, как внутренности скручивались в тугой узел, а сердце сжималось от невозможности вернуться к нему. От невозможности коснуться дорогого лица, провести пальцами по скулам, вдохнуть запах его волос…. Губы Чу Ина тронула печальная улыбка и он помотал головой, будто бы это помогло ему избавиться от этих прекрасных горьких воспоминаний.       Небо оставалось алым еще некоторое время после того, как солнце окончательно скрылось за горизонтом. Древний мастер, рассеянно доедая свой пряник, продолжал наблюдать за уходящим в вечность очередным днем, как вдруг краем глаза заметил какое-то движение справа от себя. Повернув голову, он заметил Ленивого монаха, который почти бесшумно семенил к нему, а уже через мгновение непринужденно присел рядом. Чу Ин невольно слегка напрягся — за минувшую неделю они почти не виделись. Точнее, когда он приходил убираться в хранилище, его хозяин постоянно делал вид, что спит. Из-за этого древний мастер чувствовал себя неловко, а еще испытывал смутную вину, хотя и не понимал толком, почему так получалось.       — Счастливого праздника Середины осени, — буднично пожелал Ленивый монах и, скосив глаза на него, Чу Ин отметил в его руках лунный пряник, который тот сразу принялся жевать. Древний мастер неуверенно поджал губы и кивнул.       — И вам счастливого праздника Середины осени.       Повисла пауза. Чу Ин слегка поежился, когда зашелестели над головой листья, принесшие с собой осеннюю прохладу, в то время как Ленивый монах даже бровью не повел, продолжая наслаждаться своим лакомством.       — Безымянный господин любуется видом? — в какой-то момент поинтересовался он, на что Чу Ин растянул губы в формальной улыбке.       — Можно и так сказать.       — Э, кстати, — он вдруг спохватился, бросив искоса вопросительный взгляд, — а что господин скажет о наших пряниках? Они лучше здесь или на его родине?       Древний мастер невольно опустил глаза на свое угощение и неуверенно пожал плечами.       — Я уже не помню, какими были лунные пряники на моей родине.       Ленивый монах громко прищелкнул языком.       — Очень, очень жаль, — он покачал головой, в то время как Чу Ин взглянул на него с легким недоумением. Последнюю неделю хозяин хранилища так тщательно избегал разговоров с ним, а сейчас ищет компании?.. — Но, как я погляжу, вас это не особо волнует, да?       — О чем вы?       Ленивый монах доел, непринужденно облизал пальцы, а затем уставился куда-то в небо. Некоторое время он молчал, а после начал задумчиво:       — У каждого человека — свой путь. Встречая людей мы учимся у них, а они — у нас. Научившись — мы отпускаем друг друга, продолжая идти проложенной нам дорогой до следующей встречи, чтобы усвоить из нее другие уроки. И так по кругу, пока не наступит закат нашей жизни, пока от нас не останется только отблеск в чьей-то памяти, который угаснет со временем, — он замолчал, а затем повернул голову к древнему мастеру и слегка прищурился. — Безымянный господин уже выучил свой урок, но почему вернулся? Что привело его обратно? Или кто? Разве… ему неинтересно?       — Я уже говорил, что ничего не помню о том, что было после… — Чу Ин осекся. Он не особо хотел говорить об этом, да и разве это теперь имело значение? — Даже если бы я хотел знать, разве есть способ выяснить?       — Пусть безымянный господин придет ко мне завтра после утреннего колокола — хочу сыграть с ним, — сказав это, Ленивый монах неуклюже поднялся на ноги — явно разыгрывая только ему одному понятное представление, — а затем обернулся и усмехнулся загадочно: — Главное — желание, а способ всегда найдется.       Слегка нахмурившись, Чу Ин смотрел вслед монаху до тех пор, пока тот не скрылся в сумраке за поворотом. На душе стало неспокойно: древний мастер не думал о том, что это будет так уж мудро — вспоминать. Если уж он не помнил событий тех лет, может, на это была веская причина. Чу Ин совсем не жаловался на неведение, особенно после кошмаров с утоплением и угрозами императора. Зачем ворошить прошлое, которое не вызывало ничего кроме обиды, горечи и боли?..       Однако на следующее утро он все равно пришел в хранилище к Ленивому монаху, будучи весь как на иголках после полубессонной ночи, которую провел в смутном беспокойстве. Хозяин архива встретил его кривой улыбкой, чаем и курильницей с благовониями, запах которых в этот раз показался Чу Ину смутно знакомым. Заняв места по обе стороны от доски, высеченной на куске старого дерева, они начали играть. Пока камни один за другим ложились на пересечения, древний мастер периодически бросал украдкой взгляды на своего соперника. Играть с Ленивым монахом было увлекательно и несколько раздражающе одновременно — по своей структуре эта партия походила на ловлю рыбы в стремительно бегущей реке голыми руками. Чу Ину все никак не удавалось загнать его в угол, но он верил, что нужный способ подвернется — нужно только набраться терпения и как следует сосредоточиться.       — Как интересно. Безымянный господин не растерял своих умений за эти годы, — усмехнувшись краешком губ, заметил он, на что Чу Ин вздохнул.       — Вы тоже не изменяете себе.       На этот раз Ленивый монах издал короткий смешок.       — Играя с кем-то таким… опытным, не вините просто смертного в том, что он прилагает столько усилий.       Древний мастер тут же потупился. Он почувствовал на себе короткий взгляд монаха, а потом увидел, как тот поставил свой черный камушек на очередное пересечение.       — Когда безымянный господин пришел сюда неделю назад, то сказал, что растерян и сбит с толку, — пока Чу Ин делал свой ход, соперник поднес чашку к губам и сделал глоток, а затем отставил ту в сторону и внимательно взглянул на древнего мастера: — Это не удивительно. Не зная первопричины определенного события, как понять, что делать с его последствиями? С вами… не происходило ничего необычного после возвращения?       Чу Ин уже было собирался покачать головой, как вдруг вновь вспомнил о своих снах. Он не был уверен, что их можно было считать необычными, но все же решил не умалчивать о них.       — Некоторое время мне снились кошмары о Лян, — нейтральным тоном сказал он, стараясь не воскрешать их в памяти. — Стоило только сыграть с кем-то партию, а вечером лечь спать, как вдруг… Это был не очень приятный опыт. Там все было невероятно реальным, и я даже думал, что переношусь туда на самом деле, когда засыпаю. Однако, — он не смог удержаться от улыбки, вспомнив о той ночи, когда подопечный стерег его. — Однако позже выяснилось, что я никуда не исчезаю, что это действительно всего лишь кошмары. После этого они прекратились.       — О, — задумчиво протянул Ленивый монах. Поджав губы, он слегка раскачивался, и некоторое время молчал, обдумывая услышанное. — Э? А может, это были не просто кошмары?       Чу Ин слегка склонил голову набок.       — Что вы имеете в виду?       — Может, это были воспоминания? Или же какая-то часть от воспоминаний, которые должны были что-то подсказать вам, например, о том, что вы должны делать в этой жизни?       Древний мастер не удержался и громко фыркнул.       — Это вряд ли. Их смысл был мне предельно понятен. Я ослушался приказа императора и продолжил играть. Он угрожал мне, что случится что-то плохое, если я посмею снова проигнорировать его запрет. Но я играю и… ничего плохого не случилось.       Ленивый монах какое-то мгновение смотрел на него, продолжая задумчиво жевать губы, а затем слегка прищурился.       — В самом деле? — с любопытством поинтересовался он и Чу Ин нахмурился, непроизвольно занервничав. Если так подумать… Если так подумать, то все действительно пошло наперекосяк — он вернулся к го, но вместе с тем потерял сяо Гуана. Древний мастер всерьез не раздумывал об этом до сих пор, но сейчас… Неужели это было то, о чем предупреждал его император в кошмаре? Или же просто совпадение?.. Существовала ли между всем эти какая-то связь?       — Видимо, не очень он был приятный человек, да? Император Лян, У-ди? — вдруг заметил Ленивый монах, прервав размышления древнего мастера. Чу Ин смолчал, судорожно сцепив пальцы между собой.       — Что ж, я понимаю — безымянный господин не хочет возвращаться туда. Но если он желает знать наверняка, для чего здесь, то должен выяснить, что случилось, — проникновенно сказал Ленивый монах, после чего взял пригоршню каких-то трав из мешочка, что лежал у его ног, и небрежно бросил их в курильницу. Потормошив их палочкой, он закрыл крышку, и тонкий сизый дым снова потянулся вверх, слегка покачиваясь от едва уловимого сквозняка, что проникал сквозь дверные щели.       — Закройте глаза и постарайтесь расслабиться, — сказал Ленивый монах каким-то необычным успокаивающим тоном, которого ранее от него Чу Ину слышать не доводилось. Древний мастер не очень охотно, но все же подчинился. Вокруг стало очень тихо: даже шелест ветра на улице и чириканье птиц отошли куда-то на задний план. Четким оставался только голос монаха, что звучал так, будто был голосом внутри его собственной головы. — Это ваше прошлое. Прошлое, которое уже случилось, которое больше не может вам навредить. От него вас отделяет полторы тысячи лет, его незачем избегать или бояться. Примите его, как часть своей истории и жизни…       Чу Ин слегка нахмурился: ощутив легкую панику он хотел открыть глаза, но веки его стали такими тяжелыми, что сделать это было решительно невозможно. Тело налилось свинцом, вдруг невыносимо захотелось спать. Чужой голос обволакивал и убаюкивал, и древний мастер ощущал, как неизбежно утекало в небытие его сознание. Чувство было очень похожим на то, что он испытал в прошлый раз перед исчезновением, и последняя паническая мысль Чу Ина была о Ши Гуане — его лицо промелькнуло перед мысленным взором на какой-то миг и тут же оказалось погребено под безжизненной чернильной тьмой.       А затем тьма взорвалась светом.       Чу Ин вдруг вынырнул посреди бушующей реки, судорожно хватая ртом воздух и панически оглядываясь по сторонам. Штормовые волны неприятно били ему в лицо, заливали нос и рот, холод впивался в кожу мириадами крошечных иголок. Древний мастер отчаянно барахтался, размахивая руками, отчаянно борясь за каждый новый вздох, но одежда камнем тянула его на дно, а в легких катастрофически не хватало воздуха. Он тонул и задыхался, абсолютно растерянный, напуганный и сбитый с толку, пока темное грозовое небо у него над головой равнодушно наблюдало за его мучениями.       Древний мастер понятия не имел, что произошло. Неужели он снова оказался в Лян, неужели звездная вспышка таки вернула его домой?.. Воспоминания о Ши Гуане и фальшивом дне рождении по-прежнему были такими яркими и живыми в памяти, и совсем не вязались с тем, что с ним происходило сейчас. Неужели он вернулся сюда лишь для того, чтобы так бессмысленно умереть?.. О, небеса действительно были беспощадны к нему.       Волны все накатывали и накатывали, начался дождь, неприятно барабанящий по лицу, и у бывшего императорского наставника, брошенного на произвол судьбы и презренного современниками, больше не было сил, чтобы бороться. Да и зачем? Здесь играть ему нельзя, а сяо Гуан… До рождения сяо Гуана больше тысячи лет — и новой встрече никогда не бывать…       Чу Ин думал, это конец.       Но оказалось, что это было лишь начало.       Когда древний мастер очнулся в следующий раз, то сначала не мог понять, что произошло. Мысли текли вяло и неохотно, воспоминания путались: вот какой-то смутно знакомый мальчик с длинной косой с испугом и настороженностью смотрит на него в незнакомом пыльном подвале; вот он, Чу Ин, играет в своей резиденции с сановниками из министерства ритуалов; потом вдруг перед ним снова возникает ребенок — тот крайне странно одет и говорит о каких-то совершенно непонятных вещах, в то время как за его спиной ездят удивительные коробки на колесах… Чу Ину все время что-то мерещится: то дорога в бамбуковой роще, то одинокая хижина где-то в горах, то пыльный чердак с кучей странных диковинных вещей; периодически мелькают какие-то лица, окутанные туманом, он слышит приглушенные разговоры, в которых не разобрать слов, иногда чудится смех. Бывшему императорскому наставнику очень знаком этот смех, он вызывает у него трепетное щемящее чувство в груди, глубокую привязанность и вместе с тем невыносимую печаль.       Вдруг неприятный спазм сжал горло — Чу Ин резко распахнул глаза и закашлялся, судорожно глотая ртом воздух. Приступ был настолько сильным, что на миг ему подумалось, что он как минимум выкашляет легкие.       — Тише-тише, вот, выпейте потихоньку, станет легче, — через мгновение услышал он чей-то обеспокоенный голос с легким акцентом над ухом и, увидев протянутую миску с водой, благодарно ухватился за нее, опустошив в пару глотков. Проморгавшись, Чу Ин неожиданно нашел себя лежащим на лежанке в небольшой и очень просто обставленной комнате. Помимо кровати здесь было только несколько стульев, таз с полотенцем, и тумбочка, на которой стояли свечи, лежал его слегка потрепанный веер и какие-то баночки с травами или лекарствами — запах у них был довольно характерный. За единственным квадратным окном было темно — видимо, на дворе была ночь. Кое-как приподнявшись на локтях, Чу Ин почти сразу нашел взглядом говорившего мужчину — тот был одет по-простецки и пребывал в летах, поскольку седина уже явно проступала у него на висках, вдобавок ко всему от него исходил сильный запах рыбы. Незнакомец выглядел встревоженным и неуверенно смотрел на гостя.       — Как вы, господин? Вам лучше?       — Где я? Кто вы? — насилу выдавил из себя Чу Ин охрипшим голосом, ощущая, как страх и паника сдавливали сердце тисками. Мужчина успокаивающе улыбнулся, обнажив ряд нестройных зубов, и, вежливо сложив руки, представился:       — Я — простолюдин Ли Цзяо, и это мой дом. Я рыбак — нашел господина три дня назад недалеко от деревни.       — Деревни? — эхом отозвался Чу Ин и нахмурился, все пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Какой сейчас год, какая эпоха? Что это за страна? Лян, Цинь, КНР?..       — Это деревня Мяо, что на реке Янцзы, — тем временем ответил рыбак таким тоном, будто это было само собой разумеющееся. — Десять дней пути до Цзянькана — столицы нашей славной Лян.       Продолжая тяжело дышать, Чу Ин уставился на Ли Цзяо во все глаза и тут только до него в полной мере дошло, что рыбак его видел и говорил с ним. Древний мастер перевел заторможенный взгляд на свои руки, снова огляделся вокруг, пытаясь уложить в голове тот факт, что он в самом деле вернулся в Лян, что это не сон, что он снова вернул себе бренное тело.       Он дома.       Он снова дома, а значит сяо Гуан действительно…       — Господин? — неуверенно позвал Ли Цзяо, робко переминаясь с ноги на ногу. — Господин, как вы себя чувствуете? Все эти дни вы пребывали в бреду и говорили странные слова, которых я не ведаю, что они значат. Вам уже лучше?       Кое-как справившись с первым потрясением, древний мастер натужно кивнул. Легкие болели, его слегка знобило, а голова была все равно что чугунной. Снова в Лян… И он снова жив, но… Но что теперь?       — Какой сейчас год? — спросил он, чтобы иметь хоть малейшее представление о том, как много прошло времени с той злополучной игры в императорском дворце.       — Сейчас девятнадцатый год Тяньцзань под правлением императора У-ди, — сразу же ответил Ли Цзяо слегка озадачено, на что Чу Ин только недоуменно нахмурился. Девятнадцатый год Тяньцзань?.. Неужели он вернулся в то же самое время, которое и покинул? То есть… Он совсем не отсутствовал? То есть — его вдруг пронзила ужасающая мысль — неужели ему все это просто привиделось, неужели все это было бредом умирающего сознания? Нет, Чу Ин решительно покачал головой, не может быть. Сяо Байлун, сяо Гуан… Нет, конечно нет, они существовали на самом деле, в этом не может быть никаких сомнений!       — Господин, вы…       — Прошу прощения, я… все в порядке. Кажется, из-за долгого пребывания в холодной воде в голове помутилось.       — А, — понятливо протянул рыбак и, кажется, немного успокоился. — Что ж, вам, наверное, стоит немного еще полежать — сейчас вернется жена и позаботится о вас. Ее зовут Ли Су — она наша деревенская лекарка, так что не беспокойтесь.       — Премного благодарю вас, — Чу Ин едва-едва сумел сложить руки, чтобы отдать церемонный поклон — мышцы сводило спазмами, да и все тело пронизывала предательская слабость.       — Не стоит, не стоит, — Ли Цзяо помог древнему мастеру прилечь обратно. — Главное, что вы выжили. Ли Су говорила, все эти дни вы ходили между небом и землей, поэтому сейчас вам нужно отдохнуть и поберечь себя.       Дрожащими от холода губами Чу Ин выдавил из себя улыбку.       — Большое спасибо, вы очень добры.       — Полноте. Господин помнит свое имя? Может, нам стоит послать кому-нибудь весточку о том, что с вами все в порядке?       Чу Ин открыл рот, но не знал, что сказать. Его имя покрыто печатью вечного позора, ему некуда было пойти, некуда было возвращаться — резиденцию наверняка конфисковали, а родители и родственники… Показываться им на глаза в таком положении он бы не смог — уж лучше сразу сгореть со стыда или пойти снова прыгнуть в реку. В этом огромном мире он остался совершенно один без цели и средств к существованию, с вечным запретом заниматься любимым делом.       Ох, уж лучше бы река его потопила…       — Мое имя… Бай Цзыцю, — соврал он, чтобы не навлекать на добрых людей, приютивших его, даже тень императорского гнева — Чу Ин был уверен, что сяо Байлун бы не стал возражать. Следом он сказал Ли Цзяо, что был торговцем, что плыл из Линнаня в Цзянькан, но потерпел крушение из-за шторма. Сказал, что у него нет семьи, что некому писать. Рыбака, казалось, немало впечатлила его история. Древний мастер испытал легкий укол совести за свое вранье, но он считал, что так будет лучше. Раз уж он выжил, то стоит ценить этот шанс. Навеки предать «Чу Ина» забвению и начать все сначала.       У Ли Цзяо и Ли Су, которая выхаживала древнего мастера несколько последующих недель, было двое детей — Ли Е и Ли Ю. Ли Е была очень серьезной девочкой, во всем копировала свою мать и не отходила от нее ни на шаг. Она во всем ей помогала, но редко когда разговаривала, даже когда Чу Ин что-нибудь спрашивал у нее между делом — то ли стеснялась, то ли просто не доверяла незнакомцам. Ее брат Ли Ю напротив, был шебутным непоседой, взбалмошным и непосредственным. Он завалил Чу Ина вопросами едва ли тот с помощью Ли Су впервые вышел на улицу, после долгого лежания в постели.       — Господин Бай, а где вы жили?       — В Линнане.       — А там красиво?       — Вполне.       — А чем вы торговали?       — Всем понемногу.       — А вы ели когда-нибудь свинину?       — Доводилось.       — А вы когда-нибудь видели кита?       — К сожалению, нет.       Дом семьи включал в себя две комнаты, кухня и уборная располагались неподалеку отдельными пристройками. Еще у них имелось скромное хозяйство: несколько кур и гусей, небольшой огород и пара плодовых деревьев. В основном семья жила на рыбный промысел, которым занимался Ли Цзяо со своими товарищами.       Деревня Мяо, как скоро выяснил Чу Ин, была крохотной — она едва ли насчитывала двадцать домов на небольшом куске земли в устье Янцзы. Здесь все друг друга знали, поэтому новость о появлении в доме Ли чужеземца очень скоро облетела всех в округе. Чу Ин чувствовал себя чрезвычайно неловко и непривычно от внимания, которое ему уделяли жители деревни — за полторы тысячи лет духом он, как оказалось, совершенно отвык быть частью общества, к тому же во многом ему приходилось обманывать или недоговаривать, когда его о чем-то спрашивали. Но кое-что скрыть ему все же не удалось, как бы он ни старался — а именно свое благородное происхождение и образование. Он говорил и держался совсем иначе, чем местные, и это даже самому Чу Ину бросалось в глаза. Выяснив, что он умел читать, считать и писать, на порог дома семьи Ли уже очень скоро выстроились желающие овладеть грамотой. Чу Ин пришел в самое настоящее замешательство, не зная, как быть, но ему сразу же полегчало, когда Ли Су сказала, что будет рада, если он сможет обучить письму Ли Е и Ли Ю вместе с другими.       — Если дети будут владеть грамотой, это откроет для них больше перспектив. Возможно, однажды они смогут даже поехать в Цзянькан и сдать императорский экзамен! Учеба безусловно пойдет им на пользу!       Чу Ин был чрезвычайно благодарен семье за то, что они приютили его, дали еду и кров, так что обучать их детей было меньшим, что он мог бы для них сделать.       И его жизнь неожиданно вновь обрела смысл, когда он уже совсем этого не ждал.       Усилиями всех жителей деревни, в Мяо открылся первый аналог школы. Для этого использовали один из давно брошенных домов, что располагался от деревни чуть выше по склону: жители его кое-как отремонтировали, заменили двери, залатали крышу, чтобы не протекала, принесли столы и стулья, свечи, кто-то даже раздобыл бумагу и чернила. Уже через полгода после возвращения в Лян, Чу Ин имел собственный дом-школу с единственным классом, который вмещал себя двенадцать детей возрастом от пяти до шестнадцати лет. Пользуясь полученными знаниями из прошлого — или, вернее, из будущего — он учил своих учеников основам математики, чтению, географии и письму, стараясь обходиться простым языком, чтобы объяснять как можно доступнее. В итоге повелось, что первую половину дня он учил детей, а во вторую помогал Ли Цзяо или Ли Су с хозяйством, в благодарность за их доброту. Поздними вечерами же Чу Ин приходил на берег реки, чтобы проводить уплывающий в закат желто-янтарный диск, и думал о том, что еще один прожитый день на шаг приближал его к будущему       Будущему, которое теперь осталось в далеком прошлом. Каждый раз, когда Чу Ин ловил тоскливым взглядом последний луч заходящего солнца, он думал о Ши Гуане, который остался для него вне досягаемости. Даже если древний мастер проживет свою жизнь до седых волос и глубоких морщин, он все равно не сможет больше его увидеть. Его ученик, лучший друг, гордость и радость, навеки остался только в памяти — такой яркий, такой великодушный, такой удивительный. Чу Ин очень боялся дня, когда не сможет четко вспомнить его лицо — время беспощадно, а он был так стар…       — Ты, наверное, злишься на меня? — тихо сказал однажды древний мастер, обращаясь к исчезающему в воде алому полукругу. Вокруг было тихо — разве что иногда можно было услышать щебет какой-то птицы или одинокий всплеск рыбы где-то вдали. Сизый туман постепенно, почти невесомо накрывал реку призрачным полотном, размывая далекий янтарный диск, но Чу Ину это все равно не мешало наблюдать за ним.       — Я ушел, так и не сказав тебе самого важного, — надтреснуто сказал он, и, улыбнувшись краешком губ, вновь испытал острое чувство вины за свой обман. — Ты устроил для меня такой замечательный праздник, и был таким внимательным, я… Прости меня, если сможешь. Я хотел видеть тебя счастливым и беззаботным в свой последний день. Хотел видеть, как ты смеешься… Знаешь, я так горжусь тобой. Я горжусь тобой и верю, что ты сможешь все, что добьешься всего, чего только захочешь. Ведь ты… Ты нашел Божественный ход. Сделал это мимоходом, так легко и непринужденно, в то время как я потратил столько лет… Ты понимаешь, сяо Гуан? Понимаешь, насколько ты особенный? — Чу Ин искренне улыбнулся — сердце едва ли не разрывалось на части от переполнявшей его нежности к самому удивительному человеку на свете, который родится в далеком будущем. В таком далеком, что кости Чу Ина к тому моменту уже рассыпятся в пыль. — Я обещаю, что никогда тебя не забуду. Встреча с тобой — самое лучшее, что случилось со мной в жизни. Я бы… Я бы так хотел… — Чу Ин почувствовал, как глаза начало щипать, от подкатывающих слез, и стремительно утер глаза рукой, продолжая улыбаться грустно. — Я бы так хотел хоть раз прикоснуться к тебе — удостовериться, что ты никогда не был моим сном, что ты в самом деле существуешь… Но ты как этот солнечный луч — я все еще чувствую его тепло, но мне никогда к нему не дотронуться…       Он замолк и, прикрыв глаза на миг, судорожно втянул носом воздух. Воды были молчаливыми, и туман по-прежнему бесшумно накрывал неподвижную гладь. Солнце уже через миг окончательно скрылось за горизонтом, забрав с собой последние слова древнего мастера.       Очень скоро Чу Ин взял за привычку говорить с Ши Гуаном едва ли не каждый вечер, лишь бы не дать себе забыть, лишь бы не начать сомневаться в том, что это время в будущем у него действительно было. И в эти же самые одинокие вечера древний мастер, втайне ото всех, медленно и кропотливо выстругивал доску для го. Несмотря на запрет императора, он почти физически изнывал от желания играть.       Го — единственное, что еще хоть немного связывало его с прошлым. Чу Ин был готов рискнуть жизнью, лишь бы не отказываться от него.       В течение года он тайком готовил доску и камни по вечерам, попутно провожая уплывающее в закат солнце и рассказывая Ши Гуану о прожитом дне. Он рассказывал о своих учениках, о семье Ли, о том, какой тяжелой была жизнь в деревне. О том, как интересно быть учителем, попутно вспоминал школьные годы подопечного, и каждый раз улыбался, стараясь не тосковать, а искренне радоваться тому, что это время было.       — Все же, встреча с тобой и сяо Байлуном определенно пошла мне на пользу. И, знаешь, это на самом деле так волнующе — передавать свои знания юным умам. Если бы я только знал, что у меня однажды будет своя школа, я бы больше времени уделял твоим урокам и домашней работе, — поделился он как-то, отрешенно отмечая ножом на новой доске звездные пункты. А затем поднял голову и, устремив взгляд на уходящее солнце, задумчиво добавил: — Как ты там, сяо Гуан? Уже почти год прошел с тех пор, как я здесь. Ты… Вспоминаешь ли ты еще обо мне хоть иногда? Знаешь, некоторое время назад мне приснился сон: мы с тобой встретились в бамбуковой роще и я подарил тебе свой веер. Не знаю, было ли это на самом деле, но на утро я его не нашел… Может, это был не просто сон? Надеюсь, что он у тебя — я бы очень хотел, чтобы он был у тебя, чтобы ты помнил обо мне, — он грустно улыбнулся, и некоторое время просто прислушивался к уютным звукам природы вокруг — они неизменно вызывали спокойствие и умиротворение. Вскоре Чу Ин вернул взгляд на доску — дерево все еще было шероховатым и неровным — откровенно говоря, это был самый ужасный гобан, который ему только доводилось держать в руках — но главное, что на нем можно было играть, а внешний вид не так уж и важен. Древний мастер задумчиво провел по нему пальцами. — Я… Скучаю по тебе. Когда порой ты мне снишься — я так счастлив, а стоит проснуться и понять, что это лишь сон и я снова начинаю грустить. Мне так тебя не хватает. Наверное, я просто…. — он запнулся и тряхнул головой, прогоняя наваждение и секундную слабость. Как же это глупо. Как же глупо думать об этом и говорить сейчас, когда Ши Гуан не может услышать.       Он не имел права говорить о том, что было на сердце, он был недостоин после всего, что сделал.       Глупец. Одинокий старый глупец.       Чу Ин закончил с гобаном как раз к празднику Середины осени и изнывал от желания сыграть, однако жители деревни собрались вместе зажигать фонари и праздновать, поэтому он не мог пропустить такое событие.       — Давайте поднимем чарки за учителя Бая, который стал самым настоящим благословением для нашей деревни! — предложил Ли Цзяо и остальные тут же оживленно присоединились к тосту.       — Да-да, за Бай-лаоши!       — За Бай-лаоши!       Чу Ину было очень неловко и в то же время невыразимо приятно. Он был невероятно благодарен всем этим добрым людям, которых неожиданно послала ему судьба, которые спасли его и дали новый смысл жизни. Древний мастер был чрезвычайно тронут, но для полного счастья очень хотел хотя бы разок сыграть на своем новом гобане.       Тогда Чу Ин даже не подозревал, что доска, которую он так кропотливо вырезал целый год, приведет его к краху.       Это случилось уже через несколько недель после того, как он полностью закончил работать над гобаном и камнями. Древний мастер прятал доску и чаши в ямке у корней дерева неподалеку от того самого укромного места на берегу, на котором вечерами разговаривал с Ши Гуаном. И однажды вечером, когда он как обычно пришел, чтобы поговорить с подопечным и поиграть, то неожиданно обнаружил, что сверток с гобаном и чашами пропал. На миг его охватила паника, а уже в следующую секунду к нему навстречу из зарослей камыша неуверенно вышел Ли Ю, неловко прижимая к груди пропажу. Сердце Чу Ина тут же совершило кульбит и рухнуло вниз от облегчения и страха.       — Бай-лаоши, а что это за доска и камушки? — озадаченно спросил мальчишка, а древний мастер, растерявшись, не знал, что ему ответить. От деревни Мяо до Цзянькана всего десять дней пути — кто знает, может местные слышали краем уха что-то о го или учителе императора, изгнанном со двора с позором. Чу Ин совсем не хотел так рисковать, не хотел ненароком навлечь беду на головы местных жителей, что были так добры к нему. Но Ли Ю обязательно расскажет все родителям — он совсем не умел держать язык за зубами — и слухи так или иначе распространятся. В этом времени игре в го учились только дети чиновников и знати. Если до императора дойдет слух, что в какой-то обыкновенной рыбацкой деревне есть игрок в го, он точно не обойдет это вниманием.       — Это… Это всего лишь мое давнее увлечение из прошлого. Сяо Ю, можешь вернуть, пожалуйста?       — Лаоши, а почему камушки только черные и белые?       Чу Ин вздохнул.       — Потому что так нужно. Это не слишком…       — О, я понял! — вдруг перебил мальчишка, и лицо его неожиданно просветлело. — Это какая-то игра, да? Я слышал, что старик Ван как-то рассказывал, что знатные господа в свободное время любят играть на таких досках… Как же она называлась… О, я вспомнил — го! — он широко усмехнулся, очевидно довольный своей сообразительностью, и тут же подбежал к Чу Ину, который смотрел на него едва ли не со священным ужасом. — Бай-лаоши, а вы научите меня? Я бы хотел научиться — вы же сами говорили, что я не глупее знатных господ!       — Нет, я не стану тебя учить, — категорично заявил он, покачав головой, а затем требовательно протянул руку. — Отдай, пожалуйста.       Ли Ю уставился на него широко распахнутыми глазами, полными обиды и неверия.       — Почему? Потому что я сын рыбака?       — Что ты, конечно нет! — древний мастер досадно прищелкнул языком и, недолго думая, присел на корточки перед ребенком, глаза которого стремительно заволакивались слезами. — Конечно нет, дитя, что за глупости! Ты… Я не могу, просто не могу, понимаешь?       Он отрицательно покачал головой — ну разумеется, как он мог понять? Чу Ин закусил губу, не зная, как поступить: можно было просто забрать сверток и выбросить его в реку, а потом найти какое-нибудь другое место и начать работу над доской заново… Но стоило представить, что это займет еще год, и его едва ли не передернуло. Чу Ин хотел играть сейчас, пусть даже тайком ото всех с самим собой, но где гарантия, что его и тогда кто-нибудь не раскроет?..       — Сяо Ю, я… Я бы очень хотел учить тебя, но не могу, потому что император мне запретил, — осторожно сказал древний мастер, внимательно наблюдая за его реакцией. — Я не могу нарушить его приказ.       Ребенок минуту молчал, а затем нахмурился.       — А почему он вам запретил?       — Потому что… Потому что он император. У него были свои причины. Ты ведь понимаешь, что это не то, что мы можем обсуждать?       Мальчик поджал губы и по-прежнему выглядел задумчивым, сжимая в руках сверток. Чу Ин тем временем лихорадочно раздумывал над тем, как выкрутиться из сложившейся ситуации.       — А может, если бы я попросил императора, он бы разрешил вам учить меня? Когда папа снова поедет в Цзянькан, я мог бы попросить его взять меня с собой, чтобы встретиться с ним!       Чу Ин был одновременно очень тронут и слегка обескуражен его словами, поэтому сразу же помотал головой.       — У императора У-ди много забот, сяо Ю, боюсь, он не встретиться с тобой и уж тем более не отменит свой приказ… — мастер закусил губы, а уже через мгновение его озарило. — Давай так, я буду играть, а ты сможешь наблюдать и учиться сам, хорошо? Тогда формально я не нарушу его приказ.       — А так можно?       — Можно, если ты сохранишь это в тайне, даже от своих родителей и сестры, — Чу Ин внимательно взглянул на него. — Ты сможешь, сяо Ю? Это очень важно.       — Угу.       — Хорошо, — Чу Ину совсем не стало легче, но он понадеялся на милость небес.       Первое время, казалось, все было хорошо. Ли Ю сдержал слово — по крайней мере, когда они садились ужинать никто не заговаривал о го, да и остальные жители деревни, казалось, вели себя как обычно. Одна за другой проходили недели, затем и месяцы — древний мастер все также говорил с Ши Гуаном на заходе солнца, и показывал сяо Ю азы го, тайком наслаждаясь тем, что мог разделить радость от игры хоть с кем-то. Мальчишка был смышленым и быстро схватывал основы, но порой, бывало, терял терпение и очень комично ныл, чем невольно напоминал Чу Ину другого ученика.       — Знаешь, иногда я смотрю на него и вижу тебя, — древний мастер улыбнулся краешком губ, привычно провожая взглядом уплывающее в воду солнце. — Но вместе с тем одновременно сяо Ю помогает мне справиться с тоской по прошлому или… по будущему? Знаешь, это так странно — знать, что ты будешь видеть то же солнце и ту же луну через полторы тысячи лет, что наша встреча для тебя еще впереди, — он немного помолчал, а затем тихо рассмеялся. — В последнее время меня одолевают разные философские мысли — наверное, это первые признаки настоящей старости. Надеюсь, ты простишь меня за это.       Ему никто не ответил, но Чу Ин и не ждал.       Как-то раз Ли Цзяо взял с собой детей и повез их в Цзянькан — продать по пути другим деревням новую порцию улова, а урожай для города, и заодно показать, на что похожа столица. Чу Ин же сразу вызвался помочь Ли Су по хозяйству. Утром он как обычно учил детей, а после приходил в дом рыбака, чтобы облегчить лекарке заботы. На душе было более-менее спокойно, он уже попривык к физическому труду и нашел покой в своей новой жизни. Казалось, все невзгоды остались в прошлом, казалось, он сможет прожить в этой тихой рыбацкой деревушке до конца своих дней, довольствуясь простыми радостями.       Почти месяц спустя Ли Цзяо вернулся в деревню с детьми и неожиданно в сопровождении императорской стражи.       — Я сожалею, — только и сказал он, встретившись взглядом с Чу Ином, когда они встретились у его дома, и тут же отвернулся.       — Простите, Бай-лаоши! — отчаянно кричал Ли Ю. — Простите, я просто хотел попробовать поиграть с другим мальчиком, но он сказал, что я обманщик и не могу играть, и тогда я сказал про вас…       Чу Ину нечего было ответить — он прекрасно знал, что сам был виноват во всем. Он не сопротивлялся, когда императорская стража схватила его, когда ему связали руки и повели к клетке на глазах у всех жителей деревни, как самого настоящего злостного преступника. На глазах против воли выступили предательские слезы и последний взгляд, который он бросил на деревню, был полностью размытым и расплывчатым. Ему не в чем было винить сяо Ю, не в чем было винить Ли Цзяо. Должно быть — такова его судьба, должно быть, с этим ничего не поделать.       Десять дней в дороге — и вот он приехал в Цзянькан. Чу Ин был неприятно удивлен тем, что, оказывается, даже полтора тысячелетия спустя прекрасно помнил столицу. Помнил вымощенные светлым камнем улицы, величественные резиденции чиновников разных рангов, аккуратные постоялые дворы, лотки торговцев, сладкий запах цветов и пряностей — Цзянькан дышал величием и роскошью, изысканной светской жизнью, очень и очень далекой от простоты деревни Мяо, к которой Чу Ин несмотря на короткое время, проведенное там, успел проникнуться всей душой. Сейчас же ему казалось, что за прекрасным глазу фасадом города скрывались лишь коварные змеи и хитрые лисы, что только и занимались тем, что плели интриги за спиной у императора.       Чу Ин больше никогда не хотел быть частью этого.       Его заперли в императорской темнице — без единого слова и древний мастер остался в одиночестве. От холодного каменного пола, который был усыпан редкими клочками соломы, веяло холодом, и даже зажженные факелы в длинном коридоре впереди, нисколько его не грели. Высоко под самим потолком, была крохотная трещина в кладке, которую Чу Ин и не разглядел сразу, но через нее в его тюрьму пробивался тонкий луч света, от которого древнему мастеру вдруг стало самую чуточку легче.       Сяо Гуан… Как бы он хотел вернуться обратно к сяо Гуану…       Внезапно он услышал тяжелый дверной скрип и повернув голову к звуку, на миг заметил косую полоску света где-то далеко впереди, которая исчезла так же быстро, как и появилась. А пару секунд спустя Чу Ин наконец разглядел две фигуры, что показались из-за угла в конце коридора. Древний мастер слегка нахмурился, наблюдая за приближением гостей и предчувствовал, что уже знает, кто это. Он и не заметил, как затаил дыхание, судорожно сцепив руки между собой за неимением веера, и потупился взглядом в пол. Горло сдавило спазмом, и мастер сделал несколько глубоких вдохов, чтобы хотя бы немного успокоиться. Тихие шаги посетителей становились все отчетливее по мере приближения, но Чу Ин решился поднять голову, только когда они смолкли неподалеку от его камеры.       Осознание того, что он не ошибся в своих предположениях, в одночасье будто придавило его к земле.       — Стой здесь, — этот звучный голос с властными нотками был Чу Ину хорошо знаком — ему казалось, будто он слышал его только вчера. Император У-ди сделал шаг навстречу камере и его лицо осветил ближайший из факелов. Он действительно не выглядел старше, чем Чу Ин его помнил. Было совершенно поразительно и неприятно встретить его снова после всего, после всех чудес, что он видел и пережил.       — Ваше Величество, — он неуверенно сделал крохотный шаг вперед, склонив голову, но его тут же осадили.       — Наглость! — резко выкрикнул император, заставив вздрогнуть всем телом своего бывшего наставника. — Чу Ин! Лишившись ранга и привилегий, ты совсем позабыл о подобающем обращении?!       Чу Ин поджал губы, колеблясь. Он был уже слишком стар, чтобы бояться и трепетать перед этим человеком, но все же здесь, в этом месте и в этом времени он по-прежнему являлся подданным Лян и обязан был повиноваться ее императору, как бы ни было от этого тошно.       Он встал на колени и, церемонно сложив руки, склонился до самого пола.       — Простолюдин Чу Ин приветствует Ваше Величество, — невыразительно произнес он одними губами, пока ладони холодили неровные камни, а волосы ниспадали с плеч на грязную соломенную устилку.       — Поднимись.       — Покорно благодарю за милость.       Он медленно поднялся и выпрямился, по-прежнему взирая на императора сверху вниз. Сяо Янь хмуро смотрел на заключенного исподлобья и древний мастер чувствовал, что взгляд этот не сулил ему ничего хорошего.       — Ты знаешь, почему ты здесь?       Чу Ин продолжал смотреть на свои руки.       — Знаю.       — Громче!       — Я нарушил запрет, — бесцветно ответил на одном дыхании.       — Ты не просто нарушил запрет — ты посмел взять себе новое имя, посмел учить игре ребенка простолюдина! Простолюдина! Твое высокомерие и нахальство воистину не знают границ! — взвился он, и голос его громким разгневанным эхом отбивался от каменных стен. Чу Ин поднял глаза на императора, горько поражаясь тому, насколько он был слеп и как сильно ошибся в этом человеке изначально. Он искренне считал императора Лян рассудительным и совсем неплохим правителем. Какой кошмар, что ему потребовалось полторы тысячи лет, чтобы понять, насколько он в действительности был оторван от реальности, не видя ничего кроме го.       — Я не учил его — ребенок лишь наблюдал и учился сам. И это доказывает, что происхождение ничего не значит там, где важны усердие и талант, — тихо сказал он и прямо взглянул на императора. — Мое наказание было несправедливым и я его не признаю. Я всегда был верен го, всегда уважал его суть и правила, и никогда их не порочил. Моя вина только в том, что я посмел быть самим собой. Что я посмел играть с вами во всю свою силу вместо того, чтобы поддаваться и лебезить, как делали другие.       Сяо Янь уставился на него широко распахнутыми глазами, а черты лица исказила гримаса гнева. Но глядя на него Чу ин вдруг осознал, что не испытывал страха.       — Чу Ин, как смеешь ты?! Как смеешь говорить такие вещи, как смеешь испытывать мое терпение? Я был с тобой так великодушен, я отпустил тебя, уважая твой талант и годы, что ты был подле меня — но ты перешел все границы! Из-за тебя вся эта деревня понесет наказание!       — Что? — от этих слов у Чу Ина невольно сжалось сердце. Он подался вперед, судорожно схватившись за холодные прутья решетки и отчаянно глядя на императора. Ему не было страшно за себя, но он совсем не желал, чтобы из-за него страдали другие. — Прошу, не надо, не трогайте их, они ни в чем не виноваты!.. Если хотите — накажите меня!..       — Ты, кажется, совсем позабыл, кто перед тобой! — рявкнул Сяо Янь и Чу Ин тут же попятился. — Моя воля — это воля небес! Все получат наказание равное их провинности!       — Я не буду играть! — отчаянно воскликнул он. — Клянусь всем, что у меня есть, я больше никогда не буду играть, никогда не прикоснусь ни к доске, ни к камню, пожалуйста… Только пощадите, не наказывайте их за мое своеволие. Пожалуйста, Ваше Величество… — начал было Чу Ин, но император больше не пожелал его слушать. Презрительно фыркнув, он величественно отвернулся.       — Ты в самом деле больше никогда не будешь играть, ведь проведешь здесь остаток своих дней. Ты проведешь его с осознанием того, что опорочил всю деревню Мяо. Что это твои высокомерие и жадность погубили их.       Сказав это, он пошел обратно к выходу из темницы вместе со стражником. Чу Ин наблюдал за ним до тех пор, пока он не скрылся из виду, пока сердце его загнанно колотилось о ребра. Все не должно быть так! Ну почему… Ну почему — он ведь всего лишь хотел играть…       — Это прошлое… — пробормотал он, отчаянно качая головой и бездумно наматывая круги по камере. — Это прошлое — разве его больше не существует?.. Разве это справедливо? Разве не сам человек решает свою судьбу? — Чу Ин в какой-то момент поразился — раньше он никогда так не думал. Слово императора — закон для всех жителей Лян. Но он видел будущее, знал, что свобода существовала, знал, что однажды все изменится, что наступит время, когда каждый сможет сам выбирать, как жить… Но сейчас он абсолютно бессилен, ничего уже не исправить…       Древний мастер медленно осел на пол, после чего устремил взгляд на тусклый лучик света, что теперь едва пробивался через крохотную дыру в стене. Возможно солнце садилось, поэтому он исчезал. Чу Ин все смотрел на него и горько улыбался — так вот как, оказывается, должна была окончиться его жизнь… Да, сяо Гуан, безусловно, был прав: императоры очень не любят, когда их обыгрывают. И уж тем более не любят, когда им нагло перечат те, кто в прошлом их постоянно обыгрывал… Эх, он снова наступил на те же грабли — Чу Ин почти видел в воображении, как Ши Гуан страдальчески закатил глаза. Несмотря на тяжелый груз на сердце, картинка в голове вызвала у него улыбку.       — Сяо Гуан, знаешь, кажется, моя жизнь очень скоро подойдет к концу, — тихо прошептал он и, вскинув голову, внимательно взглянул на узенький луч света, который вдалеке еще выхватывал из воздуха танцующие пылинки. — Я хотел, чтобы история запомнила мое имя, хотел найти Божественный ход и познать высшее мастерство. Стать навеки непобедимым мастером, о котором бы игроки будущего слагали легенды… — он криво улыбнулся и прикрыл глаза. — Но сейчас я понимаю, что прожил свою настоящую жизнь, самые лучшие ее годы с тобой — успев прославиться, при том ни разу не коснувшись камня. Ты сделал меня счастливее, намного счастливее, нежели когда я был здесь и мог играть сам. И если… Точнее, после того как я умру — в следующей жизни я хочу встретить тебя снова. Даже если мне придется отказаться от го — неважно, еще одна встреча с тобой того стоит, — он немного помолчал, глядя на едва заметный лучик и вытянул вперед руку, будто желал его коснуться. Сердце выстукивало в груди частой дробью, разрываясь на части от чувства, которое он больше был не в силах замалчивать даже перед самым собой. — Сяо Гуан, я… я так тебя люблю, — прошептал он, чувствуя, как глаза заволакивает влагой. — Я так сильно хочу вернуться к тебе — даже призраком — лишь бы только иметь возможность быть рядом. Прости меня за то, что я оставил тебя вот так. Обещаю, я обязательно все искуплю в следующей жизни. Если ты тоже этого захочешь, давай встретимся однажды еще раз, хорошо?..       Тонкий лучик окончательно потух и исчез. Чу Ин уткнулся лицом в подставленные ладони и тихо заплакал…       …Сквозь темноту до него вдруг донесся какой-то смутно знакомый ритмичный звук — кто-то стучал деревом по дереву где-то совсем рядом, что чем-то напоминало молитву в храме — а уже через какую-то секунду добавились голоса. Но они не говорили, а пели — где-то намного дальше или просто негромко. Постепенно слух выхватывал шелест ветра, звук перекатывающихся четок, чириканье птиц. Голова была тяжелая, а мысли текли вяло — перед внутренним взором еще мешались какие-то воспоминания о рыбацкой деревне, гобане, что он прятал под деревом, темнице и императоре. Чу Ин нахмурился и в какой-то момент осознал, что лежит, после чего насилу разлепил глаза, которые сразу же зажмурил от яркого света, что резанул по ним.       Звук перекатывающихся четок сразу затих.       — О, ну наконец-то, а я уж думал там так хорошо, что вы решили остаться, — донесся до него полузнакомый насмешливый голос и, осторожно открыв глаза во второй раз, Чу Ин сфокусировал взгляд на человеке, что сидел по другую сторону от доски. Около него стояла курильница с благовониями, от которой исходил какой-то очень странный запах, а за ним высились стеллажи с какими-то книгами. Чу Ину потребовалось несколько минут, чтобы понять где он, и кто этот человек, что сидел перед ним.       Вдоволь налюбовавшись его растерянно-недоуменным видом, Ленивый монах как-то хитро улыбнулся краешком губ.       — С возвращением с того света. Вас тут уже кое-кто заждался.