Мгновения...

Могучим быть снаружи,

Ранимым быть внутри,

Сказать, что не простужен,

Но замерзать, увы,

Всем людям улыбаться,

Но плакать в тишине.

Счастливым стать стараться,

Но быть таким во сне.

***

Близился сорок четвертый год. Октябрь оказался промозглым, серым и мало обнадеживающим. Конечно, с фронта шли сводки об успехах, победах, о том, как линия фронта всё дальше уходила на запад. Но Светлану Петровну эти новости словно бы мало трогали. Казалось, майор Елагина ничем иным, кроме расследований преступлений не интересуется, только и слышно было о ней, как отличилась на задержании, как попала в перестрелку, как расколола особо упрямого преступника. Девять вечера. Елагина обошла две пустых сумрачных комнаты служебной московской квартиры. Весь шум здесь — стук настенных часов и шарканье её тапочек по половицам. Светлана Петровна опустилась за стол, перелистала кипу служебных бумаг. Они прошуршали своей безжизненностью и были решительно отодвинуты в сторону. Рука потянулись к стоящей рядом пепельнице, подтянула её ближе, из ящика стола другой достала пачку папирос. Закурила. Елагина открыла чернильницу, обманула кончик пера и пододвинув ближе чистый лист вывела первую строчку. Над этой строчкой она сидела долго. В пепельнице осталась очередная прогоревшая папироса. Лист так и остался с единственной строчкой. Убрав перо и чернила обратно, погасив лампу на столе и сняв со спинки стула китель, Елагина накинула его и вышла из квартиры. Она поднялсь этажом выше и постучала в дверь. — Не отвлекаю? — спросила Елагина как только ей открыли. — Нет, конечно, Светка. — ответил с улыбкой стоящий на пороге брат. — Проходи. Светлана шагнула внутрь. — Не против, если я посижу у тебя немного. — и взгляд у неё стал каким-то необычно детским. — Конечно сиди! Какой разговор! Может тебе чаю? У меня как раз хороший есть. А ещё шоколад, какой ты любишь. Но Светлана качнула головой, просто прошла в комнату. — Что-то случилось у тебя? — несколько тревожно спросил Мирский глядя на то, как вела себя сестра так неожиданно зашедшая к нему. — Нет… — Света села на край дивана в гостиной, вздохнула и позже добавила, — Не могу одна в квартире оставаться… Тяжело там одной сидеть… Невыносимо уже. Мирский сел рядом, чувствуя, что сестре очень нужно выговориться. И Света продолжала, поджав ножки в тяжелых сапогах и уперевшись ладонями в мягкую обивку дивана: — Понимаешь, как только вечер, а я там одна остаюсь — ни о чём другом, как о Ване думать не могу. Постоянно какие-то мысли о нём — как, где, что он. Сажусь поработать, а всё равно о нём думаю… Вспоминаю что-то… А ещё вспоминаю порой про то, что у нас уже как год могла бы быть… — голос её стал срываться. — Коля… И Света дала волю слезам, которые очень долго держала в себе. — Ну почему если он живой — он молчит! — упала на плечо брата Света. — Почему? Душу Николая больно скрутило в груди, заныло, заболело там. Мирский отвёл взгляд, словно пряча его от сестры. Потом всё же взглянул на неё. Свету он давно такой не видел — рыдающей, отчаявшейся и обессиленной. То, с какой безнадежностью звучал её голос, требовало от Николая одного — ей сейчас очень нужно было его утешение. Мирский приобнял её, эти узкие плечи, на которых выпирали майорские погоны. — Знаешь, Светка, расскажу тебе историю одну. — начал негромко Николай. — Она в Гражданскую ещё случилась, со мной и с Иваном… Света чуть подняла взгляд на брата. Тот продолжал: — Он у нас в эскадроне считался самым умным, гимназист ведь, там хорошо учили. А про меня говорил, что был самым отчаянным. Вот однажды наш командир задание нам дал на разведку поехать. Мол, такой компанией — ум да храбрость — хорошо разведаете. А это зима была, год только, Светка, забыл какой… Девятнадцатый вроде… Ладно, это не важно… Ну вот мы скачем по степи с ним, а вокруг тишина, пустота. Только снег да луна светит. Гляжу я — впереди хутор какой-то показался. Ну, говорю, давай подъедем, поглядим — наш хутор, не наш. Иван мне говорит, что ох Коля, кажется не наш, погляди, флага ни одного не видно, не стоит соваться туда. А я ему рукой махнул, мол ерунда, может не повесили ещё. И мы поскакали. Подъехали, спешились, коней к изгороди привязали и пошли по какой-то улице. Только мы из-за оградки — перед нами два самых настоящих казака. Не наших, красных, а казака белых. Мы глядим друг на друга, а потом мы с Иваном в одну сторону, казаки в другу метнулись. Тишина, а потом с их стороны: «Братцы! Красные на хуторе!». А мы уже обратно до той изгороди через сад какой-то пробежали и верхом, на коней, да назад. Только мы с хутора, как те два казака за нами увязались, наседают они, стреляют, нагайки свищут. Думаю уже, всё, не отстанут, попали мы — или застрелят, или зарубят. Я лошадь свою хлещу что есть силы, да и так вперёд ушёл, а Иван за мной, чуть отставая. Тут слышу выстрел и лошадь его заржала. Оборачиваюсь, а Иван с лошади своей подстреленной летит вперёд, прямо на землю, в снег. Ну я свою развернул, шашку наголо, да как-то в таком запале был, что за пару взмахов тех двух казачков, которые нагнали его, зарубил. Спрыгиваю, к Ивану бросился. А у него всё лицо в крови, лежит ничком, не шевелится. Наклоняюсь, снегом лицо его обтираю. А ничего. Ну тут я шапку с головы стянул. Ну, думаю, погиб мой товарищ… Иван как глаза распахнёт, поглядит ими на меня не моргая и тихо так говорит: «Коля, ты шапку обратно надень, а то совсем голову отморозишь!» И Света, которая внимательно слушала рассказ брата, глаз с него не сводила, впервые за вечер улыбнулся, практически засмеялась, утерев ладошкой слёзы. — Мы тоже посмеялись с ним. — продолжил Николай увидев, как сестра заулыбалась. — Я его поднял, усадил к себе, ушибся Иван немного, в лазарете потом пару дней лежал, ну и вернулись в эскадрон с докладом, что хутор не наш, а казацкий. Вот так, Светик. Так что, — Мирский крепче приобнял Свету, — он отовсюду выйдет живым. Он обязательно даст о себе знать! Обязательно! И Света немного успокоилась. Коля давно знает её Ваню, сколько всего они прошли бок о бок, в каких только, наверное, передрягах не были. И раз брат сказал, что Ваня обязательно сообщит о себе, значит так и будет. Нужно просто ждать. Найдеятся и ждать.

Я могу тебя очень ждать,

Долго-долго и верно-верно,

И ночами могу не спать

Год, и два, и всю жизнь, наверно!