Отблески

      — Органика не приспособлена к долголетию? Наверное тяжело знать, что ты не изучил много чего перед дезактивом.       Потому что Рейнхарду актив не казался интересным без исследовательских работ, либо прочтений историй. Он любил что-то новое, а органике не хватает на это времени.       — Я думаю, что они адаптировались к этому. У кибертронцев всё проще, они изучают это долгое время и работают в любом направлении, по базовым знаниям, лишь углубляют свои знания чего-то конкретного. У людей так же и им этого достаточно.       — Органика никогда не живёт долго, — Оптимус помнил, как это было одним из аргументов в пользу киберформирования. Проживи Ева один ворн, что был отдан ей её человеческим телом, он бы сошёл с ума. Разве можно уходить так рано?.. — Но они действительно очень хорошо адаптируются.       Ева адаптироваться к Оптимусу самостоятельно так и не смогла. Возможно, Ева была намного слабее всех остальных людей.       Рейнхард заинтересованно шёл рядом, собирая некоторые камушки, которые бросал в подпространство. Это будет его маленьким исследованием.       — У нас есть какие-то записи об этой планете? — Спарк подбегает назад к Оптимусу и берёт его за манипулятор. — Их поведение, питание, детальное изучение их жизни. Мне интересно.       О да, у Оптимуса было. Он изучил всё человечество на Еве, а Еву — по всему человечеству. Самые мельчайшие особенности её физиологии и психики — всё это он бережно хранил в банках памяти, не желая удалять. Не потому что это когда-то вновь понадобится, а потому что это было о Еве. Всё, что было о Еве, заслуживало вечного хранения.       — Безусловно, есть, Рейнхард, — Оптимус едва поворачивает шлем в сторону Евы, — люди очень похожи поведением на нас. Если бы не особенности восприятия и этики, то я бы сказал, что это просто кибертронцы в других корпусах.       — Тогда мне нужно будет получить доступ к этим данным, — Рейнхард заинтересованно блуждал рядом, изучал окружающую его природу и новую местность. Для Евы же всё казалось настолько своим, что становилось трудно, особенно осматриваться.       Хотелось сообщить Оптимусу о своём состоянии, на такие случаи он всегда знал что нужно сделать для Евы, чтобы настроение поднялось. Но в ходе последнего разговора доверять ему было страшно.       — Дани, смотри! — Спарк показывает на живность, что блуждает в этих краях. — Они маленькие.       — Милый, это машины. Мы сейчас у дороги.       — Это средства передвижения людей. Сами они не в состоянии трансформироваться, поэтому вследствие технологического прогресса создали автомобили, — Оптимус окидывает взглядом шоссе, — когда-то я использовал для альт-формы земной грузовик. Не самая удобная альт-форма, — но Ева в его кабине всегда смотрелась изумительно. Оптимус ностальгировал по тем временам, когда мог поместить её внутрь.       — Не думаю, что с твоими габаритами тебе подойдёт другой вид транспорта, — Ева пожимает плечевыми сегментами.       — А какая альт-форма была у тебя? — Рейнхард поднимает оптику на Еву с интересом.       Никакой. Ева даже получает порой уведомления об отсутствии Т-шестерни в корпусе, она просто бесформенный бот, который не умеет трансформироваться.       — У меня его нет.       — Твоя дани не имеет возможности трансформироваться, Рейнхард, — и исключительно по воле Оптимуса. Он мог бы дать Еве эту возможность, но зачем, если рядом с ним она выглядит куда лучше, чем уезжая от него?..       Оптимус не жалеет о тех ограничениях, которые наложил на Еву до вмешательства мнемохирурга. Это были способы пресечь всевозможные попытки пустых побегов.       — Мы всегда можем слиться в гештальт, — бросает Оптимус.       — Нет.       Обрезает Ева. Ни за что. Лучше находиться без альт-формы, адаптироваться к такой жизни, какая есть у человечества, нежели позволить Прайму слиться с Евой в один вид транспорта.       — Мы практически пришли, потому сейчас будь тише, Рейнхард. Чтобы люди нас не заметили.       Отказала. Это было ожидаемо: теперь Ева не была согласна на сближение. Но Оптимус будет настаивать всегда и рано или поздно Ева скажет «да».       У неё не было выбора.       — Да, людям лучше не видеть нас.       Уже у самого скрытого входа Ева останавливается с Рейнхардом.       Оптимус шёл где-то сзади, потому Ева позволяла маленькому спарку тащить её к огромной скале, где когда-то был вход. Это фемма чувствовала, не помнила, но знала.       — База работает, чтобы впустить нас внутрь?       — База заброшена, но, — Оптимус подходит к сплошной скале, останавливаясь прямо перед невидимым сканером, — технологии остались. Они считывают сигнатуры тех, кто когда-то был вбит в систему.       Через пару кликов скала с громким шумом отъехала в сторону, обнажая тёмный проход. Вентиляция сообщила о повышенном уровне пыли.       Значит сигнатура Евы здесь не установлена, будто на базе она ни разу не была, хотя что-то внутри говорило об обратном.       Что-то здесь было не так и Ева узнает что.       В силу своей любознательности Рейнхард побежал вперёд. Его оптика освещала немного путь, но лишь для спарка, чтобы тот не упал.       — Где-то должен быть генератор на случай отсутствия электроэнергии. Нужно завести, чтобы он хотя бы осветил нам базу.       — В главном отсеке базы, — кивнул Оптимус, подходя к Еве ближе. Протянул манипулятор, предлагая взяться за него, — думаю, что он ещё работает.       Оптимус действительно был удивлён тому, что даже земные постройки в пределах этой базы всё ещё находились в приемлемом состоянии.       Предложенную поддержку фемма не принимает. Пока что нет. Лучше уж самой исследовать эту местность, либо же с небольшой помощью Рейнхарда, он куда проворнее и заинтересован во всём, нежели Ева.       — Тогда на тебе генератор, я найду Рейнхарда, пока он ничего не сломал.       — Ева! — Оптимус всё же хватает Еву за манипулятор. — Не игнорируй меня!.. — голос Оптимуса отдавался эхом в пустых коридорах. — Хватит этого.       Оптимус не столько зол, сколько напуган. И Матрица до сих пор не помогает. Почему?..       — Я не игнорирую тебя, Оптимус. Я просто… ограничила наш контакт, который ты сейчас нарушаешь, — Ева не может смотреть на Оптимуса. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем выдерживать его взгляд на себе не хочется. — Мне нужно следить за Рейнхардом, пока он не сломал либо себе что-то, либо тут важное. Ты знаешь насколько он любопытный спарк.       — Ты просто бежишь от меня, — хватка лишь становится крепче. Оптимус не позволит Еве убегать от него только из-за того, что она так сильно любит свободу, — я не отпущу тебя. Пойдём.       Оптимус почти тащит Еву и борется с желанием поднять на манипуляторы её. Пока что Прайм отказывается от столь радикальных методов, но с каждым бриймом всё ближе к ним.       — Уважение личных границ, Оптимус, — рёв мотора сопровождает сказанное Евой. Разве таким Оптимус себя показывал всё это время? Но и ситуаций подобных этой не было, чтобы строить картину «самого лучшего Бондмейта во всей вселенной». Прайм утаивал, работал за её спиной, стёр память и прописал, чтобы она любила его. Теперь хороший образ рушился, заменяя его тем Праймом из воспоминаний. С красными окулярами, жаждой уничтожать и властвовать. — Отпусти-отпусти, Оптимус!       Нечто внутри перемыкает. Оптимус отвык от ненависти и страха Евы, но получив её вновь… Будто попал в свою зону комфорта. За дни, проведённые на Земле, он привык к этому и даже спустя ворн не смог отвыкнуть.       То, что Ева его боится и ненавидит, казалось чем-то привычным.       Оптимус почти не прилагает усилий для того, чтобы прижать Еву к стене. От удара с потолка сыпется каменная крошка, но Оптимус не обращает на это внимания. Знает, что опора базы выдержит.       — Хватит, Ева, — Оптимус произносит раздельно каждое слово, чтобы каждый звук достиг процессора Евы, — перестань вести себя, как спарк.       Вентсистемам пришлось работать активнее из-за огромного количества пыли, в особенности после резких действий Прайма.       Ева цепляется в чужие сегменты своими пальцами в надежде, что мех почувствует её прикосновения и отстанет, когда-то оно работало, Оптимус успокаивался от одних её прикосновений и ласкался к ней.       — Я не веду себя как спарк, Оптимус. Я веду себя как кибертронец за кого всё решили. Напоминает старого знакомого, не так ли?       — Не так, — Оптимус перемещает ладонь на чужую шею, заставляя Еву вскинуть шлем и смотреть ему в лицевую, — за тебя ничего не решали, Ева. Тебя лишь спасли от самой себя. И я буду продолжать это делать, потому что ты мой Бондмейт. Я прошу тебя не забывать об этом.       От вида столь слабой Евы, которая всё же противилась ему, нечто ужасное внутри довольствуется. Оптимусу нравится то положение, в котором сейчас Ева.       Оптимус возле фейсплейта, звучит угрожающе и такое же ЭМ-поле он позволяет Еве считать. И самое страшное, что фемма видит лишь голубые, родные окуляры, которые всегда были зеркалом чувств Оптимуса к ней.       Сейчас же не было ничего с того, что Ева привыкла видеть и ощущать. Она без Т-шестерни, без знания прошлого, без боевых протоколов. Она просто ничто, собранная из того, что нашли в утилизированных корпусах после войны, собранная на скорую руку лишь бы порадовать лидера автоботов.       Голубая оптика феммы сужается, не от презрения, а от страха, который наполняет постепенно Искру.       — Отпусти, Оптимус.       В просьбе Евы слышится издевательское: «Отпусти навсегда, выпусти на свободу». К этому Оптимус не готов: он не видит актива без Евы. Жить, зная, что она где-то далеко, не с ним, невозможно.       … но ладони разжимаются, пусть и не сразу. Оптимус отпускает Еву, убедившись, что та не упадёт на пол, как только он отступит.       — Прости, — кидает Оптимус и стремительно скрывается в темноте коридора: он должен включить генератор и убедиться, что Рейнхард не наткнулся на неприятности.       Оставшись наедине, Ева всё так же вжимается в стену, единственное, что она хочет сейчас — слиться с этим местом и быть невидимой. Ни для Рейнхарда, ни тем более для Оптимуса. Но этого не произойдёт, если Ева будет себя вести неправильно Прайм может снова переписать её.       Ужасно.       Но в этом Ева почему-то уверена. Если она не будет играть данную роль будет ещё хуже. Потому что Оптимус решает за неё, потому что коды не позволят надолго уйти от меха.       Оптимус явственно ощущает сигнатуру Рейнхарда в главном отсеке и направляется туда. Не дойдя пары метров, останавливается близ генераторов. Покрытые пылью, желтеющие ржавчиной — они не выглядели как-то, что будет работать.       Но самые плохие предположения не оправдались: Оптимус быстро вернул устройство в рабочее состояние и включил. Бункерные лампы замигали, загудели. Свет вернулся на Омегу-1.       Всё стало не таким устрашающим как до этого клика. Свет осветил серые стены базы, которые постепенно начали терять свой красивый внешний вид. Чем-то напоминало Еву. Манипулятором Ева ведёт по стене пока сервоприводы сами ведут в центр базы.       Знакомое место. До боли знакомое, но в разы меньше, чем Ева могла помнить. Огромный зал, по которому бегал Рейнхард, он размахивал небольшими компьютерами, собирая какие-то устаревшие технологии Кибертрона для изучения.       Ева же ступила к знакомой платформе, где уже просел диванчик, на телевизор упала укрепляющая потолок металлическая балка. Место, где когда-то сидели земные друзья. И Ева. Она помнит каким излюбленным был для неё этот диван.       Она подхватывает пальцами маленький журнал в надежде прочитать там что-то знакомое, но на первых же страничках появляются рисунки Оптимуса — ужасные рисунки, в которых он был нарисован карикатурно.       Оптимус осматривается. Рабочее место перед мониторами, за которыми он провёл долгие циклы, не вызывало в нём эмоций. А вот человеческая платформа, где часто любила сидеть Ева… Всё, что было связано с ней, вызывало в Искре такие эмоции.       Но намного большей эмоций — Прайм уверен — вызовет их отсек на базе Омега-1. Отсек, где впервые они с Евой стали близки.       — Вы тут провели долгое время? — Рейнхард останавливается около Оптимуса и тянет за деталь серво, чтобы тот обратил на него внимание. — Ты с дани выглядите так, будто тут пережили много чего.       По чувствам так и было. Ева будто тут провела очень долгое время, но не участвовала в боях. Она была диспетчером? Но этим обычно занимался Рэтчет, в этом она уверена. Интерфемка Прайма? Более реалистично.       — Да, мы здесь пробыли долгое по человеческим меркам время. Именно тут, на Земле, завершилась Великая Война, — Оптимус склоняется к Рейнхарду, — будь аккуратен. Здесь не осталось боеприпасов, но… Но всё же.       — Это место находится в аварийном состоянии, — Ева опускает взгляд на двух мехов. — Потому если и делать что-то, то нужно очень аккуратно.       — Органика не знает, что мы прибыли?       — Думаю, что Оптимус сообщил американскому правительству о нашем прибытии, иначе это было бы несанкционированное вторжение.       — Я предупредил их, — Оптимус кивнул, — они не были этому рады… Я их понимаю. Прошлое сотрудничество принесло не так много радости для всех сторон. Оптимус направился в сторону другого коридора, к некогда жилым отсекам.       Сразу же за Оптимусом побежал и Рейнхард. Его маленький манипулятор мёртвой хваткой вцепился в него, уводя за собой.       Хотелось остаться в знакомом месте, казалось, что конкретно та платформа и маленькая человеческая мебель была для неё уголком спокойствия.       И это ощущение быстро исчезает как только в самом конце оптика фиксирует знакомую дверь.       Здесь она ночевала с Оптимусом.       — Что это за отсек?       — Это личный отсек Оптимуса, — отвечает Ева.       — Наш с твоей дани личный отсек, — тихо поправляет Прайм Еву, а после разблокирует двери. Те с тихим треском и не сразу разводятся в стороны. Оптимус медлит, но после первым входит внутрь.       Помещение навевает противоречивые воспоминания. Оптимус и хотел бы вернуться в прошлое, и не хотел бы этого никогда.       Настырность Рейнхарда пресекается одним взглядом Евы. Спарк старался затянуть дани в этот отсек, но что-то внутри противилось и фемма оставалась неподвижной.       — Иди, осмотри там всё, я буду здесь.       Потому что Оптимус у платформы навевает не самые лучшие ощущения. Впервые за их отношения Ева не возбуждается от вида меха у места, где они обычно занимаются интерфейсом.       На платформе виднелся многолетний слой пыли. Оптимус пыль не любил: за тем местом, где он вёл свой повседневный актив, мех привык ухаживать. Это было всегда, ещё со времён Ориона Пакса.       Но сейчас вовсе не грязь беспокоила меха, а тот факт, что Ева не подошла. Она просто не вошла в отсек, будто бы физически не могла себя пересилить.       — Моя Искра, — Оптимус не смотрел на Еву: он наблюдал за Рейнхардом, который с интересом осматривал каждый уголок отсека, — подойди сюда.       Серво слушаются сами, Ева переступает порог отсека, реагируя на тональность и поведение Оптимуса. Сейчас стоило быть тихой, конкретно это подсказывал неизвестный голос внутри.       — Мы же не будем ночевать здесь?       — Ты хотела остаться на Земле подольше, разве нет? — Оптимус повернулся к Еве, осматривая Еву, что откровенно нервничала. — Мы останемся здесь.       Оптимусу не важно было, где оставаться. Главное, чтобы с Евой, которая его любила.       — Я понимаю. Я говорю за этот отсек. Думаю, что нам нужен отсек, где сможет ночевать и Рейнхард.       Маленький умный спарк, который не видел, что он для Евы становится хорошей возможностью сбежать от уединения с Оптимусом. Если держаться близ Рейнхарда, то старший мех не начнёт разговор при нём.       — Ты хочешь, чтобы я лежал с вами? — Рейнхард опускает провод, который изучал к этому моменту и поднимает взгляд на свою дани.       — Да, хочу, Рейнхард. Тут опасно и оставлять тебя в другом отсеке плохая идея.       — По коридору дальше несколько отсеков. Рейнхард, выбери любой, что тебе по вкусу.       Оптимус вновь берёт Еву за манипулятор, что не занят хваткой спарка.       — Ева, останься. Я хочу тебе кое-что рассказать.       Спасение быстро исчезло. Не будет же Ева цепляться за совершенно молодую Искру в попытке спастись? Почему-то ответ возникает сам — будет. Ева использует любую возможность, дабы спасти себя.       — Что? — фемма поворачивается корпусом в сторону Оптимуса.       Оптимус долго вглядывался в лицевую Евы. Думал. Стоило ли говорить ей правду? А лгать? То, как они жили, это было тем, чего он желал?..       — Ты была человеком.       Любая эмоция смещается с фейсплейта. Ева чувствует как стена, что была между ними с недавнего разговора сейчас становится толще. Она тонет. Тонет в событиях, в решениях, которые она никогда не совершала.       Оптимус переписал её. Фемма делает шаг назад, желая ухватиться за какую-то опору позади себя, но лишь бы не за Прайма.       Оптимус киберформировал её. Казалось будто паника не может настигнуть кибертронца, но Ева же не он, ведь так?       Фемма спотыкается об собственные серво, падая на пол, там ей было самое место — раздавленная, уничтоженная обычной фразой.       Ты была человеком.       Ева накрывает манипулятором свои дермы, начиная щупать не свой фейсплейт. Не свой корпус.       — Ты уничтожил меня до самого последнего дюйма, который твердил бы, что это я.       — Отнюдь. Если бы это было так, то ты бы не вспоминала, моя Искра. Что бы я не делал, ты всё равно остаёшься собой, — Оптимус разглядывает Еву и видит, что с каждым бриймом она ближе к себе прежней, — Ева, я не совершал ошибку. Ошибки совершала ты.       Оптимус следом за Евой опускается на пол. Его Искра даже в таком коллапсе чувств великолепна.       — Даже если так, — Ева смотрит на свои манипуляторы, которые теперь казались не своими. — Ты не имел никакого права делать со мной что-либо. Я свободный человек, который имеет свои права, даже если ты меня любишь не делает из тебя полноправного кибертронца, который решает за меня. Я ненавижу тебя, Оптимус. Теперь я понимаю из-за чего я тебя ненавижу.       — Ты обещала не ненавидеть меня, Ева, — ненависть Евы чувствуется, как в первый раз. Боевые протоколы отчего-то хотят запуститься с тем же рвением, что и протоколы интерфейса, — ты не можешь нарушить это обещание. Я спас тебя, Ева. Я спас тебя от самой себя, от твоего не умения жить. И вместо благодарности я не хочу получать ненависть.       — Я не обещала тебя ненавидеть, я сказала, что постараюсь после того, как ты сказал, что уважаешь выбор и свободу каждого живого существа этой вселенной. Ты лицемерен, Оптимус.       Ева отползает дальше от Оптимуса, хотелось наоборот увеличить расстояние между ними, сбежать.       — Ты не имел право это делать.       — Имел. Как старший партнёр, я мог сделать всё для твоего спасения. Или лучше было оставить тебя в одиночестве, наблюдать за твоей медленной гибелью?.. — Оптимус не спешит придвигаться к Еве ближе. Она в любом случае далеко не убежит. — Всегда лицемерной была только ты, Ева. Я в своих действиях руководствуюсь лишь логикой и твоим благом.       — Ты не мой партнёр, Оптимус. Я бы не позволила такому как ты стать своим партнёром, — она тихо посмеивается над ироничностью этой ситуации. — Ты специально меня сюда привёз, да? Чтобы мне стало в разы хуже после осознания, что я могла бы быть уже мертва, а не с тобой.       — Ты здесь, потому что ты захотела приехать на Землю. Ты меня попросила об этом, Ева, и я твою просьбу выполнил, — Оптимус поднимается на сервоприводы, нависая над Евой, — успокойся, Ева. Ты всё ещё мой Бондмейт. Я не обижаюсь на тебя за твои эмоции.       — О, — манипулятор сжимает в злости небольшой кусочек опавшего металла, но силой Ева не обладала, потому это выглядело слишком комично. Как и сама Ева. Она бросает эту деталь в Оптимуса и забивается в углу. — Тебе стоило просто отпустить меня восвояси.       Металл отскакивает от Оптимуса и тот не чувствует ничего. Сплошная пустота разливается в честплейте, смешиваясь с чувством собственного бессилия. Оптимус уже не уверен, что Хромедом поможет. Что хоть кто-то поможет.       — Никогда, Ева. Я лучше умру, чем дам тебе уйти.       Хочется крикнуть, что лучше бы он так и сделал. Этот голос, это мнение прорывается в вокалайзер, показывая Еве её прошлое мнение.       Но попытку унизить Прайма, оттолкнуть от себя останавливает процессор. Не от мысли, что это опасно, что он может разозлиться и что-то сделать, а запрограммированные коды, что твердили не обижать своего Бондмейта. Оптимус и тут постарался.       — Нет, Оптимус. Если я пожелаю уйти я уйду от тебя.       — Ты, безусловно, можешь попробовать. Но последствия тебе не понравятся. Я пресеку твою попытку, поймаю тебя. Ева, не заставляй меня продолжать использовать те методы, что я использовал раннее, — Оптимус делает шаг к Еве. Её положение в углу будто показывало её положение в активе. Бежать было некуда, — просто люби меня, хорошо? И тогда я — клянусь Искрой и Матрицей — больше никогда не вмешаюсь в твой разум.       — Тебе ещё нужен ответ почему я тебя ненавидела? — Ева испуганно поджимает к себе серво, лишь бы не контактировать с мехом. — И до сих пор ненавижу. Разве ты хочешь такого актива? Тебе не нужна моя любовь, тебе просто нужна я. Любовь это как приятный бонус, который останавливает моё бунтарство.       — Если бы мне просто нужна была ты, то тогда бы я поступил по-другому, — Оптимусу не нужно много времени для того, чтобы подойти к Еве буквально вплотную. То, как она жалась в угол, пытаясь пройти сквозь стену, вызывало противоречивые эмоции, — знаешь, что я бы сделал? — мех опускается вниз, на один уровень с Евой. — Я бы извлёк из тебя Искру и самостоятельно слился с тобой. Ты была бы всегда в моём честплейте, как часть меня. Была бы там, без возможности уйти: всегда со мной, в моём корпусе и разуме. Разве я так сделал?       Оптимус гладит Еву по шлему, прижимается к ней. Даже столь близкого физического контакта ему мало.       Противно. Страшно. Не хочется.       Лишь это наполняло сейчас Искру. И слова Оптимуса страшили куда сильнее чем его прикосновения.       — Ты такой же чокнутый, — Ева вентилирует системами, кусает свои дермы от прикосновения Оптимуса, — как и тот.       Могли ли они считаться одним и тем же кибертронцем? Возможно. Но отличие было, Ева чувствовала. Оптимус куда спокойнее, но это не отменяет того, что его процессор болен.       — Дефект. У тебя Дефект, — Ева шепчет практически в никуда, понимая, что подобное меху не важно. — Вылечить, Оптимус. Удали этот вирус.       — Ты вспомнила, — удовлетворённо гудит мех, — да, Ева. У меня Дефект. И в прошлом у тебя была встреча с другой моей версией из параллельной реальности.       Оптимус не может себя сдержать: он целует Еву. Целует жадно и голодно, как, пожалуй, целовал только в те моменты, когда она боролась против него. Как и сейчас. — Дефект неизлечим, моя Искра. Я многие эоны пытался его вылечить.       Когтями Ева впивается в чужой честплейт с пропавшей надеждой оставить хоть царапину. Оптимус сделал её корпус под себя. Мягкий, без каких-либо возможностей сражаться и слабый. Прямо как сама Ева.       — Прекрати! — по сегментам стекает омыватель, после поцелуя, казалось, вся отработанная субстанция в корпусе просилась по энергоприёмнику назад.       — Не плачь, Ева. Я ведь ничего плохого сейчас не делаю, верно? — Оптимус хочет донести до Евы это. Чтобы она поняла простую истину: он не желает ей зла. Даже когда она презирает и ненавидит его. — Вставай, Ева. Пол грязный, ты испачкаешь корпус.       Но Ева боится. Она сломанная? Все стремятся в экстренных ситуациях выжить, но даже такое Еве не хотелось делать. Она была слишком напугана.       Жить в незнании намного проще чем сейчас.       — Но ты можешь.       Как бы Ева не противилась, но серво сами поднимают её и это даже лучше, чем просто сидеть на полу.       — Испачкаю? Тебе легко будет сделать для меня новый, не так ли?       Оптимус тяжело вентилирует.       — Не веди себя как спарк, Ева. Я просто беспокоюсь за твою чистоту, — хотя будь Ева вся в грязи, она не стала бы от этого менее прекрасной, — я не сделаю тебе зла. Не знаю, почему тебе так тяжело принять это.       — Мне это стоило принять до того как ты меня насильно киберформировал? — фемма ступает ближе к меху. — Подожди, нет-нет, тогда когда ты насильно переписал меня, наверно тогда я поняла, что ты не сделаешь мне ничего плохого, не так ли?       Страх порождает колкость, это единственное, чем Ева могла парировать в разговоре с Оптимусом.       — Кощунство. От этого меха я ещё и породила Искру, — фемма обходит Прайма стороной.       — И породишь ещё. Я хочу много спарков, — Оптимус следит за Евой. Выпускать из поля зрения её совсем не хочется, — не будь столь строгой ко мне, Ева. Я ведь таким по отношению к тебе не являюсь.       Оптимус всегда делал Еве скидку на её органическую сущность и возраст. Всегда. Но Ева этого, конечно, не замечала.       — Одного достаточно.       Оптимус даже не видел проблемы, которую сам же создаёт? Своим Дефектом он уничтожил её жизнь, и будущий актив Спарка, который испортит Ева.       — А я считаю, что нет, — Оптимусу было интересно, какова та грань, которая… Что? Выведет Еву из себя? Заставит её наброситься на него? Коды, что были заложены в ней, должны были перекрывать это, — я Прайм. Не забывай об этом.       Ева об этом никогда и не помнила.       — А я человек, который заперт в корпусе инопланетянина, — неравный бой, потому что Ева не была рождена с великой силой и званием на целую планету. — Я не попадаю под твою юрисдикцию, не считаешь так? Единственное, что я слушаю — себя и законы Земли.       — Как скажешь.       Оптимус больше не видел смысла в препирательстве: слова Евы всё равно ничего не стоили. По крайней мере в данной ситуации, когда его Искра ведёт себя столь… Привычно.       — Нам нужно найти Рейнхарда. Меня беспокоит, что его так давно нет.       — Ты его отправил найти себе отсек.       Возможность сбежать. Не полноценно, но закрыться корпусом спарка была неплохой идеей, как и до этого.       Ева выходит первая — слишком быстро выходит. Стоило найти Рейнхарда и отвлечься на игры с ним, рассказать что-то, что всплывёт в процессоре, либо же вспомнить благодаря его находчивости.       Идти вслед за Евой отчего-то не хочется. Идти за той, кто убегает… Оптимус неожиданно для себя задумывается над тем, что сделала бы его иная версия.       Ответ противоречит всем принципам Оптимуса Прайма.       Но, может, иногда стоило переступать через себя?       — Дани! — весёлый голос Рейнхарда возвращает Еву из толщи воды, в которую та впала. Немного, но стало лучше. — Смотри, что я нашёл.       Скраплет. Точнее мёртвый скраплет, который, скорее всего однажды, сохранила Мико.       Возникает второй вопрос: кто такая Мико?       Ева гладит шлем спарка и отталкивает в сторону дезактив.       — Аккуратнее, они живучие.       — Ты поссорилась с опи?       — Повздорили, да.       — Но разве случилось что-то плохое?       Многое. Но он ещё мал, чтобы слушать такое.       — Ничего не случилось, Рейнхард, — Оптимус не сомневается, что однажды его спарк узнает всё и встанет на сторону Прайма. Потому что Оптимус желал Еве действительно всего самого лучшего и только слепой бы не увидел этого, — ты нашёл скраплетов?.. Можешь не беспокоиться, они все дезактив уже с ворн как.       Оптимус вспоминает, как много на этой базе было прожито. Это было будто пару ворнов назад. Оптимусу не нравится это ощущение. Очень человеческое. Актив с Евой многому его научил.       — Тогда заберу его для исследования. Профессор говорил нам, что органика не должна изучать наши технологии, это либо развяжет войну, либо сильную зависимость от нашей планеты.       — Человечество должно само развиваться и иметь свой технологический прогресс, увы, но кибертронцы не уследили и, схоже, в спешке покинуть эту планету оставили свои технологии. Это неосмотрительно со стороны их лидера.       — Но опи мог просто недоглядеть.       — Он не в том положении, чтобы допускать ошибки. И, увы, он совершил их слишком много.       — Нельзя так говорить о своём Бондмейте, дани.       — Мне можно.       — Рад, что ты критически относишься к моим действия, Ева, — Оптимус не может сдержать улыбки. Слова Евы отчего-то вызывают радость, — я действительно совершил на Земле несколько ошибок, Рейнхард. Все могут ошибаться.       В том числе и Ева является его ошибкой, которая понесла за собой много вреда окружающим и появлению Рейнхарда на этот свет.       Возможно, когда у Евы будет нормальная жизнь она полюбит этого спарка и будет относиться как к своему. Ева не уверена, слишком противоречивые эмоции всплывают, когда обида борется за здравомыслие.       Она не может быть плохой дани только потому что ненавидит Оптимуса. Нанесёт травму тому, кто ни в чём не виноват. Она не как Прайм.       — Но ошибки всегда можно исправить, — Ева берёт на манипуляторы Рейнхарда. — Если постараться. Ты уже выбрал отсек, в котором мы будем спать?       — Да!       Картина Евы с Рейнхардом на манипуляторах греет Искру Оптимуса. Почему всё не может быть так всегда?       Почему Ева такая, какая есть? Оптимусу казалось, что сам Праймус не знал ответа на этот вопрос.       — И что это за отсек, мой храбрый исследователь?       ЭМ-поле, наполненное восхищением, уловили все в этом коридоре. Рейнхард указал пальцем в сторону жилых отсеков.       — Третий отсек, там просторно и нет много компьютеров.       Описанием походило на отсек Балкхэда, который управлялся силой и размером, а не умом. Ева усмехается и направляется в указанном направлении.       — Что же, хороший выбор, — Оптимусу было непринципиально. Он готов был уходить в оффлайн в любом месте, но лишь с тем условием, чтобы Ева была рядом, — пойдёмте.       Оптимус действительно хотел отдохнуть. Он не уходил в прошлый ночной цикл в оффлайн, а показатели энергии грозились упасть ниже среднего. Конфликт с Евой лишь вымотал меха сильнее.       Платформа была огромной, это был прекрасный плюс для Евы.       Фемма укладывает маленько меха на платформу, откладывает все инструменты, которые тот таскал с собой.       — Сейчас мы все пойдём в оффлайн, Рейнхард.       Оптимус ждёт, когда Ева выберет себе место и ляжет: отчего-то у меха не было сомнений в том, что она отодвинется максимально далеко от него.       Но он ведь может подождать, пока Ева уснёт, и придвинуться чуть ближе?..       Но в отличии от ожиданий фемма ложится у самого угла, позволяя воодушевлённому и активному спарку лечь между ними.       — Не упади, Рейнхард, — Ева укладывается с комфортом и следит за мехом. — Будь аккуратнее.       Иронично: Ева решила отгородиться от него их собственным спарком. В этом была вся беспринципность Евы. Но неужели она думала, что он станет лезть к ней при Рейнхарде?..       Оптимус ложится на самый край и тут же тушит окуляры. Даже такое простое действие отнимает серьёзный заряд сил.       — Теперь твоя очередь, Рейнхард. Тебе тоже нужно отдохнуть.       — Но я совершенно не устал.       — Тогда придумай, что бы ты хотел изучить здесь ещё.       Только так можно было усмирить Рейнхарда на ближайшие несколько джооров — его процессор работает слишком активно, но на это не уходит слишком много энергии, а вот после. Им с Оптимусом всё-таки придётся остаться один на один, пока Рейнхард отдыхает.       Оптимус вслушивается в чужой разговор, но и аудиосенсоры работают лишь на половине мощности. И всё же Оптимус гордится Рейнхардом и его стремлением к знаниям.       — Ты можешь продолжить исследование базы и прийти чуть позже.       — Видишь? Опи разрешает, — Рейнхард уже настырно перелезает Оптимуса в надежде, что его не остановят.       — Ты можешь получить поломку, если не того коснется.       — Я буду аккуратен, обещаю! Человечество примитивно, чтобы ранить такого как я. — И ушёл, пока его не остановили во второй раз. Ева вентилирует системами и отворачивается к стене. Что ж, если мех парится это уже будут проблемы Оптимуса.       Оптимус регистрирует то, как сигнатура меньшего меха отдаляется: Рейнхард направляется куда-то в сторону складов.       — Тебе не обязательно пытаться слиться со стеной, Ева.       Что хочет то и делает. Хотелось ответить конкретно это, но у Оптимуса всегда один комментарий «ты как спарк, Ева».       — Мне так комфортнее, — фемма сжимается в клубок, желая поскорее уйти в оффлайн.       — Это неправда. Тебе нравится уходить в оффлайн, прижимаясь ко мне. Или моя память меня подводит?       Оптимус сам пододвигается к Еве: Рейнхарду в любом случае будет удобнее лечь с самого края платформы.       Конечно ей так комфортнее было — так Ева чувствовала себя в защите от неизвестного, от всего мира. Теперь же самая главная угроза лежала сзади, то самое неизвестное.       — Твоя память говорить за те моменты, когда ты навязал мне любовь к себе.       — Едва ли твою любовь ко мне можно полноценно навязать, моя Искра.       Мех поворачивается на бок, задумчиво водя манипулятором по спинным сегментам Евы.       И всё же крылья бы ей пошли…       — Ева, я не хочу разговаривать с твоей спиной.       — К чему разговоры? Позиция каждого из нас ясна как светлый день. Хочешь мне доказать свою правоту? Валяй, я буду делать то же самое и этот круговорот продолжится. Скажи спасибо, я позволяю лежать около себя.       Следом за страхом шла злость, на которую не было сил и эмоций. Ева не ощутила полностью груз своей прошлой жизни, но постепенно, с каждым воспоминанием понимает и это отнимает всю волю. Она устала.       — Спасибо, моя Искра. Ты почти всегда великодушна ко мне. Жаль, что мои страдания не трогают тебя.       Оптимус оставляет поцелуй на плечевом сегменте феммы перед ним. Металл под дермами всё ещё кажется самым вкусным и желанным.       — Будет слишком много, если я попрошу у тебя смирения?       — Слишком, Оптимус. Как и сострадания. Ты мог просто оставить меня и идти дальше.       Про то, что Ева и сама являлась активной в заболевании Прайма она не помнила. Легче всегда было найти одного виноватого и ненавидеть остаток жизни.       — Прекрати, — Ева двигает плечевым сегментом, показывая, насколько она не желает поцелуев сейчас. — Ты устал. Иди в оффлайн.       — Трудно уснуть, когда твоё ЭМ-поле столь красноречиво, — Оптимус игнорирует жест Евы: он обнимает её, прижимая к своему честплейту. Так игнорировать чужую ненависть оказалось чуточку проще, — ты считаешь, что я прошу у тебя много. Но не задумывалась ли ты о том, что сама просишь у меня невозможного?       — Две стороны разных мнений и ни один из нас не прийдёт к компромиссу. Ты хочешь моей капитуляции, Оптимус, я хочу твоего признания, что это никому из нас не полезно. Про возвращение тела я молчу.       Кого ещё так бросало по телам, как не Еву? Казалось, будто там сверху сидел слишком поехавший писатель, который управлялся желанием чем хуже тем лучше.       — Не привыкай, рано или поздно это закончится.       — Я никогда не привыкну к твоей злобе. Но однажды всё это и правда закончится.       Оптимус гладит чужой честплейт, ощущая жар Искры за слабым металлом. Хрупкой Искры Евы.       — Может закончиться прямо сейчас.       Хватка Евы не сильная, но резкая и напуганная. Оптимус звучал угрожающе и те слова, брошенные в их бывшем отсеке, служили хорошим подтверждением того насколько Прайм безумен, теперь же от него можно было ожидать чего угодно.       — И как ты объяснишь своему спарку моё исчезновение?       — Исчезновение?       Оптимус включает оптику, возвращает своему корпусу полный функционал. Едва приподнимается.       — Ева, я говорю про Слияние. Ты думаешь, что я хочу дезактивировать тебя? Нет, не так. Ты думаешь, что я в силах это сделать?       Теперь дела идут куда хуже. Слияние? Нет-нет, Ева не вынесет подобного. Насчёт физической крепости её Искры она не знает, но морально точно нет.       — Ты хотел отдохнуть, Оптимус. Рейнхард скоро придёт.       — Открой честплейт.       Оптимус игнорирует слова Евы, резко поворачивая к себе. Прайм всё ещё в ступоре: та мысль, которую высказала Ева, пугает. Оптимус никогда не убьёт Еву. И Ева должна это увидеть.       — Немедленно, Ева.       — Оптимус, — Ева упирается манипуляторами в нагрудную броню меха в попытке остановить. — Я этого не хочу, ты помнишь это? Я тебя просила пока не спешить с этим.       Где-то глубоко внутри Ева лелеяла надежду, что Прайм её услышит, что он не тот чокнутый, которого порой вспоминает фемма.       — Ты ведёшь себя как тот Прайм, — она поджимает дермы.       — Если бы я вёл себя, как тот Прайм, то ты была бы безвольной рабыней, — попытки оттолкнуть себя Оптимус легко парирует. Его Ева так слаба, так нуждается в защите… — Хорошо.       Детали начинают медленно движение. Оптимус открывает честплейт, обнажая Матрицу и Искру.       — Давай, Ева. Дезактивируй меня. Твои страдания кончатся, — Оптимус сжал чужие предплечья в сильной хватке, — но если ты этого сейчас не сделаешь, то я приму это как твой окончательный выбор.       Искра Оптимуса действительно была прекрасной — за матрицей лидерства скрывалось яркое свечение, к которому Ева прикоснулась. Никакой отдачи не было, корпус Прайма не обнаружил её как опасность для носителя.       Фемма сжимает в манипуляторах Искру, по-другому нанести ему вред Еве было нечем.       — Ты знаешь, что я не сделаю это. Коды не позволят навредить тебе, ведь так? — Ева ударяет манипулятором по матрице. — Ты нагло пользуешься этим.       Боль от удара по Матрице кажется Оптимусу приглушённо. Это чувствуется особенно контрастно, в сравнении с ладонью Евы на собственной Искре. Как бы Оптимус хотел, чтобы она сжимала её от большой любви, а не ненависти.       — Нет никаких кодов, которые бы запрещали тебе убить меня, Ева. Только твоё желание… Или его отсутствие, — Оптимус накрывает чужую ладонь, направляет, — давай, Ева. Лишь один жест, и я больше никогда не буду твоей проблемой.       А после этого против неё ополчится целая планета. Уничтожат? Но Ева хочет прожить актив, хочет выбраться из этого дерьма, который Оптимус и создал.       — Я не ты, — она убирает манипуляторы с Искры меха и вновь отворачивается. Хотелось пускать джооры напролёт омыватель в надежде, что это сработает на Оптимусе. Хоть что-то внутри этого меха должно отвечать за адекватное мышление.       Честплейт тут же захлопывается, а Оптимус между тем ощущает невероятную радость. Он сознательно игнорирует слова Евы: всё это не важно. Она сделала свой выбор.       — Спасибо, — Оптимус вновь целует чужое плечо, — спасибо, — шею, — спасибо, — аудиосенсор.       Она могла оттолкнуть Оптимуса, могла нагрубить, могла сделать многое, но он уже показал насколько Ева слаба перед ним, что не сделает ничего, что навредит ему, только ей самой.       — Я устала, — Ева тушит свою оптику. Ещё одна удачная попытка убежать.       — Отдыхай.       Решение Евы даёт Оптимусу заряд сил; а, главное, возможности уйти в оффлайн, не сжираемым ужасными мыслями.       — Уходи в оффлайн, Ева. Я буду рядом.       И это самое ужасное обещание, которое она услышала перед тем как отключиться. Пожалуй, было бы прекрасным решением принять ситуацию. Ей будет дано всё — красивый мех, его статус, обеспеченность до конца её актива. Еву бы назвали дурой, которая отказывается от подобного. Но всё это перечеркнуть поступками и словами Прайма. Когда будет тот рубеж, который сбросит с меха остатки здравомыслия?       Оптимус редко видел сны. Сон — это было человеческим понятием, которое было намного ближе человеку, нежели механоиду. Но тем не менее кибертронцы могли видеть сновидения. Они имели под собой иную природу и выполняли в корпусе совсем другие функции, но они были.       Раньше Прайму снилась война. Матрица изредка посылала видения, гудели звуки плазменных зарядов и взрывов энергоновых бомб. Теперь же…       Оптимусу очень часто снилась Ева. Снилась даже тогда, когда лежала под его боком.       Обычно это были приятные сны, с ещё больше приятными сценариями, но в эту ночь всё было по-другому.       Сон был в багряно-голубых тонах, а ещё там была его Ева. Сломанная и разбитая, в своих разных ипостасиях. И неизменно он — Прайм — стоял над Евой и отчего-то его оптика светилась красным.       Потом сон обрывался, и цикл повторялся вновь.       Видеть сон для Евы это сущий ад. Если воспоминания возвращались из-за знакомых мест и вещей, то во сне она заново переживала то, что боялась вспомнить сейчас. Лорда. Ужасную версию Оптимуса, которому было наплевать на все моральные нормы общества, как у кибертронцев и уж тем более у органики. Он не переставал смотреть на неё, не переставал прикасаться, ломать и трахать.       Это было круговоротом ада, личным адом Евы, из которого она не выберется. Следом за Праймом картинка менялась на Оптимуса — милого, спокойного, но такого же поехавшего, который не спасёт от другой версии себя, он заставит симпатизировать и страдать. И раз за разом Ева видела одного и того же меха в двух разных обличиях. И ни одна из них не была выбором девушки.       Сквозь морок кошмара Оптимус чувствует подле себя настоящие, до боли знакомые эмоции ужаса и отчаяния. Из-за них боевые протоколы требуют активации: корпус напрягается, а трансформация манипулятора в клинок стоит на последней стадии. Оптимус не уверен, что он проснулся; но уже не знает, в оффлайне ли. И выбор между кошмаром во сне и наяву ещё никогда не казался столь сложным.       И только мысли о Еве, его Искре удерживали от чего-то до невероятности чудовищного; и вместе с тем к этому же и приближали.       Еве было страшно. До чёртиков страшно было узнать всю правду о прошлой жизни, ведь чем больше в процессор приходили картинки пережитого тем тяжелее с этим было справляться.       Подзарядка обрывается достаточно резко, как и воспоминания, по-другому это назвать нельзя было, никаким сном.       Ева спускается с платформы, стараясь действовать тихо. Ей нужно было отвлечься, сбежать от громоздкого корпуса рядом, который ни капли не отличался от прошлого.       Прогулка успокоит страх.       Движения сенсоры фиксируют очень чётко, тут же вырывая Прайма из остатков оффлайна. Он на автомате хватает чужой манипулятор, не давая уйти. Отчего-то мех был уверен, что именно уйти. Оптимус будто научился различать любой жест…       — Ева, это ты? — Прайм спрашивает тихо, не до конца уверенный в чужой сигнатуре. Неужели кошмар произвёл на него столь сильное впечатление?       — Я, ложись дальше, — Ева старается посмотреть на Оптимуса, тот сжимает манипулятор, который был в хватке. Оптимуса нужно было приспать. — Я скоро приду, проверю Рейнхарда. Ты ведь будешь меня ждать?       Теперь Оптимус чувствует и знакомую сигнатуру, и ЭМ-поле. Хронометр показывает, что прошло всего лишь пару джооров беспокойного оффлайна… И Рейнхард. Тот до сих пор не вернулся. Решил изучать базу всю ночь?..       Оптимус включает оптику и стремительно садится. Беспокойство сжигает нейроцепь. — Что-то не так. Рейнхард… Я не чувствую его сигнатуру.       Свой манипулятор Ева старательно выдёргивает, не хотелось ещё больше держать с ним физического контакта.       — Тогда иди искать, — потому что Ева не намерена беспокоиться за чужого спарка, не её. Она лишь ради видимости готова пройтись по базе.       — Ева, я не шучу. Рейнхарда нет в пределах базы, — Оптимус между задачами переключается быстро. Найти спарка стоило очень срочно: Рейнхард был умным мехом, но Земля — это не самая безопасная планета, пусть и органическая.       Рейнхард вышел из базы, и… Что дальше? Он гуляет, изучая планету? Или случилось нечто страшное?       — Тогда займись его поиском.       Рейнхард исчез? Отлично! Одно из очень главных, что связывало их исчезнет вовсе и Оптимус разочаруется в ней. Но не бросит, о, Ева уверена, что он не бросит её, но одно останется неизменным: ему будет больно.       — Ищи, Оптимус, пока он не потерялся окончательно       И Оптимус больше не желает препираться с Евой: сейчас есть проблема куда насущнее, чем её поведение.       Но Прайм не может не признать: от действий и слов Евы мех чувствует тотальное разочарование в ней. Он готов был простить Еве всё, но не поведение, присущее… Кому? На этом вопросе все мысли обрывались.       Мех стремится сразу к выходу из базы. Омега-1 пуста и нет здесь никого, кроме них двоих. Стоило искать на улице.       Ничего лучше, чем последовать за Оптимусом она не может. Её вины в том, что спарк потерялся не было, Оптимус сам его отпустил, решив остаться наедине. Единственное что противоречило поведению Евы её мысли. Рейнхарда жалко, он впервые на этой планете и уже потерялся.       — Сигнатуры нет в ближайшие несколько километров.       — Он не смог бы уйти так далеко сам. Отсканировать альт-форму — тоже, — Оптимус жалеет, что камеры на базе уже десятилетия как не работали. Видеосистема на Омеге-1 стояла человеческая.       На улице на Прайма обрушивается холод пустыни, но он не обращает на это внимания. Внимательно всматривается в песок.       Следы. Множество шин от тяжёлых машин, едва припорошенных песком. И человеческие следы.       — Тут были люди.       Люди? Лишь две организации знали о существовании трансформеров — одно из них правительство, а другое.       — М.Е.Х.       Рейнхарда почти жаль, он ещё юн, но если люди успеют с ним что-то сделать не слишком большой шанс, что они смогут спасти его Искру. Для Евы же это благодать — один связывающий её нюанс с Оптимусом исчезает.       — Они достаточно осведомлены, чтобы медлить с его разбором, — фемма ступает ближе. — Его уже не спасти.       Слова Евы вызывают в Оптимусе ярость. Матрица пытается заглушить эмоции — чистые, здоровые эмоции — но не может. Потому что Оптимус Прайм испытывает праведный гнев, когда дани его спарка говорит ему о том, что…       — Не забывайся, Ева. Ты говоришь про нашего спарка.       — Это твой спарк, Оптимус. Не мой. Ты его отпустил на прогулку без присмотра. Теперь ищи.       Найдёт ли Оптимус Рейнхарда так легко как может найти её? Конечно, какая-то связь между ними есть, это точно. Она и поможет.       В аудиосенсор приходят помехи, несколько кликов они приносили дискомфорт системе, пока там не появился голос.       — Дани! — Рейнхард плакал. — Помоги… Мне страшно, прошу… Больно!       Оптимус пытается связаться с Рейнхардом, но не получается: нечто будто глушит сигнал. В аудиосенсорах играет на разных тональностях белый шум.       Но отчего-то Прайм не сомневается: если М.Е.Х. приехало на машинах, а не прилетело на вертолётах, то это значит лишь одно — их база близко.       И это казалось логичным — построить новую базу близ Омеги-1.       — Они в одной из скал, — Прайм не сомневается в этом.       В какую ярость впадёт Оптимус, когда не увидит Рейнхарда? Ева не хочет об этом знать, потому за то, что спарк связался с ней она не оглашает, лишь прижимает пальцы к аудиосенсору и отключает комлинк.       Последняя возможность спасти их связь умирает.       — Тогда найди это место, — пожимает плечевыми сегментами фемма.       И тогда Оптимус сосредотачивается на радиоволнах: Земля окутана ими, но главное сейчас — это найти множественный сигнал вне Джаспера, в дикой пустыни. Хоть что-то! Переговоры, сообщения. Что-то должно быть.       Оптимус находит. Не так далеко, всего в нескольких километрах мех ловит сигналы радаров. Всё ещё примитивных, земных. Защита их взламывается легко даже на расстоянии.       Боевые протоколы активируются стремительно, и Прайм трансформирует манипулятор в пушку. Что бы там ни было, но мех не оставит от этих людей даже атомов. Даже если это будет значить объявление войны.       Шум был кстати. Если Оптимус сейчас полностью сконцентрируется на поимке людей, которые причинили вред тому, что является частью их отношений — он отвлечётся надолго.       И будет возможность сбежать. Боже, как Ева хочет сбежать окончательно! Пустота, что ворн заполняла её Искру наполнилась воспоминаниями и принятием ненависти, которую она испытывала к Оптимусу.       Единственный шанс, который нельзя утерять.       Оптимус устремляется сквозь пустыню, не обращая внимания на поднимающуюся бурю. Песок стремился попасть в оптику, забиться в стыки брони.       Плевать.       Оптимус должен был вытащить Рейнхарда, своего спарка. Люди… Люди всегда были жестоки. И Ева оставалась прямым подтверждением этому.       Боевые протоколы Оптимуса можно было зафиксировать, находясь в километре от него — перед оптикой мелькало предупреждение об опасности для Искры. Верно, этого меха можно было рассчитывать как раз-таки прямой угрозой жизни для Евы.       Фемма решает сделать самое лучшее, что сейчас можно было — спрятаться внутри базы, где будучи человеком она могла скрыться в проёмах. Но не сейчас.       М.Е.Х организация, что слишком повёрнута на изучении кибертронцев, Рейнхард для них был хорошей находкой. Маленький робот, что, скорее всего был ещё ребенком не мог атаковать в ходе операции. А брать им было много чего.       Этот отличался от других, куда более выглядел прогрессивным, новым, постоянно звал кого-то в надежде, что родители придут и спасут его, пока острые диск распиливал его честплейт. Важно было знать внутреннее сложение этого робота.       Новая база М.Е.Х. была куда более открытой. Если раньше они скрывались, то новое поколение организации будто бы этого не делала. Люди изменили законы?       Не важно. Прайм имел право игнорировать любые законы органиков, спасая своего спарка.       Поэтому когда Оптимус стреляет в серые двери, больше похожие на бетонные плиты, выламывая их, он не останавливается. Оглушительно ревут сирены. Мех лишь глушит мощность аудиосенсоров, закрывает боевой маской фейсплейт.       — Боевая готовность! Наш главный гость наконец-то прибыл!       Люди в экипировке заполняют главный коридор, что служил въездом на базу — дальше были лишь крепкие ворота, вольфрамовые двери тяжело было уничтожить, крепкий металл для защиты от таких огромных роботов как Оптимус.       — Держать оборону и принести мне Оптимуса Прайма живым.       Сенсоры улавливают большое количество тепла: людей вокруг много. Органика буквально наполняла эту базу. Оптимус не считал, сколько именно: хотя, безусловно, внутри процессора точный расчёт уже был произведён.       Прайм никогда не любил убивать органику. Он считал постыдным дезактивировать тех, кто пусть и был агрессивен к нему, но был меньше. Сейчас эта установка пропала окончательно.       Ионный дождь посыпался на первую группу людей, сжигая их до состояния пепла.       Возможность захватить Прайма была самой главной задачей для этих солдат, конечно, обновление в оружейном запасе у них было — электрические цепи, которые должны были помочь удержать столь буйного зверя.       Но оказалось, что этого недостаточно, чтобы остановить Оптимуса, тот был слишком зол.       — Это его ребёнок, — говорит солдат позади Сайласа. — Это была плохая идея, нам нужно забирать детали и покидать это место.       — Значит так мы и поступим.       Факт того, что человек по имени Сайлас до сих пор жив, лишь на клик занимает проц меха. Это не важно, не тогда, когда рядом ощущается терпкий запах энергона. Совсем близко и много.       Рейнхард где-то здесь, в переплетении коридоров. И Оптимус идёт к своему спарку, ведомый желанием защитить. Хотя бы кого-то.       — Жизненные показатели достигли нуля, капитан, — учёный, что работал на Сайласа подошёл к мужчине.       Казалось, будто от человека осталась лишь голова. Вся остальная часть тела была чистым металлом, старым, практически ржавым. Сайлас слишком часто нуждался в починке, потому и надежда была на новое прибытие кибертронцев. Нужно было получить их запчасти, чтобы самому жить дальше.       Мужчина подключается к микрофону, чтобы иметь связь с роботом.       — Сын за сына, Оптимус.       Сэм.       Оптимус помнит того человека. Наглого, хитрого и злого. А ещё Прайм помнит избитую Еву, её страх перед смертью. Оптимус Прайм никогда не прощал угроз своему Бондмейту.       — Это неравноценно, — Оптимус отвечает в пустоту: вести дискуссии с обезумевшим человеком мех был не намерен.       Все мысли пропали в тот момент, когда Оптимус шагнул в помещение, откуда исходил наиболее сильный сигнал.       И не смог сдержать ЭМ-поля.       Лаборатория практически в кромешной темноте, лишь несколько прожекторов светили на подвешенного Рейнхарда.       Либо же то, что от него осталось. Оттянутый в сторону манипулятор держался на крепких нескольких проводах, к уничтоженному честплейту, к пустой камере Искры, был подключённый огромный кабель, как и к шлему, что отдельно висел около людской платформы. Его изучали. Жаль только, что Оптимус не позволил сделать это до конца.       — Я очень рад, что ты привёз мне эксклюзивное подопытное существо.       За миллионы лет войны Оптимус видел очень много страшных картин. Выжженные дотла города. Траншеи, в которых штабелями валялись дезактивы с раскуроченными честплейтами.       И тех, кого пытали, Прайм, конечно, видел.       Оптимус Прайм в войне терял не только тех, за кого он нёс ответственность, но и тех, кто был ему безмерно дорог. И он научился переживать это. Не отпускать, но не давать безумной ярости совершать ошибку за ошибкой.       Раньше Прайма сдерживала Матрица и война.       Но война была закончена, а Матрица говорила о том, что его гнев праведен.       — Ты совершил ошибку, Сайлас, — Оптимус медленно подходит к Рейнхарду, снимая спарка с цепей. Почти весь энергон вытек из маленького корпуса, но всё ещё маленькими каплями падал вниз, пачкая броню меха, — большую ошибку.       — Ты уничтожил моего сына.       Сайлас не идиот, он прекрасно понимает насколько он слаб перед Оптимусом, потому эвакуация с важными деталями произошла экстренно. До прихода огромного робота, который мог уничтожить тут всех.       — Я разобрал твоего. Умный был малец, возможно был бы учёным? Мы забрали его… процессор? Так вы называете компьютер в своей голове? Кибертрон это твой дом? Вас много, вы разные прекрасные роботы для изучения и личной эволюции.       Военная машина отдаляется от места временной базы. Да, корни они здесь не пустили, база, чтобы ожидать прибытия инопланетян снова. И застать их врасплох.       — Жаль, что твой партнёр игнорировал крики вашего ребенка.       Последние слова Сайласа задевают Прайма за саму Искру. Оптимус хотел бы не верить в эти жестокие слова, но он отчего-то знал: человек не врёт. Между дани и спарком всегда создавалась особая связь. Ева слышала Рейнхарда. Не могла не слышать, не чувствовать его боль.       Стоило Еве вовремя разбудить Оптимуса, предупредить и всё бы обошлось. Рейнхард бы был актив.       Оптимус опустил взгляд на изувеченный корпус спарка. Тот стремительно серел, выглядел с каждым кликом всё ужаснее. Рэтчет уже не поможет.       Праймус, возможно, тоже.       Оптимус аккуратно прижал Рейнхарда к себе, медленно направляясь к выходу.       Рейнхарда больше нет. Это Ева почувствовала быстро — связь действительно была.       — Прости, мелкий, — Ева села на платформу. Момент побега был сбит настроением, который почувствовала фемма. Тоска. — Тебе так будет лучше.       Он не будет под влиянием Оптимуса, он не будет той цепью, которая соединяет их обоих. Выдержит ли Ева создание ещё новой Искры? Нет. Рэтчет сказал чётко — корпус слишком слабый, чтобы вынести это ещё раз.       Оптимус едва ли помнит, как доходит до базы. Путь до неё кажется до ужаса близким, подобным одному клику, мгновению. Отвести взгляд от дезактива Рейнхарда не получается. Во время войны многие теряли своих спарков, но Оптимус ощутил это только после её окончания.       Какая ужасная ирония.       Прайм не сомневается, что Кибертрон будет скорбеть вместе с ним; но ни он сам, ни его народ никогда не простят потерянную молодую Искру.       Омега-1 встречает меха ещё более мрачными коридорами и слабым ЭМ-полем Евы, исходящим из самого дальнего отсека.       Тяжёлым грузом на плечевые сегменты падает ЭМ-поле Оптимуса. И его присутствие. Рейнхард дезактивирован, теперь этому есть подтверждение.       Внутри так же ощущалась какая-то тяжесть, потеря важного, что отделилось от её Искры и целый ворн делало её периодами счастливой. Но так будет лучше Рейнхарду и самое приятное — хуже Оптимусу.       Эта мысль сметает все плохие эмоции. Оптимус страдает! Вот что главное.       Оптимус не сразу понимает, в чём дело. Правда кажется столь сюрреалистичной, что даже самые точные сенсоры не сразу анализируют поступающую информацию: Ева рада.       Рада.       И радость эта кажется ядовитой. Оптимус в тот клик почти верит в то, что сошёл с ума.       — Ева, — Прайм знает, что не должен приносить дани её дезактивированного спарка, но он не может скрывать от неё это. Это просто невозможно, — Рейнхард… Мы его потеряли.       Видеть истерзанный людьми корпус своего спарка не хотелось.       Голос Оптимуса слышится даже за скрытыми дверьми отсека. Он идёт к ней, чтобы показать утерянную часть её Искры и Ева ненавидит его за это ещё больше. Прайм тут. И Ева фиксирует все малейшие повреждения, которые получил Рейнхард.       — Тебе больно, Оптимус?       Последняя, какая-то чёртова человечность в Еве трескается при виде мёртвого спарка. Её спарка. Материнство слишком поздно в ней проснулось.       — Ты страдаешь? Ему было очень больно, я это слышала. Он просил тебя прийти и помочь.       Слышать в свой адрес обвинения — столь неприятные и ядовитые — Оптимус почти физически не может. Мех садится на платформу, баюкая спарка.       — Ты могла сказать раньше, — Прайм хочет верить, что спрашивает, но на самом деле он утверждает, — ты… Ты ведь сделала это не намеренно, верно?       — Я тебя предупреждала, но ты решил забрать его.       Ева склоняет шлем набок, чтобы рассмотреть фейсплейт Прайма. Он терял последние винтики адекватности и что-то тёмное, мстительное зарождалось внутри.       — Уложи Рейнхарда спать, Оптимус. Он уже наигрался.       Издевается. Ева издевается над ним. Нагло и открыто. Оптимус чувствует, видит, слышит это.       — Замолчи, — тон Оптимуса меняется. Он никогда не разговаривал таким тоном с Евой, — ты не понимаешь, что говоришь.       — Потому что я предупреждала тебя. Для него это новая планета и ему стоило остаться с нами, а не идти исследовать. Рейнхард всегда был умным и любопытным спарком. Теперь же он мёртв. И знаешь из-за кого?       Ева склоняется ближе к аудиосенсору Прайма.       — Из-за тебя, — короткий поцелуй в шлем. — Ты косвенно уничтожил своего спарка, позволил другим словить его и истерзать, разобрать на мелкие детали. И знаешь что? — Ева включает записанную трансляцию, что была джоор назад — крики Рейнхарда, помехи и его мольба, чтобы опекуны его спасли. Чтобы Оптимус пришёл и сделал так, чтобы ему не было больно.       Ещё клик назад Оптимус сомневался. Он думал о том, что Ева просто в шоке. Что её процессор заклинило от горя, что она по привычке пытается ругаться с Праймом, чтобы успокоить себя.       Но нет. Последние сомнения в этом разбились под вопли Рейнхарда. Оптимус замер. Безмолвный спарк продолжал покоиться в его манипуляторах.       Как же Оптимус был слеп! Рэтчет всегда предупреждал его о том, какая Ева. Но он выключил на это оптику, игнорировал. Теперь же стало понятно: идиотом здесь был только он сам. И он действительно виноват в дезактиве Рейнхарда.       — Я тебя ненавижу, Ева, — и в голосе не прорезалось и капли ненависти. Лишь констатация факта и нечто ужасное в Искре.       — Я рада, что ты это сказал.       Теперь это звучало как свобода, которую Ева мечтала получить как только оказалась взаперти вместе с этим мехом. Теперь же её главной проблемой осталось одно — корпус и отсутствие человеческого тела, которое никогда не вернуть, но даже под предлогом дезактива она не отправится в другую вселенную, чтобы найти свой труп, как было в прошлый раз.       Возможно вселенная не даст ей второго шанса. Фемма поднимается с платформы, чтобы оставить Оптимуса с его личным горем. Её это не касается.       Теперь Оптимус понимал свою тёмную версию, но и ту лишь отчасти. Еву больше не хотелось любить и боготворить, но и обладать ей тоже не хотелось. Ева вызывала в Прайме омерзение и даже её имя заставляло нейроцепи болеть.       Но и отпустить он её не мог. Нечто, что являлось желанием всегда восстановить справедливость, заставило Прайма аккуратно положить Рейнхарда на платформу и встать вслед за Евой.       Своему спарку Оптимус отдаст последние почести позже.       — Я не разрешал тебе уходить, — мех настигает Еву в пару шагов и хватает не за манипуляторы, а шлем. Заставляет нагнуть, а после швыряет в стену. Несколько камней падают вниз, прямиком на Еву.       Это происходит так быстро, что Ева не замечает как оказывается на полу — небольшие расщелины на потолке оказались слабы, потому упавшие куски придавили манипулятор. Теперь тут поможет только Рэтчет.       В процессор приходят предупреждения об нанесённых ущербах. Глобальных для её слабого корпуса, потому приходится потушить оптику, чтобы сосредоточиться на починке мелких поломок внутри — на то, что Оптимус сделает дальше уже было всё равно.       Если он её дезактивирует, то это будет только в радость Евы!       — Ты должен оплакивать спарка, а не реагировать на меня, — вокалайзер сбоит, приходится сосредоточиться, чтобы выплеснуть всю кислоту в эти слова.       — Оплакивать?.. — мех берёт Еву за антенну, поднимая корпус так, чтобы она висела в воздухе и не смогла встать на сервоприводы. — Я буду оплакивать Рейнхарда. Но сперва я кое-что тебе объясню, Ева.       На зажатый камнями манипулятор оказывается критическое давление и тот ломается окончательно. Громкий треск сопровождает оторванную конечность. И искры. И запах палёной проводки.       — Я прощал тебе всё, но теперь отчётливо вижу: ты ничего не заслужила. Ты просто ничтожное эгоистичное существо, — Прайм отпускает шлем, давая Еве рухнуть на пол.       Ошибка за ошибкой — перед оптикой мелькают только красные цвета, что не сулят ничего хорошего.       Но теперь казалось, что всё последующее будет ничем более как очередной срыв Оптимуса над ней. Бывшая версия Евы тоже пережила многое, разве напугает её это?       — Кто бы говорил, Оптимус. Ты оплакиваешь смерть спарка, но никогда не задумывался, что уничтожил меня. Пожинай плоды, Прайм.       — Ты до сих пор не поняла, Ева: я не уничтожал тебя. Но теперь придётся, — Оптимус вновь тянет Еву, но на этот раз на платформу, к Рейнхарду. Заставляет поднять лицевую и впериться взглядом прямиком в безжизненную оптику спарка. — Ты отвратительна.       Своим функционирующим манипулятором Ева облокотилась о платформу. Видеть Рейнхарда вблизи было трудно, чувствовать горе утраты тоже.       В следствии удара один окуляр не работал — видимость постепенно снижалась и теперь Еву начинал пожирать страх потерять зрение окончательно. С другой стороны это было благословением, не видеть ничего.       Умереть.       С культи стекал энергон, потеря должна была быть огромная, это бы ослабило корпус.       — Наконец-то ты это сказал. Мне осточертело слушать твои признания в любви. Видеть твой мерзкий фейсплейт, который ещё и передался этому выродку, это был ад для меня. Теперь на одного Прайма меньше, не так ли? Я жалею, что ты не видел его смерть, — дермы окрашивались энергоном, что стекал на помятый шлем Рейнхарда. — Его противный голос, его мольбы почувствовать мою любовь. Отвратительно. Я только сейчас поняла насколько я ненавидела его. И тебя.       Раньше Оптимус боялся ненависти Евы. Готов был кинуть к её ногам целый мир, лишь бы она хотя бы не ненавидела его.       Теперь же Прайму было всё равно. Ненависть Евы не вызывала в нём ничего, кроме очередного подтверждения ржавчины в Искре этой феммы и гнили в душе бывшего человека.       — Теперь тебе не придётся видеть мой фейсплейт, — штекер стремительно выходит из-под честплейта меха, устремляется к Еве. На его кончике танцуют электрические заряды, — ничего не придётся видеть, — Прайм ломает окуляры Евы, погружая в каждый по штекеру. Ровно настолько, чтобы не пострадал процессор.       Ева не заслуживала видеть Рейнхарда.       Истошный крик вырывается из вокалайзера. Это больно. Чертовски больно и все байки об отсутствии чувствительности кибертронцев сейчас должны были оказаться правдой! Но нет, каждый штекер, что проткнул оптику лишь проделывает неуклюжие дыры на лицевом щитке. Очередная волна энергона. Скорая потеря перенесёт Еву в стазис. Это было благословением.       — Я подарю тебе свободу, что ты так жаждешь, — фейсплейт Евы вызывает чувство омерзения. И отчего раньше ему он казался самым милым на свете?.. — Уверен, ты будешь счастлива.       Мех легко сдирает с Евы паховый щиток. Протоколы интерфейса не запускаются — их глушат боевые. Но Прайм и не хочет коннекта с Евой.       Ева так часто обвиняла его в насилии, что совсем не знала, как выглядит настоящее насилие. Оптимус был рад показать ей.       — Нет.       Бёдра сводятся автоматически. Страх до сих пор не приходил, наоборот, Ева настолько устала от всего, что не имела сил даже на страх. Она действительно сломалась, и почему-то рассчитывала, что это будет из-за другого Прайма, не этого.       — Делай своё дело.       — Как ты пожелаешь.       Оптимус не активирует коннектор. Вместо этого он трансформирует манипулятор в клинок и подставляет остриё ко входу в порт. Внешние мембраны страдают первыми: капли энергона тут же украшают оружие. Но это только начало.       — Не знаю, за что наказал меня Праймус, привязав к тебе. Но я искуплю перед ним все грехи.       Боль. Слишком много боли, от которой слабый манипулятор не выдерживает и Ева падает на мёртвый корпус Рейнхарда.       Для того, чтобы умереть ей нужно лазить в такой огромной куче говна? Пускай это закончится как можно скорее. Никакого удовольствия, никакой ласки, только то, что Ева принимала от Оптимуса. Наконец-то всё перевернулось на 360°.       — Ты… уничтожаешь меня прямо над трупом своего сына? Ты аморален, — вокалайзер не настраивается. Тяжело говорить, когда боль распространяется по всему корпусу.       — Аморален, — глупо отрицать. Оптимус Прайм должен быть милосерден ко всем, но не в этот раз, — но до тебя мне далеко.       Лезвие входит внутрь, выворачивая теперь уже внутренние мембраны. Острый клинок почти не встречает сопротивления: мягкий металл легко режется под превосходящей силой.       — Тебе не нравилась моя ласка, как я помню. Почему же ты не в восторге от боли?       Ответить было нечего, хотя Ева бы с удовольствием продолжила уничтожать Оптимуса дезактивом его спарка. Рейнхард был хорошим мехом, но не для их пары. Прайм его не замечал практически, сконцентрировался на Еве, а она сама попросту не испытывала материнских чувств. Он был слишком один для этого мира.       Ева прижимается лбом к шлему Рейнхарда глубоко надеясь, что и она поскорее дезактивируется, чем продолжит чувствовать эту раздирающую боль.       — Мне искренне жаль, что даже сейчас ты не ощущаешь раскаяния, — Оптимус проворачивает клинок по часовой стрелке прямо внутри Евы. Запах становится почти невыносимым, — я думаю, что ты до сих пор не поняла.       Одним движением Прайм вытаскивает оружие и чувствует брезгливость. Чувствовать на себе хоть что-то от Евы теперь было отвратительно.       Но урок ещё не закончен.       — Ешь, — один приказ вырывается чётко и громко.       Аудиосенсоры сломаны? Ева надеялась, что да. Ибо то, что сорвалось с дерм Прайма было аморальнее самих слов Евы, она лишь хотела морально ранить Оптимуса, тот же умеет это хорошо делать физически.       Ева не может ни сказать, ни увидеть, ни, надеется слушать то, что говорит ей Оптимус. Серво уже не держали, казалось будто Оптимус нарушил вестибулярный аппарат внутри, потому она падает на колени около платформы. Энергона было много, но не в ней. Она теряла его слишком быстро.       — Ты не услышала, Ева? Ешь. Уничтожь окончательно то, что так ненавидишь.       Оптимус макает Еву в чужой дезактив, как котёнка, нагадившего мимо лотка.       — Я запихну в тебя силой это, если не перестанешь упрямиться.       Нет, Еве всё-таки не послышалось. Страшнее не то, что он заставляет её это делать, нет, Ева уже сломлена настолько, что не может и манипулятором двинуть. Она уже ничего не чувствовала, лишь послушно открыла энергоприёмник в попытке откусить что-то перед собой.       Поглотить то, что от неё отделилось? Это должен жрать Прайм, только он скорбит об утрате этого гадёныша.       — Кибертронцы не переваривают твёрдую пищу. Но для тебя это не проблема, верно?       Оптимус не испытывал удовольствия, наблюдая за Евой. Сожаление топило процессор. Сожаление о том, что как раньше больше никогда не будет. Счастье было действительно близко.       И насколько комична будет её смерть? Фемма найдена с численными ранениями в порту, при вскрытии были обнаружены останки её спарка?       Комично. До ужаса комично, что в последствии вызывает сбитый смех с вокалайзера.       — Сдохни.       — Я достаточно молод. Дезактив мне не грозит ещё миллионы лет.       Оптимус мысленно извиняется перед Рейнхардом. Несчастный спарк не заслужил ни такой гибели, ни такого отношения к корпусу.       И всё же…       — Пока все не станут едины, Ева.       — Плохая попытка, Ева.       Оптимусу не больно. Или ему только так кажется, и другая боль — глубоко в Искре — перекрывает любую другую. Это не важно.       — Надеешься, что я дезактивирую тебя за дерзость? Нет. Ты будешь актив ещё многие эоны.       Ева спадает полностью на пол. Держаться больше не было сил. Долгие эоны? Она и час не протянет, чтобы удовлетворить Оптимуса и его мстительные желания.       Пускай он катится к чёрту.       Долгие бриймы Оптимус смотрит на Еву. Теперь он ненавидел тот Дефект, что сидел в нём. Он мешал Прайму вершить справедливость, сделать то, что Ева заслужила.       Но это не важно — важно лишь то, что Оптимус знает, что будет делать дальше.       Короткое сообщение Прайм отправляет сразу троим: Рэтчету, с известием о гибели Рейнхарда; оператору Моста, с приказом открыть его по координатам и Хромедому, как мнемохирургу.       Ева пожалеет о той глупости, что совершила по собственному эгоистичному порыву.

***

      Несколько джооров Ева пыталась активировать свои механизмы. Оптика сбоила, вокалайзер был на самой низкой тональности, что уж говорить об функциональности конечностей. Но этот корпус казался каким-то другим, будто новым.       Что произошло? Ева помнила, как они прибыли на Землю, как проводили время вместе, а дальше будто всё стёрли и уничтожили. Корпус точно был другим, как и всплывающие окошки в процессоре о предупреждении.       Что случилось?       Около платформы стоял Рэтчет, что-то активно печатал на датападе.       — Что случилось?..       Оптимус сам себя ненавидел за слабость перед болезнью. С этим ничего не сделать, никак себе не помочь.       Прайм вновь это сделал. Вновь переписал Еву, хотя понимал, что стоило его. Потому что ненависть из Искры не ушла и не уйдёт никогда, лишь в причудливом коктейле смешается с ненормальной одержимостью.       — Оптимус?       Оптика улавливает сине-красного меха, Ева успокаивается от нарастающей тревожности. Её Бондмейт был здесь.       Фемма спускается с платформы, придерживаясь за неё. Серво до сих пор не слушались.       — Где Рейнхард? — она осматривается в поисках своего спарка.       Оптимус специально просил Хромедома не удалять эту часть воспоминаний. Еве должно было быть больно. Очень.       — Дезактив.       Слово виснет в воздухе, подобно удушающему яду. Даже Рэтчет на клик перестаёт печатать.       Как реагировать на подобную новость Ева не знала. Рейнхард? Дезактив?       — Ты шутишь, да? У Праймов ведь всё очень плохо с юмором.       Единственное, что Ева может — по старой памяти сорваться в сторону их кварты. Рейнхард, должно быть, снова сидит за своим исследованием, ждёт момента, когда придёт его дани и он похвастается итогом.       — Рейнхард!       Оптимус встаёт не сразу. Он смотрит на Рэтчета, чьё ЭМ-поле было полностью закрыто. Прайм не сомневался, что Рэтчет был единственным, кто полностью разделял боль Оптимуса. Делил её искренне, от всей Искры.       — Прости меня, старый друг. Я совершил много ошибок, но больше этого не будет. Прайм поднимается и следует за Евой. Просто потому что он должен видеть осознание в её окулярах.       ЭМ-поле спарка молчало. Его вовсе не было и Ева терялась первые несколько кликов.       Как. Куда. Почему?       Дезактив.       Голос Оптимуса отдаётся в памяти напоминанием, что он говорил правду. Конечно же, как её Бондмейт мог ей врать? Оптимус сам упивается горем.       Омыватель скатывался по лицевым деталям, грозясь стать полноценной истерикой. Еве было страшно, что её спарк дезактивировался, а она не помнит этого.       — Оптимус, — фемма поворачивает шлем на вошедшего. Искра от чего-то болела, давила на камеру. До чёртиков хотелось дезактивироваться. — Оптимус. Рейнхард.       — Дезактив, — вновь повторил Прайм. На этот раз устало. В голосе сквозило горе утраты, — это правда, Ева. Рейнхарда больше нет с нами.       И от этого так нестерпимо больно, что хочется сдавить собственную Искру и выдернуть из честплейта. Чтобы не болела.       — Из-за тебя.       Желание ринуться в объятия Оптимуса пресеклось сразу же. Это их общая утрата, так почему же внутри так скребёт и не отпускает?       Ева прижимает к честплейту подаренную Рейнхардом фигурку. Сначала она посчитала её глупой, несуразной, теперь же это единственное, что было от него. И личный отсек. Туда фемма хотела зайти и закрыться.       Но слова Оптимуса.       — Из-за меня?       — Из-за тебя.       То, как Ева прижимает к себе подарок Рейнхарда, кажется полным лицемерием. И так оно и есть: Ева всегда полна лицемерия. Мнемохирургия лишь сдерживает её пороки.       — Из-за твоего проступка Рейнхарда на части разобрали органики. Мой спарк… Его корпус находился в ужасном состоянии.       — Мой спарк. Мой маленький Рейнхард…       Как она могла? Конечно отношения с Рейнхардом были натянутые, но Ева старалась!       Она действительно любила маленького меха, так почему же так произошло?       — Как ты… как ты можешь винить меня, Оптимус? Я люблю Рейнхарда, — Оптимус рядом, разве может он так говорить ей, его Бондмейту? Фемма цепляется за честплейт Прайма, омыватель мылит оптику. — Это же наша потеря, мой Прайм.       Оптимус действует грубо, хотя и не хочет этого… Наверное. Он сжимает чужие предплечья, отталкивая Еву. Её прикосновения больше не были желанны. Они вызывали чувство расползающейся ржавчины.       — Это моя потеря, Ева. Ты ей поспособствовала, — Оптимус не знает, чего он хочет увидеть в оптике Евы больше: раскаяния, осознания или ужаса.       — Нет. Оптимус, — фемма не верит. Она до сих пор не принимает то, что Прайм винит её. — Не говори так, я не могла этого сделать. Рейнхард, мой маленький мех.       Хотелось закрыться, долгие джооры плакать. Ева потеряла то, что было частью их обоих, а Оптимус такое говорит.       Единственным выходом было уйти в отсек спарка. Уже не такой яркий и разнообразный, скорее тусклый и напоминающий Еве об утрате.       — Мне жаль, что ты не помнишь. Но это моя милость, Ева. Если бы ты помнила, то сошла бы с ума.       Оптимус смотрит на Еву с удушающим укором. Тяжело и мрачно. Прайм не знает, хочет ли он избить Еву, вновь подвергнуть пыткам или кинуть в тюрьму. Это трудно. Наверное, даже к Мегатрону Оптимус не испытывал такой ненависти.       — Как ты… Я твой Бондмейт, Оптимус! Мы потеряли спарка, но ты… ты так говоришь… ты не имеешь права! Всё было хорошо, прекрасно. Мы были на Земле.       Всё шло идеально, Рейнхард был постоянно в поле зрения, Ева следила за ним! Так, как так вышло, что он оказался дезактивирован?       — Нет, я не могла этого сделать, — Ева начинает блуждать по всей кварте. — Рейнхард? Где ты? Это очень плохая шутка.       Оптимусу почти что жаль такую Еву. Дани, что потеряла своего спарка. Но это всё неправда. Это — мнемохирургия. Настоящая Ева плевать хотела и на Рейнхарда, и на его дезактив. Поэтому жалости не заслуживала.       — Дезактив Рейнхарда находится в гробнице Праймов, близ этого дворца. Я решил, что правильным будет упокоить его корпус рядом с другими Праймами, как моего прямого потомка.       — Нет, ты врёшь мне, — манипулятором Ева вытирает волны воды, что скатываются по лицевым щиткам. — Как ты так можешь? Оптимус.       Фемма садится на платформу. Перед оптикой всплывали фрагменты, которые Ева очень любила — Рейнхард часто улыбался ей, хотел внимания, дарил подарки.       — Я не стану запрещать тебе посещать его могилу, Ева. Но с этого момента твои права, как моего Бондмейта, сильно урезаны. Я не желаю делить платформу с той, что убила собственного спарка.       Слёзы Евы не трогают Прайма. Раньше он готов был утопить весь мир в энергоне из-за плача Евы, а теперь испытывал лишь глухое раздражение. Лицемерие Евы границ не знало в любом состоянии.       — Не говори такого, Оптимус. Нет.       Он отказывается от неё? Но Ева ничего не помнит! Как она могла сделать такое? Ева не способна на убийства, она целый ворн была послушным и тихим Бондмейтом, которая делала всё для Рейнхарда и Оптимуса.       — Я не могла. Оптимус, не отказывайся от меня, прошу!       — Но ты сделала, Ева. Хочешь знать, что именно ты сделала? — Оптимус подходит к Еве ближе, но говорит вместо этого тихо, почти на грани шёпота: — Рейнхарда похитили органики. Они пытали его. У тебя была возможность сообщить мне, но вместо этого ты предпочла записать его предсмертные крики, чтобы после продемонстрировать их мне, — Оптимус включил запись, а сам тем временем отключил аудиосенсоры. Слышать крики Рейнхарда не хотелось.       Он умолял их спасти его, все механизмы внутри Евы заработали активнее, желание защитить, спасти, вернуться в прошлое. Слишком много всего происходит в маленьком корпусе. Ева хочет сломаться.       Она допустила это? Ева не верит. Как и не верит в то, что Оптимус может её обвинять просто так.       — За что?..       — За что органики похитили Рейнхарда? Полагаю, им просто нужны были новые технологии. Но я тоже не понимаю, к чему была такая жестокость, — слух возвращается в полном объёме. — Я тоже хочу спросить, Ева. За что? За что ты так поступила с Рейнхардом? Ты можешь ненавидеть меня, но не всех вокруг.       Оптимус надеялся на то, что Праймус приютил Рейнхарда в лучшем мире. Там, где его дани любит его, а не использует в качестве инструмента мести.       — Я не помню, Оптимус! Я ничего не помню! Лишь как мы прибыли на Землю! Ты лжёшь, ты не можешь такое говорить.       Манипуляторы хватаются за аудиосенсоры. Корпус новый, к тому же слабый. Еве страшно. Ева ненавидит, не хочет существовать. Собственный Бондмейт резко поменял своё отношение к ней, её милый Рейнхард дезактивирован. Зачем тогда существовать дальше?       — Я хотел бы тебе лгать. Но ты не оставила мне даже такого выбора.       Оптимус подходит к Еве вплотную, смотрит сверху вниз.       — Пойдём. Пойдём к Рейнхарду.       — Нет. Я не смогу, — Ева царапает покрытие своего шлема. Всё равно как она выглядит сейчас, как потом. Её спарка нет. — Я не смогу, Оптимус. Я не хочу его терять.       — Уже потеряли, Ева. Рейнхарда нет. Нашего спарка больше нет. Неужели у тебя не найдётся смелости на то, чтобы отдать последнюю дань собственному спарку? — Теперь и трусость Евы Оптимус видел очень ярко. Раньше он игнорировал столь страшные пороки.       — Как? Как ты можешь так спокойно говорить и смотреть, Оптимус? Рейнхард был и есть нашим спарком! Он, скорее всего, просто где-то здесь.       И вновь Ева хватается за Оптимуса, как будто тут он глуп, а не она. Это всё просто ужасная шутка.       Оптимус не намерен дать сбежать Еве в собственных безумных фантазиях. Это слишком милосердно. Не после того, что она сделала.       Мех подхватывает Еву на манипуляторы, крепко прижимая к себе. В баках бурлит энергон: Оптимус не может не испытывать ещё большее отвращение от столь близкого контакта.       — Значит, сейчас мы пойдём к нему, и ты убедишься.       Сначала была какая-то надежда — Оптимус сейчас поддержит, успокоит, потому Ева обнимает его в ответ, пока не слышит окончательно.       — Ты… Нет, Оптимус, прошу, — она утыкается в любимые шейные магистрали в поисках утехи, поддержки, которая должна быть сейчас между ними.       Оптимус несёт Еву до гробницы молча. На пути им никто не встречается: о смерти Рейнхарда в дворце известно каждому. Кибертрон скорбит, потому что потерял первого спарка, рождённого после войны.       Последнее место упокоения встречает Оптимуса приглушённым синим светом отовсюду. Древние иероглифы молитвы выбиты на гладком камне стен.       Прайм смотрит только на церемониальную платформу, на которой лежат останки Рейнхарда. Дезактив приводили в порядок, но далеко не все дефекты смогли убрать.       Поднять шлем с чужого плечевого сегмента было тяжело. Ева чувствовала, что они остановились, что её спарк лежит позади неё.       — Рейнхард, — вопреки своим словам фемма спускается с Оптимуса и поворачивается к корпусу спарка.       Ужасно. Он был изничтожен как мог и даже восстановление для прилежного вида не спасало его.       — Мой маленький Рейнхард, — она кладёт манипулятор на чужой шлем и припадает к нему своим.       Оптимус мысленно извиняется перед Рейнхардом. И за свои ошибки и за то, что привёл к нему его собственного убийцу. Но это нужно. Рейнхарду уже ничего не поможет, Еве же…       — Убедилась? Наш спарк… — Оптимусу трудно говорить. Вокалайзер будто не до конца настроен, — дезактив.       — Рейнхард.       Слёзы, наверное, не остановятся ещё долго, пока вся вода не выйдет с корпуса. Её милый спарк был дезактивирован жалкой органикой.       Оптимус не знал, что будет делать дальше… Со всем этим. Варианты были, но каждый был хуже предыдущего. Это угнетало. Это делало больно.       И Оптимус молча уходит. Он не боится побега Евы: та этого не сделает. Оставаться с ней в одном помещении невозможно.       Удаляющая сигнатура Оптимуса была замечена не сразу. Ева не знает сколько проведёт здесь времени, но попрощаться с Рейнхардом она хотела.       Как она могла так поступить? Это не было похоже на Еву. Возможно, Оптимус её перепутал с десептиконом? Мэйкшифт был известен своими дурными перевоплощениями, но не Ева же! Она любила Рейнхарда.       — Прости… — фемма целует спарка в шлем.       Для Прайма коридоры собственного дворца сливаются в бесконечный коридор, не имеющий ни конца, ни края. Хотелось занять процессор делом: вновь стать машиной, выполняющей чёткие задачи. Прайм должен думать о Кибертроне, а не собственных личных проблемах.       Если бы Ева тогда, ворн назад, не появилась в его активе, то всё давно было бы кончено. Оптимус жалел, что Ева здесь, с ним.       Джооры плача вызвали мелкие предупреждения — больше не было чем.       Хотелось кинуться в объятия Оптимуса, ощутить его любовь и защиту, которую Ева так любила получать. Но его не было. Мех оставил свою фемму с чувством вины около дезактивированного корпуса их спарка.       Оптимус ушёл в работу. Кибертрон требовал восстановления, ежедневного наблюдения. Фокус внимания постоянно сбивался: писал Хромедом, уточнял состояние Евы. Писал Рэтчет о том, что тот писал, Прайм не хотел даже мысленно цитировать.       Прайм не знал, куда отселит Еву. Одно он понимал точно: делить с ним одну кварту фемма больше не будет.       Всё тянулось вернуться домой, к Оптимусу, молить его о прощении, хотя Ева даже не знала из-за чего. Как-либо вернуть себе меха, последнее, что у неё осталось на этой планете.       Но она не возвращается, пока что. Серво не ведут в кварту, Ева чувствовала, как Оптимус не желает её видеть.       Охрана дворца докладывала: Ева не покидала пределов территории. Это и не странно: после мнемохирургии Ева не должна была хотеть уйти. Оптимус не знал, почему где-то внутри жаждал этого. Возможно, он просто хотел, чтобы настоящая Ева ушла и больше никогда не вернулась.       Параллельно всему Прайм отдаёт приказ Разрушителям. Сайлас не уйдёт безнаказанным. Даже если это приведёт к войне с Землёй.       Рейнхард не заслуживал к себе такого отношения, как и того, что сделала Ева — хотя она до сих пор не верила тому, что делала подобное! — потому хотелось прийти к Оптимусу и просто быть рядом. Хотя бы так, хотя бы видеть его фейсплейт, либо же фигуру, что он рядом. Прикосновения потом, хотя именно этого она и желала.       Серво привели прямо к кабинету меха, для чего конкретно — Ева не понимала. Слишком многое хотелось, но самое главное Прайм сделать не мог. Вернуть Рейнхарда.       ЭМ-поле Евы Оптимус почувствовал ещё даже до того, как она вошла в кварту. Когда фемма приблизилась к его кабинету, манипуляторы невольно сильнее сжали датапад. По экрану пошла рябь.       Оптимус отдал короткую команду и двери кабинета оказались заблокированы.       Не впускает внутрь. Не позволяет даже увидеть себя.       Ева прижимается лбом к двери и издаёт смешок. Всё было потеряно.       — Впусти меня, Оптимус, пожалуйста. Я буду тихой.       — Я работаю, — сперва Оптимус отвечает через внутреннюю связь, а после тут же одёргивает себя, — если тебя беспокоят поломки, то обратись к Рэтчету.       Прайм предполагал, что тогда Рэтчет не сдержится и дезактивирует Еву. Оптимус почти не был против. Сам он не был в силах покончить с Евой.       Сломана. Скорее всего так и есть, но починить её может только один мех и он не впускает её внутрь.       — Оптимус, прошу, я не буду мешать. Просто впусти меня.       Щёлкнули замки. Автоматические двери тут же разошлись в стороны. Оптимус отложил датапад.       — Я занят, Ева. У меня нет времени на пустые разговоры.       Пустые разговоры? Оптимус изменился, очень. Но даже таким Ева его принимает, потому что любит.       — Я тебе уже сказала, что не буду мешать.       Самое главное и успокаивающее она получила. Увидела Прайма.       Но и сесть особо не было куда, потому фемма останавливается около стены и стоит. Сколько угодно простоит.       Ева кажется лишней деталью интерьера. Лишним пазлом. Лишним мазком краски на прекрасной картине. Оптимус никогда не думал, что Ева одним её присутствием будет выводить из себя.       Матрица успокаивающе гудела. Говорила о том, что Прайм должен защищать слабых, но Ева не была слабой. Она была до последнего злой.       — Одно твоё присутствие мешает мне, Ева.       Ссылка. Оптимус может отправить Еву в ссылку. На другую планету, под стражей кого-нибудь из автоботов.       — Я не могу без тебя. Без Рейнхарда. Мне достаточно просто смотреть на тебя, — он злой, раздражённый. Это Ева могла просто пощупать в воздухе, потому следовало просто признать свою вину. Она не должна потерять и Прайма.       Фемма подошла к столу Прайма и опёрлась на него. Несколько циклов назад, ровно в такой же позе они заигрывали друг с другом.       — Ты можешь сделать со мной что захочешь, я приму любое наказание, но прошу… Оптимус… не бросай меня.       Мог ли Оптимус когда-нибудь добиться такого же поведения от Евы, не будь её разум переписан? Что он должен был для этого сделать?       Ничего.       Страшный ответ, но правдивый. Настоящую Еву нельзя было приручить. Нельзя было ни купить, ни запугать. Ненависть была жизненным кредо Евы.       — Любая дани осталась бы со своим спарком, пребывая в горе. Ты же лезешь на меха, — дермы невольно скривились в эмоции отвращения, — Ева, что с тобой не так?       — Это и твой спарк, Оптимус. Вместо того, чтобы горевать рядом с его дани ты ушёл работать. Я пришла сюда не для того, чтобы склонить тебя к коннекту, я здесь, чтобы мы могли поддержать друг друга. Мне достаточно просто видеть тебя.       — Я не хочу делить это горе с убийцей Рейнхарда, — отрезал мех, в какой-то момент поняв, что окончательно доламал несчастный датапад, — будь благоразумна, Ева. Не попадайся мне на оптику.       — Тогда дезактивируй меня.       С каждым словом Оптимуса становится всё больнее. Как он может так относиться к ней? Держать подле себя и ненавидеть. Значит, внутри него что-то всё-таки да есть!       — Всё равно как. Но дезактивируй.       — Это была бы милость для тебя, Ева. Я же желаю для тебя справедливого наказания за содеянное, — Оптимус отвернулся от Евы окончательно, — но если желаешь дезактива, то обратись к Рэтчету.       — Разве не ты должен это сделать? Утолить своё чувство мести через мой дезактив? Я тебе сказала, что я готова принять любое наказание, если оно будет связано с тобой! — Безразличие Оптимуса пугает так же сильно, как и смерть её спарка. Что она сделала такого, что обрушилась такая ненависть?       Ева подходит к Оптимусу, хватает его за манипуляторы в попытке достучаться.       — Я делала всё, что ты хотел, я люблю тебя, Оптимус. Так дай же мне упокоиться, чтобы увидеться с Рейнхардом, — она падает на коленные шарниры у серво Прайма. — Прошу, Оптимус.       — Ты не увидишься с ним, — Оптимус не уверен, что искусственная Искра Евы попадёт в Послеискрие. Разве Праймус примет Еву? Конечно, нет. И не только из-за её происхождения, — такая как ты попадёт лишь к Юникрону после дезактива.       Перед Оптимусом редко падали на колени. Обычно это делали лишь перед Мегатроном и ему подобными. Но Ева на коленях — в таком контексте — вызывала лишь омерзение.       — Даже если так, Оптимус, — фемма склонила шлем в отчаянной попытке сдержать очередной поток омывателя. Хотелось дезактивироваться, чтобы не испытывать это всё. — Прошу, не бросай меня, Оптимус. Я не выдержу этого.       Оптимус хочет оттолкнуть Еву. Вновь причинить ей боль, выгнать прочь, убить.       Но Дефект не даёт. Дефект понимает, что его носитель на грани, и просто не даёт этого сделать. Из-за этого Оптимус ненавидит ещё сильнее.       — Ева… Ты сломала мой актив.       — Я не помню того, что случилось, мой Прайм, — Ева аккуратно прикасается к серво Оптимуса. Если ей позволено только так контактировать этого будет достаточно. — Но я не хочу терять и тебя. Рейнхард был восхитительным, умным и весёлым спарком, и я бы отдала свой актив, чтобы вернуть его.       Не ты, а коды и программы, внесённые в тебя, — хочет сказать Оптимус, но молчит.       Потому что Ева всё равно не поймёт его.       — Хорошо, — Прайм звучит глухо, — это будет твоим новым местом.       Хотя бы так. Хотя бы так Ева получит толику поддержки, даже не заставляя Оптимуса шевелиться.       Убиваемая горем фемма, который положила конец своему спарку, сидит у колен своего Бондмейта, которому омерзительно быть просто рядом с ней.       Как иронично.       Оптика мылится снова — омыватель не прекращает литься. Почему? Что Ева сделала такого за свой актив, что всё так обернулось?       Ева вновь плачет, и Оптимус не выдерживает: опускается рядом с ней на пол, притягивая в объятья. Он знает, что это Дефект. Понимает, что его характер не позволяет прямо сейчас вновь сделать с Евой то, что он сделал с ней на Земле.       Но в эту минуту слабости он готов обнимать убийцу Рейнхарда. И пусть его спарк простит ему это. Прайм обязательно исправится. Сделает всё, чтобы больше никогда произошедшее не повторилось.       В манипуляторе до сих пор хранилась та поломанная конструкция, которую ей подарил Рейнхард, видимо, Ева слишком сжимала её в своих манипуляторах в желании почувствовать своего спарка вновь.       — Прости, прости, Рейнхард, — страх вновь оттолкнуть Оптимуса преобладает над желанием обнять его крепко, она чувствовала как не заслуживала эти объятия, но мех ей это дал. — Прости, Оптимус. Я ужасна.       Прайм лишь сильнее сжимает денты. От взгляда на подарок Рейнхарда Еву убивать хочется ещё сильнее.       — А теперь уходи, Ева, — Оптимус ослабляет объятья. Гидравлика слушается через раз, — оставь меня.       — Не выгоняй меня, прошу, я готова сидеть в углу.       Шлем Евы прижимается к чужому плечевому сегменту и на какой-то клик Ева чувствует облегчение — Оптимус рядом, но он очень злится на неё.       И до сих пор фемма не понимала как она смогла дезактивировать собственного спарка?       — Ева, ты усложняешь.       И не было ни цикла, когда Ева бы этого не делала. Это было чем-то сродни воздуха для неё.       — Делай, что хочешь.       Мех окончательно отстраняется от феммы.       Правда. По-другому Ева, кажется, в этой ситуации поступить не могла. У неё остался лишь Оптимус, который ненавидит её и последний подарок Рейнхарда.       Сидеть у серво Оптимуса было достаточно, да и он позволил делать ей, что пожелает. И как она должна была это воспринять? Отодвинуться к углу, либо же продолжить находиться тут. Для Евы второй вариант был самый лучший.       Прайм старается не смотреть на Еву. Если раньше его взгляд всегда падал лишь на эту фемму, то теперь — нет. Оптимус не хочет встречаться взглядом с ней, потому что боится вновь пропасть в нём.       Ева готова терпеть ворны такое отношение к себе — хотя сколько бы Прайм не говорил о её вине фемма ничего не помнила.       Но вину всё так же ощущала, будто это то малое подтверждение обвинению Оптимуса. И этого было достаточно, чтобы горевать сильнее.       Рейнхарда больше нет. Оптимус её ненавидит. И Ева ненавидит себя.       ЭМ-поле Евы столь красноречиво, что сдержать злорадства не выходит. И тут же Прайм ужасается: Ева неспешно превратила его в свою версию. Столь же жестокую и эгоистичную.       Оптимус Прайм никогда раньше не испытывал удовлетворения от чужих страданий.       Мщение Оптимуса ужасно, но любовь Евы, это крепкое чувство, которое граничит с зависимостью от него притупляет боль. Они потеряли спарка, а Оптимус обвиняет её.       Если ему будет так легче фемма готова принять на себя ношу вины того, что не помнит.       Вскоре приходит короткое сообщение-отчёт: наконец, Механоиды окончательно уничтожены. Как ни странно, к Сайласу Оптимус испытывал намного меньше гнева, чем к Еве. Сайласа он убить смог. Еву же…       Прайм принимает отчёт, но возвращаться с Земли Разрушителям не приказывает. Им стоит отыскать утерянные технологии и уничтожить. Люди своей жестокостью показали, что не заслуживают их. Пока что.       Прилив ненависти Ева ощутила — не такой, какая она была ещё джоор назад, как фемма явилась на порог, совершенно другой, слабой. Кого-то Оптимус ненавидит меньше, чем её?       Органику.       Помимо неё в дезактиве их спарка виноваты земляне. Но почему те, кто сделал подобное с Рейнхардом не так ненавистны этим мехом как она?       — Спрашивай.       Оптимус не видит, но чувствует ЭМ-полем немой вопрос Евы. Она смотрит на него, как киберлис, побитый своим хозяином и вопрошающий «за что»?       Смелости не хватает озвучить вопрос, который застрял в процессоре. Она знала ответ, чувствовала его — для Оптимуса большим предательством был поступок Евы, чем то, что сделала органика.       — Ничего, — фемма прижимается шлемом к бедру меха. Единственное, что могла делать Ева сейчас — воспроизводить перед оптикой счастливые моменты.       Прайм чувствует, как ток пробегает по тому месту, куда прислонилась Ева. В этот момент Оптимус жалеет, что не слился с Евой Искрами. Не потому что он всё ещё искренне желает быть с ней единым целым, нет. Он просто хочет знать, что за шлак сидит в процессоре Евы в такие моменты.       — Ты смеешь мне открыто врать даже сейчас? — раньше мех прощал Еве ложь. Враньё всегда было частью Евы, но сейчас — после гибели Рейнхарда — терпеть это стало невыносимо.       — Нет! — кулаки сжимаются сами. Как же тяжело объяснить свои эмоции, когда у тебя даже нет права говорить о себе. — Я просто… Я просто всё понимаю, потому ничего, Оптимус.       Раньше Ева могла делиться с Оптимусом всем, что её гложет, сейчас же давящее ЭМ-поле меха полностью перебивало возможность заниматься самобичеванием. Вслух нельзя жалеть ни себя, ни прошлое, которое они имели, будто Еве вообще запретили говорить о Рейнхарде.       Она чувствовала себя одинокой. Брошенной. И тем не менее преисполненной любви к своему Бондмейту.       — Если бы ты понимала… — Ева никогда ничего не понимала. Особенно Оптимуса. В большей степени Ева была глупой и едва ли причиной тому был органический мозг, — то не продолжала бы вести себя так.       Ладонь Прайма сжимается на чужой шее, приподнимая с пола. Оптимус знает: сожми он чуть сильнее, то голова Евы покатится по полу. Оптимус почти не видел причины не сжимать ладонь окончательно.       — Говори.       Основные трубы прогибаются под чужим давлением, если это будет концом Евы она готова его принять, в особенности от Прайма.       — Я… хочу вернуть всё назад… когда Рейнхард рядом был, когда ты… обнимал меня, — слёзы сдерживать было тяжело. Как и всю боль, которая вновь накатывает на фемму. Потеря спарка, потеря Бондмейта, внутри появилась ещё большая пустота, которая наполняла корпус. — Когда всё было хорошо, но разве заслуживаю я то, чтобы говорить тебе об этом?       — Своим поведением ты уже показала, что тебе всё равно, заслуживаешь ли ты что-то, или нет.       Оптимус всматривается в окуляры Евы и думает о том, куда действительно бы хотела вернуться Ева. В своё человеческое прошлое до встречи с ним? Вероятно.       Мех расслабляет ладонь, позволяя Еве осесть на пол окончательно.       — На Земле говорят, что нельзя восстановить доверие, утраченное однажды. И воскрешать тоже нельзя. Ты никогда не вернёшь всё так, как было.       — Даже если бы получила возможность. Я бы исправила то, что сделала. Я даже не знаю почему. За что?       Упрекать Оптимуса в том, что тот не горевал, а лишь испытывал омерзение к ней Ева не собиралась. Каждый переживал своё горе по-разному, но толика обиды всё-таки затесалась где-то внутри.       Оптимус понимает, что, вероятно, Хромедом не сохранил эти воспоминания. Что нельзя злиться на то, что Ева не помнит после преднамеренного вмешательства, но… Но не после гибели Рейнхарда.       — За что?.. А за что ты, Ева, убила нашего спарка? За что ты игнорировала его мольбы о помощи? Он просил тебя. Умолял по внутренней связи. Но ты преднамеренно не вывела меня из оффлайна. Ты всегда его считала лишним. И это ранит меня ещё сильнее.       — Как я могла!.. Я любила Рейнхарда. Он частица меня и тебя, как я могла. Я не понимаю, Оптимус. Мне страшно.       Ева потеряла процессор. Возможно, с того момента как сотворила такое — потому что при активе о нанесении малейшего вреда Рейнхарду и слова не было.       — Я тоже обманулся. Верил, что ты хотя бы к своему спарку испытываешь искренние положительные чувства… Скажи мне, Ева. Ты хоть кого-то кроме себя по-настоящему любишь?       Оптимус знал, что, нет. Без мнемохирурга Ева бы так и осталась любить отражение в зеркале. Незаслуженно.       — Не говори так. Я люблю тебя, я люблю Рейнхарда.       Уже сидя около серво Оптимуса, фемма обнимает свои колени, хотя бы такая попытка сбежать от ситуации. Мысль о дезактиве собственноручно уже не казалась такой плохой.       — Открой информационные разъёмы. Я тебе покажу.       Оптимус отдаёт короткую команду и штекеры медленно, почти что нехотя, выскальзывают из-под брони.       Правда, которую Ева хотела бы узнать. Но ей было страшно увидеть тот день, почувствовать эмоции, которые бушевали тогда внутри.       — Мне страшно, — но вопреки этим словам разъёмы открываются. — Прости, — это звучало искренне. По крайней мере Ева надеялась, что так оно будет звучать.       — Тебе придётся простить себя самой.       Штекеры без лишней нежности вторгаются в чужие порты. Оптимус, конечно, показывает Еве не всё. Передаёт ей нужные отрывки фраз и визуала; даёт прочувствовать собственные эмоции.       Необоснованная ненависть наполнила корпус. С каждой волной переданной информации Ева понимала отношение Прайма к себе.       Она монстр. И на моменте, когда звучали крики Рейнхарда фемма прерывает контакт, вытерпеть этого она не сможет вновь. Её маленький мех пострадал от ненависти его же дани.       — Дезактивируй меня, Оптимус, — бросает она.       — Нет.       Дефект реагирует быстрее. Оптимус не может убить Еву. Просто не может.       — Я не сделаю этого, Ева. Потому что если бы мог, то ты бы уже была мертва на Земле.       — Пожалуйста, Оптимус. Я поступила… я поступила как чудовище по отношению к нашему спарку. Я не заслуживаю вести свой актив дальше.       Это была не она! Разве могла бы такое сказать любящая дани и Бондмейт? Ева поджимает дермы, чувствуя, как все эмоции обрушиваются на неё снова.       — Потому что ты и есть чудовище, Ева. Жаль, что я раньше этого не увидел.       Оптимус чувствует странную свободу. Он всё ещё не освобождён от Евы, но он точно свободен от образа её святости.       — Я не буду убивать тебя. Это закрытый вопрос.       Тогда единственным выходом было покончить с активом самой — страшно, практически невозможно, но продолжать находиться в этой ловушке событий, незнания и ненависти Ева не могла. Она виновата перед Рейнхардом, виновата перед Оптимусом. Виновата перед собой.       Либо же пойти к Рэтчету за дезактивом. Тот с радостью уничтожит её, как говорил Оптимус.       … и Ева, конечно, избрала самый лёгкий вариант. Её ЭМ-поле этого не скрывало. <tabОптимус отправил сообщение Рэтчету, с просьбой не потакать глупостям феммы. Тот прочёл, но не ответил.       — Ты хочешь загладить свою ошибку?       Это звучало как обман. Таковым оно и было.       — Как я могу загладить свою ошибку? Это настолько… глобальная… я не смогу вернуть, — Ева прижала манипуляторы к фейсплейту. Искра до сих пор болела от утраты, от отсутствия спарка рядом, от отсутствия поддержки Бондмейта.       — Я хочу слиться с тобой… всё ещё. Дать тебе шанс на полное осознание того, что ты сделала — и, как следствие, исправление.       Искра сладко ныла от мысли о том, что может стать с Евой единым целым. Даже если Ева всё ещё чудовище.       Слиться… это было благословением, светом в кромешной тьме, которая сейчас грузом падала на плечевые сегменты Евы, но Оптимус ей это предложил.       — Я согласна, — фемма поднимает шлем на Прайма.       — Я знаю.       Оптимус встаёт, следом тянет Еву за манипулятор за собой вверх. Ведёт в кварту. В процессоре происходит трудный расчёт: Прайм пытается понять, выдержит ли Ева.       Где-то внутри начала зарождаться надежда, смогут ли они хоть на каплю, но вернуть те жалкие счастливые моменты? Ева сделает ради этого всё.       Манипулятор Оптимуса сжимается крепче, это единственное, что она могла себе позволить — только это, дальше мех сам будет решать как далеко позволит зайти фемме.       — Открой честплейт, — тихо говорит мех, когда входит в их с Евой отсек. Толкает ту в сторону платформы. Собственные сегменты брони не раздвигаются: они будто не до конца понимают приказы.       Оптика Евы так и не поднимается на Оптимуса, но его приказ фемма исполняет — обнажает перед ним свою Искру.       Всё казалось неправильным, они ведь так мечтали Слиться, исполненные любви, а не ненависти и горя. Это не тот момент, когда стоило обнажать свои Искры, Ева это ощущала. Но будь что будет.       Искра Евы сейчас не кажется самой лучшей в мире. Она всё ещё желанна до плавления плат в корпусе, но… Но не по-настоящему. Дефект. Да.       Оптимус всё же пересиливает себя, открывая честплейт.       Прекрасной. Искра Оптимуса всегда казалась Еве прекрасной чем-то, чего хотелось касаться постоянно.       — У нас точно получится?       Оптимус качает шлемом. Он сам не уверен. Чтобы слиться, должно быть обоюдное искреннее желание. Его желание есть, но оно ненастоящее. У Евы… Тоже. И они оба омрачены страшной потерей.       — Я не знаю, — и Прайму почти что всё равно. Он просто хочет окончательно привязать к себе эту ненавистную фемму и пусть Праймус сам решает, что дальше, — иди ко мне.       Мех не хочет ни коннекта, ни предварительных ласк.       Маленькая радость появляется внутри. Ева аккуратно вытягивает манипуляторы и касается излюбленных плечевых сегментов. Хоть на этот клик она желала потеряться, даже если это было некрасиво по отношению к Рейнхарду, он бы понял.       За этот цикл Ева почувствовала слишком много ненависти.       Оптимус прижимает Еву к себе ближе, накрывает ладонями тонкую талию. Рядом с ним Ева всё ещё была очень хрупкой, но защитные протоколы не запускались.       Мех первым подался вперёд. Первым запустил Слияние, всей своей сутью стремясь к Еве. Пусть и не по-настоящему.       Первые клики были блаженством — корпус становился сильнее за счёт Оптимуса, это Ева ощущала. Механизмы начали работать быстрее, не от волнения, лишь благодаря силе Прайма, в ответ же Ева ничего не могла дать в их Слиянии, лишь забрать.       Постепенно корпус начал издавать скрежет, насосы, которые качали энергон ускорились до самой поломки, переставая быть вспомогательным механизмом. И шаг за шагом, чем сильнее мех прижимался к фемме для Слияния, тем быстрее внутри всё сжималось в металлический комок — Ева не выдержит!       Панически манипуляторы ухватились за плечевые сегменты Оптимуса, как бы Ева не желала дезактивироваться, чтобы избежать тяжёлой ноши сейчас страх преобладал.       — Больно! Оптимус! Прекрати!       Но ничего не может выдержать силу Прайма, ни десептиконы, ни Мегатрон и уж тем более жалкая маленькая фемма. Искра не выдерживает напора слияния, потому за какой-то жалкий брийм сгорает. Наконец-то Ева заканчивает своё долгое путешествие здесь.