Отблески

      В мире — да и во всей мультивселенной — случалось много всего. Говоря по правде, тут случалось всё, в самой полной широте этого смысла. И Ева об этом знала, пожалуй, больше всех прочих.       Каждый раз Ева играла в странную игру, в которой она всегда победила и проиграла; озолотилась и стала бедной; обрела свободу и тут же навсегда осталась рабой. Выйти из игры уже было нельзя, да и Ева, впрочем, давно не пыталась.       Тогда стало что-то получаться. Будто мир решил, что эта карта козырная, что эта случайность — счастливая… И дела пошли в гору. Не то чтобы прям сразу и сейчас; но и не в другой жизни.       Ева не знала, как описать тот факт, что она была счастлива. Он казался оксюмороном, дурной шуткой, неприятной колкостью. Ева порой не верила себе, своим глазам, ушам и чувствам. Она слишком свыклась с тем, что её жизнь — это одна сплошная чёрная полоса.       Но счастье Евы двоилось, троилось, четверилось… Теперь всегда было с ней: в тёплых объятьях Лило, спокойном свете голубых линз Оптимуса, странно-привычной ухмылке Прайма, задумчивой тени Мегатрона.       Да, это было не то, чего Ева когда-то хотела, но абсолютно точно то, в чём она жадно нуждалась. До безумия, до трепета, до агонии человека, что испытывает ужасную жажду.       Это был не Рай, но это было нечто лучшее.       Кажется, это была жизнь.

***

      Война будто завяла. Не то чтобы прекратилась совсем, нет. Всё ещё порой вспыхивали сводки о страшных боях. Да и разве могла просто пропасть четырёхмилионная бойня?.. Едва ли. Мертвецы бы никогда не восстали из своих могил, но жизнь продолжалась. Может, именно поэтому тем, кто стоял в истоках этой войны, стало чуточку проще. Будто они смогли смотреть не только на горы трупов за собой, но и на другие, более насущные вещи.       Например, на самих себя. На свою жизнь, на свои желания — не те, что грозили отправить их в Ад — но иные, обещавшие Рай в этом мире. Настоящий. Не придуманный.       Нельзя было сделать вид, что прошлого не было. Что оно было чьим-то далёким кошмаром, Адом, оставшимся позади. Оно было. Было задокументировано миллионов видеозаписей и документов, миллиардами воспоминаний живых — или уже давно мёртвых — существ. Но жизнь на месте не стояла — вот она истина. Любая боль притуплялась, превращалась в шрам, который даже не болел при плохой погоде.       Так было и сейчас. Никто не лгал ни себе, ни друг другу. Никто не делал вид, что прошлого — по отдельности и совместного — не было. Что не было боли и ненависти, обид и страха. Это осталось навсегда частью прошлого, вросло в их мозги и процессор. Осталось там, да, но в будущее не проникло.       И в настоящее не просачивалось. Они делали всё для того, чтобы это было так. Сперва трудно было смириться с тем, что придётся наступить на горло своей гордости. Почти невозможно осознать, что над будущим надо работать вместе, а не требовать от других всего и сразу. Осознание реальности было болезненным.       Но это не та боль, что сводила зубы в попытке прервать крик; та боль была подобна боли, когда тебе внутривенно вводят лекарство. Да, это было нужно им. Им всем. Каждому. По-разному ли? Одинаково ли?..       Наверное, всё же по-разному. Каждый из них ведь был другим, а не собственным отражением в зеркале. Раньше бы они желали, чтобы это было так, но теперь… К чему теперь мечтать о несбыточном, когда реальность, пусть и не в сравнении сложнее, оказалась куда лучше?       Да, оборачиваясь назад, можно было увидеть многое. И горнило войны, сжигавшее на своём пути целые миры; и ненависть к себе, топившее всё лучшее в Душе; и даже тяжесть собственных грехов, что продолжала давить на плечи в самые тёмные ночи. Но разве можно было иначе сделать шаг в будущее?

***

      Идея устраивать пикники на природе, конечно, принадлежала Еве. Она любила природу, а ещё больше любила природу собственной Родины. Этой красотой хотелось делиться. Не запирать её в себе, а доверить окружающим.       Да и разве можно было удержать в себе шелест многовековых дубов, тихий плеск воды, горящий всё ещё высоко над верхушками тёмно-зелёных елей закат? Нет, конечно, нет! Нельзя было! Нельзя было сидеть у самой кромки воды, вокруг всего этого великолепия, и делать вид, что это только твоё.       Ева и не делала, ведь иначе бы она не сидела тут, среди тех, кому когда-то доверила всё самое светлое в себе. Всё самое… Лучшее?       Когда-то Ева даже не знала, что это самое лучшее в ней есть. Что есть в ней нечто, что можно было ценить и любить. И это незнание изрядно подпортило Еве жизнь. Теперь же, ощущая внутри себя нечто большее, чем глупую ненависть и дурной страх, Ева расцвела.       — … по легенде моего мира Солус Прайм пала от манипулятора Мегатронуса Прайма, — Оптимус обращался к памяти Праймов, к чужим воспоминаниям.       — У меня было наоборот, — Прайм хмыкнул, с интересом всматриваясь в чужой честплейт. Там, за нетронутыми стёклами, чувствовалась Матрица Лидерства. Чужая, конечно.       — Два-один в пользу легенды о гибели Солус от Мегатронуса. В моём мире было также, — Мегатрон сложил манипуляторы на честплейте, смерив двух Праймов лукавым взглядом, — или один-один, если учесть, что это просто древняя выдумка.       — Ты находишься в обществе двух Праймов с Матрицами. И всё равно продолжаешь упираться? — Прайм наклонился к Мегатрону ближе. — Ты всегда такой…       — Какой?       — Такой.       Оптимус спрятал мягкую улыбку в кулаке: уж слишком мило смотрелись препирательства Прайма и Мегатрона на тему кибертронской религии. Оптимус предпочитал не вставать между ними в этот момент.       Ева аккуратно положила на даму червей маленький пакетик кислого мармелада. Тихо засвистела, отводя взгляд от лукавой улыбки Лило. Почти успешно делала вид, что не при делах.       — Это что, взятка? — голос Лило в тот момент казался перезвоном колокольчиков ранним утром на поле. Таким же светлым и свежим.       — Это мой козырь на твой козырь, — подмигнула, — бито?       — Бито, — Лило аккуратно убрала даму в колоду с отбитыми картами, а сама потянулась к мармеладкам, — твой ход, хитрая.       — Ничего я не хитрая. Просто… Проигрывать не люблю, — Ева с гордым видом выложила перед Лило оставшиеся карты… И всё равно осталась в дураках, — эх, не сыграла моя импровизация, — расстройства не было. Игра в Дурака всегда была игрой удачи. Не повезло в этой — повезёт в другой.       — Ничего. В следующий раз точно получится, — Лило протянула Еве несколько мармеладок, — утешительный приз.       Но Ева покачала головой: она вовсе не было голодна, да и пачка мармелада была для Лило.       — Доедай сама. Ещё партийку?       — Раскладывай.       Перед тем, как начать тасовать карты, Ева подалась вперёд, аккуратно касаясь своими губами чужих. Лизнула их, ощущая кислинку от мармелада… И почти сразу отпрянула: не хватало ещё, чтобы Лило подавилась.       Лило приложила пальцы к губам, а после послала в ответ воздушный поцелуй. Ева хихикнула, и едва покраснела… Раньше Еву было почти невозможно смутить, а тут, вон оно как, оказывается.       Оказывается, что когда тебя смущает любимый, то и смущаться приятнее. И нет этого мерзкого стыда, нет всего того, что заставляет сводить вместе коленки, да отодвинуться подальше…       Ева вздрогнула от неожиданности, когда ткань тёплой накидки опустилась на плечи. Сероватая ткань почти соскользнула, но Ева сразу же поправила её.       — Ты дрожишь, — Оптимус улыбнулся Еве, аккуратно поглаживая по плечам. — Замёрзла? Лило, тебе подать ещё одну накидку?..       — Мне тепло. Это Еве с воды ветер дует, — Лило отмахнулась от предложения, едва кивнула в знак благодарности, — а я говорила: бери с собой что-нибудь из тёплой одежды, к вечеру холодеет…       — Я даже не заметила, что замерзаю. Спасибо, Оптимус, — Ева похлопала меха по ладони, чувствуя тёплый металл, — я всегда говорю, что лучше замёрзнуть, чем спариться.       — А потом лечить тебя буду я, — Лило улыбнулась Еве в лицо, а после скосила взгляд на зажатую в руке колоду карт, — мы играем?       — Играем!       Оптимус вернулся к Мегатрону и Прайму, не сводя взгляда с лиц Евы и Лило. Закатное солнце причудливо играло на их лицах, а солнечные зайчики так и норовили попасть в глаза. Это была невероятная картина. Будь Оптимус художником, то он бы обязательно воплотил этот момент в виде картины. Но вместо этого мех лишь сохранял эти секунды в свою память, чтобы в самые тёмные дни своего актива вспоминать об этом вечере.       — … мы все из трёх — четырёх! — разных измерений, и ты всё равно продолжишь мне доказывать, что только твой мир наиболее правдив? — Мегатрон притушил оптику, показательно усмехнулся. — Только не начинай этот разговор снова.       — Я же говорю не просто так! Я проанализировал четыре наших мира, — гордость звучала в голосе Прайма, как и в его обнажённом ЭМ-поле, — так и вышло, что наиболее вероятен вариант…       Оптимус мягко усмехнулся попыткам своего двойника из другого мира убедить Мегатрона почти в спарковской глупости.       Конечно, в этом споре не было ничего серьёзного: едва ли Прайму действительно было важно, кто и как в древности из Праймов пытался забрать жизни друг друга. К тому же, Прайм знал. Иначе бы у него не было в честплейте Матрицы.       Матрица Лидерства в честплейте Оптимуса мирно грела системы, не возражая. Она вообще не возражала против чего бы то ни было с того момента, как Оптимус стал… Стал проводить время не только в бесконечных попытках найти подход к Еве.       Всё оказалось куда проще, но не очевиднее. Оптимус потёр честплейт, задумчиво глядя на собственные стёкла. После кинул взгляд на стёкла двойника…       — Почему не заменишь?       Прайм сразу понял, о чём был вопрос. С гордостью выгнулся, едва ли напрягая гидравлику, красовался. Трещины на стекле образовывали причудливый рисунок, и Оптимусу казалось, что в нём читался какой-то тайный смысл.       — Мой первый бой в статусе Прайма. Я всю войну их не заменял.       — Если у тебя просто шаниксов на доктора не хватило, то ты так и скажи, — Мегатрон ткнул Прайма в бок, пустил игривый разряд тока, — я дам тебе взаймы.       — Взаймы?!..       — Неужели твой Рэтчет не настоял на замене стекла? — Оптимус мягко усмехнулся шутливой перепалке.       — Я не хочу, чтобы у меня вместо стекла оказался неожиданный апгрейд, — Прайм в ответ усмехнулся нагло, вызывающе, — и вообще, что вы придрались? У самих-то полировка не первой свежести.       — Получше твоей, — Мегатрон теперь открыто смеялся, — разве по статусу Прайму так выглядеть?..       Лило вслушивалась в разговор мехов, изредка смеясь. Ева тоже не сдерживала смешков. Поводов для радости были много: расклад получался отличный и, кажется, Ева всё же эту партию заберёт. Сейчас. Вот сейчас!..       — Два-ноль в мою пользу? — Лило надула щёки. — Как ты там говорила? Не повезёт в картах, повезёт в любви?..       — В любви нам и без карт везёт. Осталось теперь, чтобы и мне в картах повезло, — Ева почесала макушку, — всё, сдаюсь. Пойду освежусь.       — Заболеешь — ко мне греться не лезь.       — Вот так, да?.. — Ева беззлобно усмехнулась, стаскивая себя кроссовки и носки. Подвернула штаны. — Как скажешь.       Вода оказалась в меру бодрящей. Август доживал свои последние дни, и вокруг становилось холоднее. Остывала и вода в водоёмах, понятное дело.       Ева прошлась вперёд, чувствуя под ногами песчаное дно. А под песком был ил… Да, Ева заколебётся отмываться, но что поделаешь, такова была цена прогулки в воде.       На улице стремительно темнело. На небе зажигались звёзды, ярким белым пятном горела полная луна. Когда темнота окончательно опустится, отблески лунного света будут причудливо играть на воде. Но это не сейчас. Потом.       Еве дышалось полной грудью. И холод, пробежавший по позвоночнику вниз, дыхание не сбил. Было ли дело только в природе, или ещё в четверых существах позади Евы?       — Шоквейв тебя убьёт, если ты заболеешь и опять придёшь к нему лечиться. И Рэтчет… Ы тоже, — окрик Лило Ева встретила поднятием обеих рук вверх, мол, сдаюсь.       — Вода тёплая. День сегодня жаркий был, — Ева всё же вылезла на сушу, аккуратно вытирая ил о сухую траву.       — Она ниже пригодной для тебя температуры, — Мегатрон задержал взгляд на оголённых стопах Евы, а после поднял его к её лицу, — я бы на твоём месте слушался Лило.       — Это твой фетиш, а не мой, — Ева показала мехам язык, — сейчас я наберу воды во что-нибудь и всех вас окачу. Тогда-то вы и убедитесь в моей правоте.       — Я тебя утоплю в этом озере, если ты намочишь мою одежду, — Лило сложила руки на груди.       — А я помогу, — Мегатрон с презрением посмотрел на спокойную гладь воды.       — Они мне угрожают, — Ева притворно-испуганно посмотрела на Праймов, — и не любят.       — Они шутят, моя Искра, — Оптимус развёл манипуляторы в стороны, приглашая в свои объятья. Ева с радостью поспешила в них, удобнее устраиваясь на чужих коленях. Показала язык Прайму, что показательно отвернулся от всех.       Ева дёрнула плечом. Потекли длинные минуты, наполненные редкими разговорами, долгими взглядами и почти случайными прикосновениями. В какой-то момент молчание было заполнено поэзией.       Голос Мегатрона звучал почти громко в тишине, перебиваемой лишь стрекотом кузнечиков. Он ложился на этот звук, создавая своеобразную мелодию. Ева медленно выбралась из пут-объятий Оптимуса, поспешив к Лило. Хотелось прижаться к её тёплому боку — да и всем бокам разом — и заснуть.       Стихи шли бодро. Ева улавливала в них что-то о далёком прошлом и будущем; нечто о личном и невысказанном; и звучала, конечно, и тема любви. Ева вслушивалась в эти стихи, да. Слышала и тарнийский акцент, и каонский, и иаконский. И английский, и русский звучали языки. Ева лишь диву давалась: как можно было так много сказать в этих стихах одним лишь голосом? Как можно было мазнуть словом по сердцу так, что дух захватывало? Еве нравилось слушать Мегатрона, и все её мнение разделяли.       Ночная тьма в тот момент совсем поглотила их всех, прохлада обступала со всех сторон.       Ева натянула на себя накидку сильнее, а после, глянув на Лило, накинула на неё край ткани. Прижалась сильнее к горячей коже.       — … это отсылка на раннее творчество Восовских сикеров? — Оптимус едва склонил шлем, задав вопрос только тогда, когда Мегатрон умолк. Оптимусу нравились стихи Мегатрона, как и нравились стихи тогда, миллионы лет назад, в другом мире и другом Мегатроне. Но в этот раз было нечто, отличающее его от всех прочих.       — Этот стих я написал после своего первого полёта в этой альт-форме. Но да, я достаточно много читал из их литературы, — Мегатрон отложил датапад в сторону, прошёлся ладонью по шлему Прайма. Тот едва склонил его, подставляя антенну под желанную ласку.       — Не Старскрим ли подсказал? — Прайм ухмыльнулся.       — Саундвейв, — протянул Мегатрон обозначение связиста, с подозрением смотря на воду в пруду. — А что, тебе Воссианская литература не по вкусу?       — Я предпочитаю Иаконский колорит.       — Сразу видео столичного, — хихикнула Лило, пихнув Еву в плечо.       — Эй, вообще-то я тоже в столице родилась!..       Луна непрерывно плыла по небу, уже давно забравшись куда выше самых высоких верхушек деревьев. Переливались, перемигивались далёкие звёзды, то ли говоря себе что-то, то ли тоже читая стихи на неизвестных языках.       Где-то среди мириады белых огоньков сиял своей мощью возрождённый Кибертрон, на котором вновь зажигались новые Искры, лился первозданный энергон. С Земли нельзя было увидеть его даже в самый мощный телескоп, но в такую ночь, как в эту, если знаешь, куда смотреть, можно было увидеть яркий сине-голубой шарик, отдающий металлическим оттенком.       Ева на небо не смотрела. Её личные звёзды сияли прямо перед лицом и от них невозможно было отвести взгляд, отвлечься. Да и не хотелось, между всего прочего.

***

      Ева в предвкушении наблюдала за открывшейся картиной. Не то чтобы Еве нравилось наблюдать больше, чем участвовать, нет. Но в последнее время в созерцании она нашла нечто… Интригующее? Приятное? Ева будто смаковала невероятно дорогое вино. Такое не хотелось пить залпом, проглатывая и давясь. Хотелось наслаждаться, тянуть секунды, подобно смоле, текущей из ствола дерева.       И всё же Ева подаётся чуть ближе и даже не замечает этого. Не хочется пропустить ни детали: ни увлечение оборотов вентиляции, ни нагрев корпусов, ни судорожное мерцание столь разных пар оптик.       Это почти наркотик. Ева давно уже отказалась и от них, и от алкоголя, но только не от этих четверых… Кого? Тут мысль всегда обрывается, потому что слово «любовник» звучит так пошло, так нелепо и глупо. Нет. Ни Оптимус, ни Прайм, ни Мегатрон, ни Лило не были Еве любовниками. Они были чем-то несравнимо ближе и важнее, чем-то, что всегда оставалось в жизни Евы.       Только вот чем? Не любовью ли?..       Ева чувствует ладони Лило скользящие по её бедрам и послушно разводит их шире. Мягкие касание расслабляют, и Еве кажется, что ещё чу-чуть, и она провалится в дрёму.       Уснуть не вышло. Лило погладила Еву по щеке, пощекотала шею, привлекая к себе внимание карих глаз.       — Пойдём к ним? — поцелуй уместился куда-то в краешек губ, почти в щёку. — Пойдём?..       — Пошли, — тихо соглашается Ева, подавая Лило руку. Тянет к остальным, опускается почти на них… Чудно: металл не кажется таким твёрдым, каким должен быть. Или Евы с Лило настолько привыкли, что знают, как правильно расположиться, чтобы не напороться на острый край брони?..       Оптика, полная статики, сталкивается с мутным взглядом, и в этом куда больше откровения, чем в любых, даже самых громких словах. Ева говорит молча всё то, что никогда бы не смогла произнести вслух. Не потому что не хочет, а потому что не может подобрать слов.       Да и не нужны они. Не нужны и тогда, когда Ева тянется к трём мехам, пытаясь не выпустить из крепкой хватки и ладонь Лило. Ева так жалеет, что не в состоянии касаться их всех одновременно. Их там много, а её одной так мало.       Но губы встречаются с чужими дермами, и таинство продолжается. Ева жмётся к первому корпусу (кажется, это Оптимус?..), касается ладонями плечевых сегментов, обводит замысловатую дорожку чуть выше, к шее и проводам.       Рядом Лило оказывается зажата между двумя тёмно-фиолетовыми корпусами, и невнятных вздохов становится всё больше. Еве нравятся они. Нравится и гудение механизмов внутри корпусов.       Пока нет ни смелых движений, ни громких пошлых звуков с открытыми стонами наслаждения. Пока — нет. Пока просто прикосновения, едва ли интимные. Пока одна лишь ласка, в которой читалось признание о защите и чём-то очень-очень важном. Ева ловит воздух в тот момент, когда отрывается от дерм, и смазано смотрит в голубую оптику. Да, это Оптимус. Определённо он.       Штекер обвивает бедро Евы, приподнимает; та не сопротивляется, позволяя ребристому металлу менять её положение. Это интересно. Еве нравится ощущение потери власти над собой. Да и какая власть, когда твоё сердце равными частями поделено между четырьмя самыми важными существами в твоей жизни?       — Моя Искра, — обращение отзывается теплом в сердце, — ты сегодня со мной? — Оптимус шепчет на ухо, а Ева покрывается в ответ мурашками.       — Думаю, сегодня меня хватит на всех, — вопреки прошлому, в настоящем либидо Евы было не таким огромным. Ева всё ещё любила секс, но уже не столь грубый, страстный. Теперь она отдавала предпочтение медленному акту, когда можно было прочувствовать всё. Но это не значило, что Ева не смогла бы справиться… Со всеми, — но ты сегодня определённо первый.       Первый, поэтому Ева тянется к паховой Оптимуса, ощущая недвусмысленную теплоту. Металл стал почти горячим, но не обжигал. Еве нравились эти контрасты.       Слышится звук трансформации, и Ева прикрывает глаза. Совсем скоро натяжении внизу становится едва ощутимым, после — невозможно сильным… Ева выдыхает сквозь сжатые зубы, пытаясь сосредоточиться на тихих стонах Лило. Взгляд хочет упасть в ту сторону, но падает на фейсплейт Оптимуса.       Вновь тянутся вереницей поцелуй за поцелуем, пока медленные толчки подталкивают к первому оргазму. Ева уже в тот момент теряется в пространстве и времени: как она лежит?.. А сколько прошло минут?..       Удовольствие проходит по позвоночнику, разводит бёдра сильнее, призывнее. Концентрируется между ног, и Ева стонет от переполняющих ощущений всё громче и громче. Кажется, со стороны слышится смешок, но Ева его упускает. Он теряется в полумраке.       — Оптимус, — Ева теряется за гранью вместе с именем меха на губах. Рядом громко стонет Лило, и Ева понимает, что Прайм и Мегатрон не оставляли ту без внимания. Это вызывает невольную улыбку. — Дай приподняться…       Самостоятельно Ева не встаёт: её тянут в сторону, и в какой-то момент она чувствует под собой тепло человеческого тела. Лило. Как славно. Будто столетия не виделись, не пересекались, не ощущали друг друга.       Ева хочет больше поцелуев, больше касаний и медленных прикосновений. Ещё больше хочет повторной близости: в конце концов сегодня она обещала принадлежать всем. Не то чтобы в любой другой момент времени она этого не делала.       Взгляд Лило немного расфокусирован. Ева улыбается ей, в ответ получает лишь приоткрытые губы и невнятное: «Ева…»       Контакт обрывается, когда Ева оказывается под Мегатроном. Тот улыбается ей странной улыбкой, а она в ответ лишь очерчивает линию шлема. Мегатрон красивый в глазах Евы. Все они такие по её скромному мнению. В каждом из них есть какая-то особая красота, которую нельзя описать.       Ева хочет повернуть голову в сторону Лило, уже зажатой между двумя Оптимусами, но Мегатрон не даёт ей этого сделать. Берёт за подбородок, нежно прекращает движение.       — Прайм сегодня в ударе, — мех смотрит прямо Еве в глаза, и та не находит желания, чтобы отвести взгляд. Алая оптика поглощает последние крупицы воли, — мы с Оптимусом едва ли его усмирили.       — Я слышала, как вы старались вдвоём, — Ева подаётся вперёд, приникает своим телом к чужому, — надеюсь, его хватит на меня?..       Мегатрон в ответ смеётся, а после снимает с себя шлем, позволяя Еве ласкать обнажённые металлические лепестки. Те послушно выгибаются под вдумчивыми прикосновениями, ластятся к ладони Евы.       — Хватит. Его даже на нас с Оптимусом после вас хватит, — Мегатрон входит в Еву не так аккуратно, как Оптимус; но и Ева уже готова его принять охотнее.       Теперь прикосновения становятся более требовательными, но всё ещё столь нежными.       — Ноги, Ева.       Ева послушно обнимает Мегатрона за торс, прикрывает глаза. Алые отблески мелькают сквозь веки, вместе с тем Ева видит тонкие вены. А за ними — Мегатрона, чей пыл, впрочем, Лило и Прайм удовлетворить окончательно не смогли.       Штекеры Мегатрона стремятся на свободные от штекеров Оптимуса места, и Ева послушно поддаётся замене. Завтра на этих местах не будет синяков и даже дискомфорт не появится по пробуждению. Тело Евы привыкло. Она сама привыкла.       Когда к трансфлюиду Оптимуса добавляется трансфлюид Мегатрона, Ева теряется в новом оргазме. Удивительная синхронность кажется ей столь прекрасной, что даже почти сказочной. Невероятно желанной.       Ева почти не замечает, когда одни манипуляторы сменяются другими. Когда хватка становится ещё интимнее, а рёв внутренних систем — громче.       — Моя Искра, — Прайм прикусывает мочку уха, и Ева откидывается назад, прижимаясь к тёплому металлу спиной. — Решила сегодня всё веселье отдать Лило?       — Мои возможности не безграничны, чтобы с вами четверыми быть вместе одновременно, — Ева целует: в этот раз напористее, показательнее, — но, может, после киберформирования?.. — голос подаётся не сразу. Ева сбивается, когда коннектор скользит в её лоно. Пошлый хлопающий звук совсем не смущает.       — Может быть, — соглашается Прайм, и серия быстрых толчков заставляет Еву почти кричать от наслаждения. Тело, ещё не отошедшее от оргазмов, хочет и не может желать большего. — Давай, Ева. Тебя ещё ждёт Лило.       Ева даёт и отдаётся. Цепляется за бедренные сегменты Прайма и стонет, стонет ему в аудиосенсор. Хочет в ответ прикусить его, но сбивается. Прайм смеётся в ответ над ленивыми попытками.       В удовольствии легко затеряться. Легко не понять, когда в очередной раз пересекаешь грань, когда перед глазами плывут разноцветные круги. Еве жарко, но она не горит; Еве перед глазами мутно, но все ощущения обострены до предела. Ева так хочет большего — и получает.       Третий оргазм пробегает по нервам, доводит до состояния желеобразной субстанции. Ева чувствует себя полной, мокрой, но вовсе не грязной. Ева водит ленивы круги по своему животу, чувствует движения манипулятора между ног. Прайм зачерпывает капающий трансфлюид, подносит пальцы к губам Евы, и та послушно открывает рот.       — Вкусно, — вкусно, потому что вместе с тем Ева ощущает и привкус Лило. Ева будто пьёт самый необычный коктейль в мире, самый ценный и дорогой.       — Я не сомневался.       Чужую ухмылку Ева уже не видит. Зато видит белую кожу перед глазами, чувствует её жар. Еве не холодно, но она подныривает под руку Лило, в её объятья. Лило тихо сопит и, кажется, уже пребывает во сне. Ева знает, что Лило хочет спать чистой, но веки слипаются: дойти до ванной — это почти невыполнимая миссия.       Зато Ева находит в себе силы для того, что покрывать поцелуями тело подле себя. Губами ловит горошину соска, и Лило под ней едва шевелится. Шевелится ещё больше, когда Ева тянет руку вниз, между чужих ног.       Внутри Лило очень горячо и влажно. Ева не сомневается, что внутри неё также. Почти жалеет, что Лило уже не может оценить этого.       — Ева, — сквозь поверхностный сон стонет Лило, насаживаясь на пальцы. Ладони Лило сжимаются на плечах Евы, притягивают ту ближе, — спать хочу…             — Отдыхай, — Ева перестаёт терзать Лило, оставляет поцелуй на щеке. Доверчиво жмётся к чужому плечу, — мы не пойдём в ванну.             — Угу, — уже сквозь сон отвечает Лило, заключая Еву в объятья. — Завтра утром сходим.       Еву тоже клонит в сон. Глаза закрываются медленно, будто нехотя. Сквозь дрёму Еве виделись и слышались разные образы: то стук металла о металл, то громкий рёв механизмов, то оптика — две пары алых и одна синяя — то отсветы чужих Искр, то стоны трёх разных голосов, то тихие переговоры на кибертронском. Ева вслушивалась в них, пока сон окончательно не сморил её.       — Я люблю вас… — слова, произнесённые где-то между сном и явью, Ева уже не расслышала. Не поняла, что это сказала именно она. Как и не увидела, что три корпуса замерли, вслушиваясь в столь важные для них слова. И Лило улыбнулась им.       Снилось Еве что-то хорошее и солнечное. Нечто неосознанное, тёплое, своё. Ева не знала, что это сон: настолько он был близок к реальности.       А в реальности Еве не хотелось смерти. Не думалось больше о своём трупе, гниющим где-то среди сырой земли, да червей; не думалось и о чужих трупах, убитых, униженных, отомщённых. Это было непривычно, но столь желанно, что Ева закрывала глаза на любые диссонансы.       Больше не думалось о том, что где-то за пределами этой конкретный Вселенной проживает ещё бесконечность таких же Ев, но с одним ключевым отличием: страдающих. Что где-то, конечно и безусловно, самым страшным образом Ева встречает каждое утро и каждый миг желает смерти. Что где-то кровь и энергон льются реками, что ненависть бурлит в жилах и нейроцепях.       Это было, да. Это было реальностью, но чужой, далёкой. Еве это не принадлежало. И пусть была бесконечность Мультивселенных, где всё было плохо, была и бесконечность точно таких же же Мультивселенных, где всё было хорошо. Ева преданно лелеяла эту мысль, не забывала её.       Но главным было то, что у неё — конкретно неё — и конкретно этого Оптимуса, Прайма, Мегатрона и Лило — было всё хорошо. Может, не так как хотелось когда-то; может, в другой Вселенной и вовсе не подумали бы, что «это» хорошо. Но оно было, и Еву, между всего прочего, устраивало.       Иначе и быть среди бесконечных миров не могло.