Отблески

Драббл 153

      Ева не была особо популярна среди мужчин. Среди женщин, впрочем, тоже. Она не была роковой красоткой, на которую сворачивали шеи. Не была и человеком с приятной энергетикой.       Поэтому когда к Еве прибился Ноа и стал оказывать активные — или не очень — знаки внимания, то первым делом Ева подумала об Оптимусе. И его голоформе. И какой-нибудь ещё кибертронской причуды.       Уж больно это было подозрительно. Или в Еве проснулась паранойя?       Может, так. Поэтому Ева была слишком холодна и даже агрессивна: первые подаренные парнем букеты полетели в него и в мусорку. Иногда в обратной последовательности.       Ноа учился вместе с Евой, поэтому не встречаться в коридорах учебного заведения было проблематично. Не то чтобы Ева прям таки намеренно пряталась, просто… Осторожничала.       Или боялась, но уже не того, что Ноа — это Прайм, а… Того, что Оптимус узнает?       — Это тебе, — Ноа широко улыбнулся, протягивая Еве букет красных роз. — Извини за немного помятые лепестки.       Ева так и замерла на подходе к стоящему на парковке Оптимусу. Тот, как и всегда, приехал забрать её. Как удачно вышло, что Ноа решил подойти в этот самый момент.       — Спасибо, — Ева кинула предупреждающий взгляд в сторону Оптимуса, молясь всем Богам, чтобы он не сорвался, и… — Красивые.       Благодарность Евы заставила Ноа чуть расслабиться. Кажется, тот и правда волновался. Боялся реакции Евы.       — Может, хочешь прокатиться? У меня есть машина. Могу до дома подкинуть…       — Она не поедет, — хлопнула дверь. Знакомый голос, но уже без металлических ноток, резанул по ушам. Ева обернулась, встречаясь взглядом с голубыми зрачками голоформы Оптимуса. Да, теперь, сравнивая голоформу Оптимуса и Ноа, можно было понять, что едва ли Прайм стал бы выглядеть так… По простому, — да, Ева?       Ева с пару секунд посмотрела на Оптимуса, а после пожала плечами.       — Да нет. Спасибо, брат, что согласился меня сегодня подкинуть до дома. Но я поеду с Ноа. Передавай дедушке Рэтчету большой привет, — Ева направилась к Ноа, улыбнулась ему. Добавила тише, хотя Прайм всё прекрасно слышал, — не парься, это мой старший брат. Он живёт здесь неподалёку с дедушкой… У него деменция. Ухаживает за ним и меня порой до дома подбрасывает.       — Брат… Совсем непохожи, — если раньше у Ноа на лице светилось сомнение, то теперь тот расслабился. С уважением посмотрел на Оптимуса, а после на его альтмод, — дальнобойщик?       — Дальнобойщик, — Ева ответила за Прайма, подхватила Ноа под руку. Свободной рукой прижала к себе букет сильнее, — веди к своей машине. Пока, братишка!       Дверь альтмода хлопнула во второй раз. Оптимус уехал прочь, и Ева не могла не сдержать ликования: кажется, кто-то сильно ревновал. Отчего-то это вызывало в Еве небольшую радость.

Драббл 154

      Как ни странно, всё началось со взгляда. Ева никогда не страдала паранойей, но игнорировать это чувство постоянного пристального внимания было невозможно. Кто-то пилил взглядом её спину на улице, смотрел на профиль в окне и даже, кажется, пару раз пересекался с ней взглядами.       Джаспер был маленьким городком, а Ева работала в одном из самых популярных кафе. Не было ничего странного в том, что её в лицо знали многие люди и даже порой узнавали на улицах. Но лёгкий кивок от компании подростков, которым Ева вчера по большой доброте душевной сделала скидку — это одно, а чувство преследования — совсем другое.       Во время одной из смен Ева нашла на одном из столов записку, на которой кто-то очень поэтично и красивым подчерком описывал её улыбку и руки. Выглядело мило и странно в одинаковой степени, поэтому странная записка совсем скоро отправилась в мусорку, а воспоминания о ней — прочь из головы.       Потом странные вещи стали происходить чаще. К дверям кофейни кто-то крепил уже не маленькие записки, а целые письма, в которых некто обращался именно к Еве.       Ева долго пыталась поймать шутника: смотрела камеры, следила за посетителями. Но ответа это не приближала. Некто будто был невидим: никому на глаза не попадался, обходил все камеры.       Ситуация стала выходить из-под контроля в тот момент, когда на пороге собственного дома Ева стала находить всё те же записки, но в этот раз с презентами: то алые розы, то еда, то нечто, похожее на украшения. Кто-то продолжал вести с Евой одностороннюю переписку, признаваясь ей в самых тёплых чувствах.       От этого у Евы по спине пробежал холодок.       Это было ненормально.       Кто-то знал её место работы, личный адрес… Кто-то следил за Евой. Хотел добиться её расположения. Заваливал подарками.       И в один момент даже связался с ней.       То была ранняя суббота: Ева проснулась из-за лучей жаркого пустынного солнца, бьющего ей прямо в лице. И от звука приходящих уведомлений.       Обычно по выходным Еву никто не беспокоил: начальство знало, что в свой выходной она не выйдет, а все остальные предпочитали отдыхать, а не написывать Еве.       И всё же кто-то нарушил славную традицию.       Ева нахмурилась, разблокировала телефон. Сообщения приходили с неизвестного номера.       «Здравствуй, Ева. Прошу прощения за беспокойство. Я разбудил тебя?»       «Джек, если это ты, то я говорила: то, что у тебя по субботам балет, не значит, что я пойду за тебя работать двенадцати часовую смену. Давай как-то без меня, друг».       «Это не твой коллега по работе. Я пишу, чтобы убедиться, что тебе понравились все подарки. Я не ошибся с твоим вкусом?»       Сон отошёл на задний план очень скоро. Ева резко села на кровати. Тут же сделала скриншоты переписки. Еве было не пять лет, и она прекрасно знала, что надо делать, если за тобой следят. Как минимум надо было готовить доказательства для полиции.       «Всё понятно. Ты же знаешь, что в нашем штате всё ещё действует статья за сталкерство? Это довольно серьёзное нарушение закона».       «Прошу прощения, между нами возникло недопонимание. Я вовсе не хотел тебя пугать. Я просто проявляю знаки внимания».       «Ага, да. Выследил меня на работе, дома, даже мой личный номер телефона раздобыл… Совсем не слежка, ага. Если бы хотел познакомиться, то подошёл бы сам».       «Я не могу».       «Колясочник что ли? Ну, подъехал бы».       Ева повела плечом, вспоминая. Много ли инвалидов ходило в её кофейню?..       «Не в этом дело. Я не могу сейчас подойти к тебе. Но смогу в скором времени».       «Не стоит себя утруждать. Мне не понравилось то, с какой ноты ты начал знакомство. Не желаю его продолжать».       Ева долго ждать себя не заставила: кинула неопределившейся номер в блок и завалилась спать дальше. Чувство страха притупило ироничное веселье.

***

      Подарки и записки пропали. Неизвестный больше не пытался с Евой связаться, и та поспешила выдохнуть: прекрасно, когда люди вокруг оказываются пусть и со странностями, но понимающими.       В одну из смен в окно выдачи еды для автомобилей подъехал тягач. Красно-синий дорого Патербилт смотрелся вычурно в серо-жёлтом Джаспере. И всё же дальнобойщики часто проезжали этот город, следуя в Лас-Вегас, поэтому Ева не удивилась.       — Не могли бы вы вынести заказ на улицу? — приятный мужской голос спрашивал тихо и примирительно. — Кабина находится очень высоко. Я не дотянусь до заказа.       — Да, конечно, — Ева кивнула в пустоту, будто собеседник мог её видеть, — заказ будет готов через десять минут. Ожидайте на парковке, не задерживайте очередь.       Когда еда была готова и сложена, Ева поспешила выйти из-за своего рабочего места. Направилась на парковку, на которой кроме Патербилта и не было никого.       Дверь машины с водительского места приоткрылась, и Ева поспешила протянуть руку с пакетом еды вперед, но… Взгляд ни за кого не зацепился. В кабине было пусто.       — Что за?.. — в тот момент, когда Ева подалась вперед, чтобы всё же отыскать дальнобойщика, который, очевидно, перелез назад, туда, где у них располагалось спальное место, нечто дёрнуло её вперёд за руку. — Какого!..       Дверь Патербилта захлопнулась ровно в тот момент, когда штекеры затащили Еву внутрь.       — Теперь я могу с тобой говорить лично, моя Искра.

Драббл 155

      Окружающее пространство было Лило незнакомо. Всё казалось сном. Бесконечным тёмным пространством с неясными тенями-силуэтами на грани темноты и света.       Лило и правда не знала, что это за место. Но страха не было: был интерес, пробуждённый всеобщей серостью. Мир был не так прост, как хотел казаться.       Поэтому Лило сделала шаг вперёд, ещё, и ещё, и ещё… Пока впереди Лило не рассмотрела очертания неожиданных предметов. Стол, два стула… И человек, восседающий на одном из них.       Лило ускорилась.       — Здравствуй… Те, — Лило села напротив тени. Именно так: как оказалось, это не был человек. Это была человеческая тень, получившая и плоть, и кровь.       — Здравствуй, Лило, — тень заговорила неприятным писклявым голосом, — карт у меня нет. Зато есть шахматы. Сыграем партию?       Тень провела ладонью по столу и как по волшебству на нём возникли уже расставленные и готовые к игре шахматы.       — Сыграем, — Лило обвела задумчивым взглядом фигуры, — но я плохо в них играю.       — Ничего страшного. Никто не родился, умея что-то. Первый ход за тобой.       Игра потекла лениво. Общую тишину прерывали только тихие удары фигур об игровое поле.       Игра складывалась не в пользу Лило.       — … что это за место? — Лило оторвала внимательный взгляд от шахмат, осмотрелась вновь. Мир вокруг не изменился. Был всё столь же странным. И светлым, и тёмным.       — У него много названий, но чаще всего каждый сам даёт ему название, — тень от игры не отвлекалась. — Наша общая знакомая называет его «Светлой» Тьмой.       — Общая?..       — Не делай такое лицо. Я про Еву. Ну, или любую другую её ипостась, — партия была завершена безоговорочной победой тени, — а в дурака ты играешь получше.       — Не понимаю, — Лило откинулась назад, на спинку дубового стула, — что я здесь делаю? — Лило пыталась вспомнить, что предшествовало этому странному месту, но никак не удавалось. Может, Лило спит?       — Ты здесь, потому что мне нужна твоя помощь, — тень подалась вперёд, — мне нужно, чтобы ты сделала кое-что для меня.       — И что я должна сделать?       — Давай так, тебе ведь известно чудесное свойство Евы, которые называют «бессмертием»?.. — тень улыбнулась провалом рта. — Знаю, что известно. И всем вокруг известно. Особенно десептиконским учёным, которые хотят подарить тебе то же бессмертие, что есть и у Евы…       — Это не ответ, — Лило на улыбку не ответила. Мир вокруг стал казаться опаснее, чем выглядел, — как я могу помочь Еве? Она не хочет никого слушать. Всё стреляется, вешается, топится…       — … как и бесконечность других её версий. Но нужно прекратить это. Я прошу тебя не просто убить Еву. Я прошу тебя помочь всем её версиям. Прервать её страдания в каждой вселенной, раз она сама не может это сделать.       — Я не буду убивать Еву. И уж тем более не буду это делать с каждой её версией. Я не убийца.       — То есть ты позволишь Еве жить вечно? До той поры, пока Вселенные не сожмутся в точку — и после этого тоже? — неприятный голос тени стал веселее. — Как интересно работает мораль. Но послушай, тебе ведь тоже интересно, как так вышло с Евой? Я расскажу, это не тайна. Так вышло, что Ева уже очень давно мертва. По-настоящему. То, что происходит с ней сейчас, это ошибка. Сбой в Матрице, если угодно. И его нужно прервать. Каждая секунда такого существования всех измерений несёт огромную опасность. Мёртвое должно быть мертво.       — Как она может быть мертва «по-настоящему», если она живее всех живых? Я тоже смотрела Пункт назначения, — Лило выдавила из себя улыбку, — ты мне лжёшь. Дело не в очередной — или первой — смерти Евы.       — Может быть. А может быть нет. Но факт есть факт: Ева должна быть мертва. Ей самой нужна эта смерть. Настоящие друзья — и любовники — должны помогать друг другу, — теперь тень не улыбалась. Она скопировала позу Лило, — только один человек знает, с чего это началось, и чем это должно закончиться. Спроси у Евы, но едва ли ты поверишь. А когда узнаешь, то приходи сюда. Я буду ждать ответа. И запомни: сюда можно попасть только на грани смерти и жизни.       Лило потеряла под собой опору: мир стал крошиться и разваливаться. В последние секунды перед тем, как очнуться в медотсеке и почти ослепнуть от боли, Лило увидела в силуэте тени знакомые черты.

***

      — Ты думаешь, что она что-то сделает? — Проводник сел на теперь пустующее место. — Она кажется немного… Не той, у кого стоит просить о такой помощи.       — Мяу, — Орион запрыгнул на стол, подставляясь под ленивые поглаживания.       Девочка в ответ на все вопросы лишь пожала плечами, в миг вернувшими и цвет, и форму.       — Не знаю. Но раз есть возможность, то почему бы и нет? К тому же, Лило ещё много раз будет на грани смерти и жизни. У нас будет время переубедить её и направить.

Драббл 156

      Отчего-то тот цикл начинается с жгучего желания в ревущих системах. Прайм смотрит и смотрит, вглядывается в знакомо-зыбкое помещение собственного тронного зала. Обращает внимание на колбы — и на корпуса в них, конечно же, — на приглушённо свят ламп Арка, на необычайную тишину… Ушёл ли он в принудительный оффлайн от недостатка энергии прямо на своём троне?       — Мой Прайм?..       Голос, подобный лучшей симфонии, привлекает внимание Оптимуса. Только сейчас он замечает, что на его коленях сидит Ева.       Пожалуй, Прайм впервые видит Еву столь соблазнительно-покорной. Никогда раннее она не жалась к нему так доверчиво и охотно. На тонкой человеческой шее переливалось то самое ожерелье… Которое когда-то Ева отвергла. Но не теперь?       — … что с тобой? — Ева устраивается удобнее, гладит почти горячий металл. Норовит забраться ладонями под стыки брони. — Я думала, что ты пробудешь в оффлайне дольше. Даже Джаза и Проула выгнала, когда она пришли с каким-то докладом.       Вслушаться в лепет Евы удаётся не с первого раза. Прайму не хочется думать ни о чём другом, особенно тогда, когда Ева так близко к нему. И столь благосклонна.       — Ты сегодня… Здесь.       — О чём ты? Я каждый цикл с тобой, — Ева хмурится, но лишь на клик. Улыбка быстро возвращается, — ты напряжён. Я хочу помочь тебе.       Прежде чем Прайм успел что-либо ответить, Ева утянула его в поцелуй. И без того требующие внимания системы нагрелись сильнее. Оптимус сжал ладони на бёдрах Евы, наслаждаясь мягкостью человеческого тела. Пока ещё человеческого.       — Открой, — Ева оторвалась от дерм Прайма, постучала по паховой броне меха, — мне горячо на тебе сидеть, — лукавство добавило Еве привычный вид. Менее покорный и инициативный. Но всё это стёрлось, когда та опустилась на колени между сервоприводов Прайма, — я жду, Оптимус.       — Шлак, Ева, — Прайм откинул шлем назад, отдал команду на выпуск коннектора. Мех не знал причину хорошего настроения Евы сегодня, но если оно было, то стоило брать всё. — Моя Искра…       Прайм посмотрел на Еву, запечатляя каждое ленивое движение.       — Ты что, отработку слил?       — Что?..       Мир вокруг померк, разломился. Прайм сел, быстро ориентируясь в пространстве. Он был не на Арке, а на Немезиде. А рядом с ним…       — Я согласился делить с тобой отсек и платформу только из-за того, что ты можешь наделать глупостей без моего присмотра, — Мегатрон хмуро смотрел на Прайма. В манипуляторах меха был датапад, — но если ты не перестанешь мешать мне работать своим ЭМ-полем и пачкать мою платформу смазкой, то будешь спать на полу у выхода.       — Где?.. — Прайм осёкся. Сон. Это был просто сон.       — Где твоя сдержанность? Не знаю, — Мегатрон пихнул Прайма в бок, — постарайся контролировать себя и свои порывы. Хотя бы по время оффлайна.

Драббл 157

      У Евы никогда не было хорошей памяти. Плохой, впрочем, тоже. Иногда она всё же что-то умудрялась забыть, но чаще всего была при всех своих воспоминаниях.       Игра в амнезию после попадания в новый мир, наоборот, даже улучшила память. Еве приходилось запоминать каждую ложь, обронённую впопыхах.       И всё же… Что-то шло не так.       Это не был один день. Это было множество дней, ведущих в тупик: сперва Ева стала забывать мелочи. Положила ключи от дома — и забыла, поменяла Ориону воду, а поесть не наложила.       Всё это можно было списать на сезонную забывчивость, если бы в какой-то момент — спустя сотню незначительных моментов — Ева не забыла адрес дома Джун.       Не то чтобы Еве часто приходилось вспоминать, где она живёт (а жила она чаще на базе, чем в доме семьи Дарби), но всё же. Однажды Еве пришлось идти пешком от базы до дома, но найти нужный переулок не вышло. Город вдруг сделался незнакомым. Ева много часов бродила по нему, выискивая знакомую крышу и заборчик.       В конечном итоге плюнула на всё и позвонила Оптимусу. Тот, конечно, был рад Еву довезти. Как оказалось, дом семьи Дарби Ева проходила аж три раза, но вспомнить, тот ли дом, не удавалось. Ева даже замешкалась, когда Оптимус остановился у нужной лужайки.       В воспоминаниях будто стало чуть чище, но Ева переборола себя. Зайдя внутрь знакомо-незнакомого дома, успокоилась.       Интерьер оказался знаком.       Через пару недель проблемой оказался не внешний облик дома, а незнакомец, вошедший в комнату Евы. Вообще-то это был Джек, что зашёл к Еве, позвать её на базу, но… Ева его не узнала.       Лицо парня напротив было Еве незнакомо.       Как и женщины, подоспевшей на крики Евы.       Ева в последние дни была дезориентирована. Порой она задавалась вопросом, зовут ли её действительно Ева. Фамилию и вовсе припомнить не удавалось. Название города, в котором была Ева, также стало позорно ускользать из разума.       — Кто вы такие? — Ева хмурилась, потому что пыталась понять, где была минутами раннее. И что делала. Делала ли? Возможно.       — Что за шутки?..       — Тише, Джек, — Джун успокаивающе улыбнулась Еве, приподняла руки в безоружном жесте, — ты у себя дома. Ты живёшь с нами.       Ева женщине не верила. Трудно было верить, когда в голове творилась каша.       — Почему тогда… Я вас не помню?       — Я не знаю, Ева. Но нам надо выяснить, да? Отправишься с нами в больницу?       Едва ли у Евы был выбор.       В больнице люди в белых халатах — как же их называли?.. — долго и упорно спрашивали Еву, проводили исследования, брали анализы.       И всё для того, чтобы в один голос заявить: Ева здорова. В головном мозге не была обнаружено нарушений, которые могли бы быть связаны с деменцией или амнезией.       Ева была здорова, но память уходила от неё. Личность стиралась, стиралось понимание бытовых вещей. Ещё чу-чуть, и Ева была почти готова признать, что не помнит, как правильно переставлять ноги или дышать… Если бы не осознание, что у Евы есть тот, кого она никогда не забывала.       Оптимус не мог дать Еве ответа, почему та стала забывать всё, кроме него. Или не хотел.       Наверное, не хотел; но из-за того, что Ева позабыла свою вредность, отнеслась она к этому почти лояльно. «Почти», потому что внутри стало зудеть чувство того, что Еву обманывают.       А её обманывали. Конечно, да. Не нужны было даже помнить об обмане, чтобы знать, что он есть.       И когда Еву положили на платформу, а сверху навис некто, вводящий ей под кожу снотворное…       После пробуждения Ева ничего не вспомнила, но об этом, конечно, не догадалась. Переписать процессор кибертронца оказалось легче, чем человеческий мозг.       Ева ничего не вспомнила, потому что свято верила, что ничего никогда не забывала.       Оптимус Прайм был рад подтвердить.

Драббл 158

      Та мысль, что не давала Еве покоя, была связана, конечно, с темой свободы.       Тема свободы пронизывала каждый дюйм жизни Евы: её суть, её сущность, её разум. Ева была соткана из желания быть свободной. В самом радикальном проявлении.       Но размышления на тему всегда приводили Еву к странным парадоксам. Нерешаемым парадоксам. Прям как сейчас.       Ева сидела на платформе, пилила спину работающего Оптимуса пристальным взглядом, и не могла решить, с чего начать свою претензию.       Претензий к Прайму у Евы было много, но конкретно эта…       Ева никогда не замечала за Оптимусом Праймом высокомерия. Если совсем откровенно, то из них двоих более высокомерной была именно Ева. По праву вынужденного бессмертия и знания сюжета Ева искусственно возвышала себя над всеми, но объективно была ниже всех.       И всё же был куда более глубинный вопрос. Нерешённый, заставляющий чувствовать себя ещё более неуверенной.       — Оптимус.       — Моя Искра?       — Нам надо серьёзно поговорить, — так вышло, что Ева редко когда разговаривала с Оптимусом. Обычно говорил он. Или Ева на него кричала. Но это не был разговор. Не было дискуссией, а Ева знала — по словам Мегатрона — что Оптимус чертовски любил разговоры.       Прайму не нужно было говорить дважды, чтобы всё его внимание стало принадлежать Еве. Оптимус опустился на платформу рядом с Евой и всем своим видом излучал готовность слушать.       Но вместо того, чтобы начать, Ева с несколько секунд пристально посмотрела на Оптимуса. Будто пыталась отыскать ответы на свои вопросы без озвучивания оных.       — Я не раба, — тема открылась с прямых заявлений. Ева не любила озвучивать очевидные вещи, но приходилось частенько, — ты согласен?       Оптика Оптимуса вспыхнула ярче. Прайм почти был сбит с толку. Почти.       — Ева…       — Ответ. Ты согласен с этими словами?       — Да, Ева. Ты не раба, — Оптимус принял правила разговора: решил дождаться пояснений.       — Хорошо, — стало легче. На самую малость, — действительно, я не раб. Я не домашнее животное. Так или не так?       — Да, моя Искра. Ты не домашнее животное, — Оптимус пытался найти ответы во взгляде Евы, но та смотрела не на него. Она вообще никуда не смотрела.       — Ты не выше меня… — Ева всплеснула руками, — физически, конечно, выше. Но не по социальному положению. Ты не мой царь, не мой Бог. Твоё слово не важнее моего. Я равна тебе. Правда?       Теперь Оптимус медлил с ответом.       — Я не хочу тебе лгать, но позволь мне узнать: к чему ты ведёшь этот разговор?       — Недавно Рэтчет поделился со мной статьями… Кибертронскими научными статьями. Сказал, чтобы я проникалась своей будущей культурой. И узнала много нового: и то, что органика вплоть до войны — да и сейчас — считается почти животными; и то, что Прайм всегда над всеми возвышается… Даже над собственным Бондмейтом, — Ева с трудом сдерживала гнев. Отвратительные эпитеты, которыми награждали миллиарды разумных металлические дураки в своих псевдонаучных статьях, вызывали ярость, — я прекрасно понимаю свою перспективу. Я буду с тобой. Ты ограничиваешь и продолжишь ограничивать меня. Но я не позволю тебе носить в своём процессоре мысль о том, что ты выше, лучше и главнее меня. И это не про силу твоих пушек и вычислительную мощность процессора.       Тот факт, что общество Кибертрона всегда делилось на глупые классы из-за альтмода Еву не волновал… До тех пор, пока Ева не признала сама себе: однажды она сама будет жить в этом обществе. Будет жить, но не позволит смотреть кому-то на себя с высоты собственного невежества.       На Земле с этим было просто. На Кибертроне — едва ли.       — Я понимаю, Ева, — механизмы Прайма зазвучали тише, спокойнее. Даже тон его голоса стал ещё смиреннее, — я знаю, как для тебя это важно. Я всегда относился к тебе, как к равной. Даже если между нами были разногласия.       «Разногласия». У Евы для этого всегда были другие термины, но для них сейчас не было времени.       — Меня это радует, — Еве действительно стало легче. Было бы вдвойне неприятно, если бы где-то внутри Оптимус считал Еву не больше, чем своей игрушкой. Ева жаждала равного противостояния, — мне стало легче.       Откровение вырвалось и зависло в воздухе приятной понимающей тишиной. Впервые за вечность.

Драббл 159

      Так вышло, что Ева никогда не боялась смерти. Те несколько секунд перед первой гибелью ни в счёт: опыт тот давно забылся, стал отголоском прошлой — поза-поза-поза-поза-миллион-раз-прошлой — жизни.       Ева, конечно, не испытывала особого счастья, убивая себя. Чувствовать, как собственным мозги разлетаются под напором пули; ощущать, как удавка сдавливает шею… Не то, что Ева желала себе. Выбора не было.       Но факт оставался фактом: смерти своей Ева никогда не боялась. До недавнего времени была уверена, что вообще её не боится, пока не поняла: да, своей Ева точно не боится.       Но чужой…

***

      — … послушайте, это уже не смешно, — в медицинском отсеке было пятеро: Ева, стоящая на столе и сложившая руки на груди; Лило, сидящая чуть поодаль; безмолвный Шоквейв, выполняющий свою работу и Прайм с Мегатроном, лежащие на медицинской платформе.       Оба меха выглядели потрёпано. Война не ждала, и внеочередная вылазка на поле боя принесла большие проблемы. Некто уж очень сильно хотел дезактива странной версии Оптимуса Прайма и Мегатрона. Так сильно, что почти взорвал безымянную Луну, на которой мехи находились.       — … вы понимаете, что это не шутки? — Ева не могла успокоиться. — Вы были на волоске от гибели. Если бы Саундвейв не успел, то всё. Вы были бы мертвы. А если бы вы послушали всё того же Саундвейва и не полезли в откровенную ловушку, то не валялись бы как мешки с дерьмом на платформах.       — Помолчи, Ева. И без твоих нотаций процессор клинит, — тёмный Прайм попробовал сфокусировать потрескавшуюся оптику на Еве. Не вышло.       — Это не нотации твой процессор клинят, а правда. В нашей скромной компании только я страдаю проблемами с жизнью…       — Звучит так, будто ты волнуешься, — подал голос Мегатрон. У того с оптикой всё было в порядке, да и сам он выглядел куда более целым, если бы не отсутствующий сервопривод.       Лило на слова Мегатрона хитро улыбнулась и даже рассмеялась, когда увидела шок в глазах Евы. И возмущение. И стыд. И смущение…       — Я не волнуюсь за вас.       — Ложь, — Шоквейв, как всегда, был немногословен.       — А ты вообще молчи, чмо одноглазое, — Ева сделала медленный вдох, выдох… И всё же не стерпела, — да, волнуюсь! Довольны? Уясните: это я бессмертная. Это мне не страшен ядерный взрыв. Это я воскресну. А вы втроём — нет. Вам нужно быть аккуратными. Ясно? Особенно тебе, Лило.       — Я не лезу в эпицентр взрыва, — Лило пожала плечами, — но твоё беспокойство очень ценно, — улыбнулась ещё шире.       У Евы дёрнулся глаз.       — Вы невыносимы. Я ведь серьёзно говорю, а вы как дети малые.       — Теперь ты понимаешь, что чувствуем мы каждый раз, — Прайм вновь подал голос, но на этот раз звучал как довольный кот, выпивший целую миску молока.       — Не равняй наши ситуации. Мы разные, — Ева нахмурилась, — ну сколько там ещё?..       — Восстановление займёт три джора двадцать семь бриймов, — Шоквейву не нужны были пояснения, чтобы понять суть вопроса. — Я стану работать эффективнее, если в отсеке будет тишина и отсутствие довольных ЭМ-полей.       — Да пожалуйста, — Ева уселась рядом с Лило, уткнувшись носом в чужое плечо, — смертники чёртовы…

Драббл 160

      Оптимус много раз думал, как будет ощущаться сущность Евы. Каким будет её ЭМ-поле? Она будет из тех кибертронцев, что не могли долго его держать при себе? Будет использовать для общения, как свои милые человеческие жесты?       Или наоборот, может, Ева будет загадкой? Всегда закрытой для всех вокруг, но для него — для него нет. Конечно, нет.       Разве можно было бы закрываться от своего Бондмейта? Нет, Ева не пошла бы на такую жестокость, — так думал Оптимус.       Искру Евы Прайм представлял, как нечто божественное. Едва ли Праймус бы одобрил подобные мысли, но Оптимус готов был врать своему божеству прямо в фейсплейт. И делал. Матрица уже давно не возражала.       Оптимус возносил тот момент, когда Ева сольётся с ним Искрами. Тот самый миг, когда перестанут существовать они по отдельности, когда больше не придётся беспокоиться о том, где и о чём думает Ева. Оптимус будет знать. Всё знать. Все желания и тайны; мысли и планы; воспоминания. И сам Прайм отдаст всё, ничего не скроет.       Оптимус и не хочет. Он всегда предельно честен с Евой, даже если та думает, что нет. Прайм из раза в раз прощает сомнения Евы. И ещё. И ещё…       Однажды этому придёт конец. Оптимус уверен, что когда и Ева поглотит каждый кусок его сущности, то сможет понять. У неё не останется выбора.       И если всё получится, то и любовь будет одна на двоих.       Оптимус знал, что его любви на двоих точно хватит.

Драббл 161

      Крупицы бетона хрустели под массивными металлическими протезами. Кругом валялся сплошной мусор. Разруха. Тотальный хаос. Человечество уже пять лет стабильно деградировало: постройки были разрушены, крупные цепи разомкнуты, вся инфраструктура практически каждого города раздавлена.       Вот и сейчас перед Лило красовались скудные обломки зданий. Раньше на этом месте располагался мирный теплый городок, с малоэтажными красивыми домами и атмосферными кофейнями. Сейчас от прошлого не осталось и следа, да и Лило пришла сюда вовсе не за этим.       У людей не было ресурсов, места для жизни, стабильного заработка… Не было вообще ничего, что обеспечивало им спокойную жизнь. Преступность выросла, но и об этом Лило не переживала. Она не жила среди всей этой разрухи, а что до людей… Причиной подобного угасания человечества стала вовсе не она, и даже не кибертронцы, а сами люди.       Перед ней красовалось не менее скудное здание. Неоновые вывески, что раньше сопровождали подобного рода заведения, канули в небытие. Сейчас их заменяли слухи — так она и добралась до этого места.       Дверь послушно открылась, скрипя петлями. На деревянной поверхности красовалось несколько отверстий и царапин. Ступени под ногами трещали от ее веса. Лило пришлось пригнуться, чтобы не задеть головой дверной косяк — все же протезы значительно прибавили ей роста. Теперь практически каждый человек, которого она встречала, был ниже ее.       Мутный, душный бар, пропитанный алкоголем, дешевым табаком и чем-то еще едким, встретил ее, слабо говоря, не радушно. Как только громоздкая фигура спустилась в основное помещение, сверкая металлическими частями тела, каждый взгляд был направлен именно на нее. Они ее знали. Все ее знали. Лило слишком сильно и болезненно въелась в память каждому человеку. Единственная, как им казалось, кого не коснулась эта катастрофа. Единственная, кто сейчас не сводила концы с концами, у которой были и ресурсы, и место жительства, и безопасность.       — Здравствуйте, — Лило, не склоняя головы, смотрела ровно на бармена, что лениво замешивал очередной едкий напиток. В помещении жутко воняло, и теперь ко всем предыдущим запахом отдавало чем-то более грязным и развратным. Ей почти хотелось бросить это дело и уйти. За глухими стенами доносились не то крики, не то стоны женщин.       Молчание продолжалось. Лило фиксировала на себе кучу взглядов, но не прогибалась не под одним. Каждый из выпивающих смотрел на высокую фигуру снизу вверх, а девушка продолжала держать голову высоко поднятой. Жаль, что никто не хотел завязать с ней диалог.       — Чего тебе? — вопреки всему желанию нагрубить непрошенной гостье с печально-известным знаком инсигнии на груди, бармен старался звучать сдержанно. Бар не выдержит очередной бойни и перестрелки. Здесь и без того все трещало по швам. А навлечь на себя и гнев фракции… Нет. Ему слишком дорога его жизнь, чтобы умереть из-за шлюхи-киборга.       — Я от Джона Доу.       Бармен вынул тряпку из стакана, опер обе руки о поверхность стола и более пристально осмотрел гостью. Лило продолжала терпеливо ждать.       — Оплата вперед. И мы не принимаем инопланетные переводы, части твоих ебырей или чем там привыкли расплачиваться в твоих кругах, — раздражение мешалось с озлобленным весельем. За спиной донеслись пара тихих смешков. Лило потянулась ладонью к боку, как все в тот же миг стиснули челюсти и вцепились ладонями кто за ствол, кто за стаканы.       Спустя секунду на поверхность стола было опущено нечто, напоминающее пистолет.       — Ионный, — Лило провела механическим пальцем по отполированному корпусу орудия. Увестистое. Тяжелое. Размером с две мужские ладони. Взгляд каждого сразу вцепился в новенькое орудие убийства и запугивания, — Три режима стрельбы: ближний бой, дальний и газовая атака. Стоит на нашем рынке больше, чем весь этот город.       — На вашем, — бармен аккуратно потянул ладони к оружию, сухо посмеявшись, — или нашем?       — Так? — Лило проигнорировала дурную шутку, — Мы можем перейти к обмену или вы хотите испробовать?       — Не повредит, — он вскинул короткий взгляд к ее лицу, нахмурился и качнул ладонями, довольно подмечая вес орудия. Металлический ствол лег в ладони, как родной, а дуло сразу направилось в сторону гостьи. Палец навис над спуском. — Итак…       — Я могу пройти за товаром? — но мимика незваной гостьи осталась неизменной, как и все ее тело. Лило не двинулась даже на миллиметр, прямо смотрела в глаза мужчины и ожидала ответа. Бармен на краткую секунду действительно думал выстрелить. И выстрелил, но в пол. Прозвучал тихий хлопок, а затем запахло чем-то горелым, расплавленным. На поверхности пола зияла дыра.       — Настоящий, смотри-ка, — теперь он был излишне весел, с большим энтузиазмом повертел орудие в ладонях, клацнул пару кнопок, наблюдая за трансформацией. А затем вновь покосился на Лило. — Тебя дружки не прижмут за распространение?       — Я вынуждена вернуться к обсуждению товара.       — Да, — тот недовольно цокнул, — немногословная. Мне нравится. Не люблю, когда пиздят по делу и без. Вдоль по коридору, последняя дверь слева. И если решишь еще кого-то прикупить — неси что-то более внушительное.       — Спасибо за сотрудничество, — и двинулась к указанному коридору. Бармен остался на своем месте, продолжая изучать режимы и напрочь забыв о стаканах с напитками. Впитывал чужие завистливые взгляды и направлял орудие на новые мишени.       Половицы продолжали скрипеть под ногами. С каждым шагом вонь все больше оседала во рту. Было настолько душно, что Лило готова надень на лицо маску и выйти в ближайшее окно прочь с данного заведения. Запахи резко сменяли друг друга, теперь пахло не алкоголем, а кровью и мочой. Ужасный смрад.       Дверь открылась, но вместо предполагаемой комнатушки или подсобки перед глазами оказалось значительного размера помещение, заваленное мусором, кучей пластмассовых ведер и контейнеров, грязными тряпками (видимо, это была одежда) и тошнотворно-желтыми матрасами, валявшихся на полу. По всей комнате с потолка свисали рваные шторы, видимо, создавали видимость уединения.       Лило поморщилась — отвращение достигало предела. Было противно не только находиться в столь омерзительном месте, но и представлять подобное. Впрочем, работорговля была и раньше. Сейчас она распространилась за рамки возможного. Первым человеком, который попался под ее взгляд, был ребенок лет двенадцати, рядом с ней сидела уже взрослая женщина. Еще две — с другой стороны стены.       Лило двинулась вперед, снова пригнувшись под дверным косяком. Пугливый взгляды вцепились в ее холодное лицо. Кто-то заелозил по полу, забиваясь в угол, кто-то продолжал демонстрировать свою ярость лишь одним выражением.       Холодная плитка была измазана кровью, местами красовались желтые разводы, мертвые насекомые. Кажется, Лило видела высохшую крысу, что заживо сгнила в этом месте. Видимо, ей повезло больше всего.       Касаться занавесок было противно. Ходить по полу — не менее противное. Лило было омерзительно даже дышать. Как вообще можно жить в столь ужасных условиях? Лица. Лица. Лица… Все были избитыми, грязными, измученными. Люди ее отвращали, каждое из пугливых лиц вызывало желание уйти прочь и сжечь это место. Каждое…       — Нашла, — благодарный вздох. Лило наконец приспустила плечи, едва качнула головой и улыбнулась, — Нашла тебя, Ева.       Ева, что сидела среди всего этого смрада, даже не посмотрела на гостью. Пальцы нервно ковыряли не то засохшее пятно на ткани, не то отдирали с нее нити. Еве хотелось курить, до озверения горело желание задушить свои чувства чем-нибудь покрепче.       — Идем, тебе здесь не место, — Лило подошла ближе, опустила ладони на чужие плечи, но подруга только ощетинилась.       — Иди нахуй, — мотнула рукой, дернувшись от чужих касаний, — возвращайся к своим собакам. Просто иди нахуй, Лило.       — Снова за свое, — ладони Лило все же убрала, пальцы сцепились в кулак, — Ева, я не позволю тебе гнить в этом месте. Прекрати вести себя, как ребенок, уходим.       — Прекрати вести себя, как спаситель, и уходи, — теперь Ева все же соизволилась обратить на нее внимание. Лило казалось, что она сейчас вовсе кинется на нее и вгрызется в шею. Сейчас собак больше напоминали вовсе не десептиконы, а именно она. Ева действительно походила на бешенную шавку, которую били и били палками, пока не треснет позвоночник.       Лило ее претензий не понимала. И отказывалась понимать. В определенный момент ее прошлого, когда очередные уговоры остаться рядом не сработали, когда Ева поставила ее перед выбором, Лило совершила ошибку — так считала Ева. Но бывшая подруга ее мнения не разделяла.       Ева хотела свободы на разрушенной, поверженной в полный хаос планете, а Лило искала выгоду из своего положения. Прошли годы и они обе все еще остались при своем. Вот только… Лило все же изменилась. Обстоятельства заставили ее измениться и теперь забота о близких людях интерпретировалась иначе. Если раньше она была готова мириться с похождениями Евы, то сейчас… Сейчас Лило была твердо уверена, как Еве будет лучше.       — Идем. Мы уйдем вместе в любом случае, зависит лишь от того…       — О, замечательно! — Ева всплеснула руками. Спустя годы она все еще оставалась такой же. Неужели ей все это доставляет больше удовольствия, чем жизнь в достатке? Да, с ограничениями, но в достатке. — А если я не пойду, то что? Силой меня потащишь? Тогда ты ничем не…       — Не лучше, — Лило ее перебила, схватив чужое запястье. За ее спиной женщины начали суетиться. Ситуация накалялась. — Мне похуй, Ева, — и дернула вверх, поднимая ту на ноги, — Мне похуй, что ты сейчас обо мне думаешь. Мне похуй, что тебе эта лживая свобода — а это, — обвела руками пространство, — не свобода, дороже, чем жизнь на Немезиде. Мне похуй на окружающее мнение, на твою ненависть. На все это. Ты либо идешь со мной, либо я уношу тебя с собой. Точка, — ладонь за запястье сжалась сильнее, Лило вцепилась свободной рукой в плечо Евы, — Не вынуждай. Человечество вымирает, ты — нет. Это значит, что ты будешь склоняться по поверхности этой сгнившей планеты до самого ее киберформирования. А я не готова с этим мириться. И не потому, что я хочу помочь, или мне тебя жаль. Нет. Мне тебя не жаль. Ты всего этого добилась своими поступками, — тело дернули выше. Ева чувствовала, как болит ее челюсть от сильно стиснутых зубов, — Я хочу тебя. Вот и все. И теперь у меня совершенно нет препятствий для реализации своих желаний.       — Ты больная!..       — Ты — больная, Ева, — Лило двинулась к выходу, плотнее прижимая теплое тело к своему, — но это лечится. Все это лечится. Я тебя вылечу. Люди отвратительные, противные существа. И ты — одно из самых явных показателей всего омерзительного, что есть в людях, но это — поправимо.       — Иди ты нахуй! Лило, просто… Оставь меня здесь, блядь! — Ева пыталась сдвинуть чужие руки, но протезы не поддавались. Попыталась вцепиться в ее лицо, но Лило вовремя перехватила ладони. — Я тебя ненавижу.       — Мне похуй, Ева.       — Ты! Да хуй с тобой, решила пойти по пятам своих десептиконских собак?! Решила стать жалкой пародией Прайма?!       — Да, — Лило чуть ли не вышибла дверь, твердым шагом направляясь вдоль коридора. Прочь с этого противного места. Прочь от грязных людей. Кажется, этот запах въелся ей в носоглотку, а Ева вся им пропахла. Ничего, это поправимо. Все можно исправить. — Что дальше?       Лепет Евы Лило никак не удивлял. Ни капли. Она снова истерит, подключает все манипуляции, на которые только может пойти. Ева всегда была такой. Она олицетворение пороков человечества.       — Ебанутая!       Лило выбила ногой дверь, спешно вышла на улицу, холодный воздух обдал лицо. Ева даже не съежилась из-за контраста температур, но по коже бежали мурашки от резкого холода. Лило переместила юркое тело в своих руках, взялась удобнее, прижимая чужую спину к груди. Механические ладони покрыли чужие, теплые и мягкие. Лило уже забыла, что когда-то у нее были такие же. Сейчас она регистрировала и чужой ритм сердца, внимала биению вены в ее шее и фиксировала легкую дрожь.       — Все наладиться, — несмотря на жуткую вонь, исходящую от Евы, Лило все же прижалась носом к чужим сальным волосам. Отчасти было противно. Все еще, но скоро она вернется домой и смоет с себя всю грязь, что осела на нее в этом месте. Ева дернула ногами, пыталась ударить оппонента по протезам, но и там не преуспела — пятки больно ударились о металл, а спустя секунду ноги связали два юрких кабеля, что выглянули с ладоней. Лило продолжала звучать собранно, от нее веяло снисходительным обожанием. — Я так скучала по тебе… Я так долго искала тебя, Ева, — кабели стягивались, пальцы плотнее прижимались к коже. Ева издала не то рык, не то шипение, словно ее натурно душили чужие руки, — Ты права, ты меня ненавидишь, но я слишком хорошо знаю тебя и твое тело. Я знаю, как привязать тебя к себе, как заставить тебя вновь полюбить меня.       Лило коснулась губами чужого плеча, потерлась щекой о тонкую кожу шеи.       — … И я знаю, как сильно нужно давить тебе на шею и прогибать спину, чтобы заткнуть эти глупые мысли в твоей пустой голове.

***

      — Прогнись.       Ева смотрит вниз, пилит взглядом фиолетовую платформу — как она ненавидит фиолетовый! — и думает о том, что прогнуться всё же придётся. Этого требует тело, требует желание, горящее между ног.       Этого давно не было. Когда тебя насилуют на протяжении многих лет самого настоящего Апокалипсиса, то уж точно не справляются о твоём удовольствии. Ева будто была второстепенным героем боди-хоррора в декорациях вечной пустоши.       Но теперь всё изменилось. Ева вновь — спустя только времени — была чистой. Запах собственного пота и мочи всё ещё мерещился время от времени, но это было мороком. Его не было, хотя Ева бы предпочла и дальше чесаться от вшей, потому что тогда было бы проще помнить о ненависти.       Хотя, нет, не так. Ева её никогда не забывала. Ненависть слилась с её сущностью, стала неотъемлемой частью. Ева ненавидела Оптимуса Прайма — обоих, — ненавидела Десептиконов — во всех Вселенных, — ненавидела Автоботов…       И Лило. Лило тоже ненавидела.       Потому что Ева с Лило были слишком разными. Слишком противоположными. Их взгляды всегда противостояли друг другу. Никто из них никогда не понимал по-настоящему друг друга. И всё это, конечно, вылилось в ненависть.       Ева давно успела привыкнуть к тому, что во время секса хочет убить своего партнёра. И Оптимуса, и тёмного Прайма, и ту сотню-другую мужланов, что пользовали Еву в борделе.       Лило не стала особым исключением.       — Попробуй ещё. У Прайма получалось приказывать куда убедительнее, — Ева скалится в пустоту. В последнее время она всегда сравнивает Лило и Оптимуса. Потому что жизнь полна иронии: кто бы мог подумать, что столь разные существа захотят одно — Еву? И методы будут похожи… — Угрожай мне. И воплоти угрозы в жизнь. Давай.       Путь к свободе всегда был долог и тернист. Впереди Еву ждал лишь Ад, впрочем, как и позади. И Ева готова была вновь усугубить ситуацию до критической отметки, если это делало её хоть на шаг ближе к заветной цели.       … но Лило лишь понимающе цокнула. Прошлась металлическими пальцами по чужой спине, штекер сжался на шее чуть сильнее, призывая Еву к покорному молчанию.       — Ненавидь меня, сколько захочешь, Ева. Это твой выбор. И если он приведёт тебя к новым проблемам, то ненавидь меня ещё больше. Однажды ты найдёшь закономерность.       — Это Мегатрон научил тебя так язвить? — вопрос оборвался собственным хрипом. — Или весь десептофлот разом?       — Ты знаешь ответ, — Лило прижалась грудью к спине Евы, почти легла на неё. Зашептала в самое ухо, — я покажу тебе настоящую свободу, Ева. Ты будешь благодарной.

Драббл 162

      … Помимо всего безумия, что происходило в этом отсеке, бывали дни относительно спокойные и в то же время странные.       Сейчас был один из таких дней. Ева снова сидела и делилась идеей нового суицида, а взгляд Лило полностью был сконцентрирован на двух лидерах. Нет, правда, сначала она слушала Еву, а затем, когда Мегатрон начал проявлять знаки внимания Прайму… Лило словно обворожило.       Как же они хорошо смотрелись вместе. Датапад в ладони лидера десептиконов был отодвинут в сторону, сейчас его манипуляторы были заняты изучением воздушных створок Оптимуса. Прайм, в свою очередь, вечно царапал когтями чужую паховую, скалился, усмехался.       У Лило горело лицо от того, насколько чертовски хорошо выглядели они, когда пытались доказать своё лидерство через те же поцелуи. Царапали клыками дермы, прикусывали глоссу… Вот, Мегатрон уже взял Прайма за его антенну, втирал в её основание сегмент пальца и щекотал датчики электричеством. Оптимус данную ласку расценил положительно — подался ближе к корпусу, хотел снять чужой шлем, но Мегатрон этому воспротивился.       Серво Прайма прижималось плотнее к паховой броне его Бондмейта. Именно так — ему каждый раз доставляли мысли о том, что Мегатрон всё же стал его. Мегатрон цокнул на его нетерпеливость, задрал чужой шлем выше, впился дентами в топливные каналы.       Перед глазами снова мелькнули блестящие глоссы. В ушах стоял гул их вентиляций. Лило сглотнула.       — Йоу! — Ева энергично помахала рукой перед лицом подруги, — Немезида вызывает Лило, приём! Нет, конечно, это зрелище меня тоже завело, но… Ты меня слушала вообще?       — А?       — Ясно, извращенка, — разочарованно махнула ладонью, — Столько своих мыслей тебе рассказала, а ты… Вот, что ты думаешь о поездке на какую-нибудь экзотичную планету, где жители — разумные коты?       Но со стороны подруги ответа не прозвучало. Ева обернулась к ней, а Лило снова уставилась на двух мехов.       — Лило, твою мать!