Отблески

Драббл 192

      Сидеть, привязанной к платформе, Еве не нравилось. И плевать, что она была не привязана, а лишь опутана техническими проводами. И всё равно, что платформа-то была медицинской. И на всё насрать — Ева хотела скрыться в их с Праймом кварте и не видеть этот глупый обеспокоенный взгляд.       Но её никто, конечно, не спрашивал.       — … как я и предполагал, — Рэтчет подавил шумную вентиляцию, — неконтролируемое включение боевых протоколов при виде тебя, Оптимус.       Всё началось почти сразу после киберформирования. Ева была нервной, а её ЭМ-поле — убийственным. Каждый клик новой жизни Ева проводила в ужасном состоянии: она едва ли жила. Так, существовала.       К своей беде.       А потом Ева вышла из подобия сна и ровно в тот момент, когда пыталась вскрыть на живую честплейт Оптимуса. А потом, забывшись, в ужасной ярости попыталась разорвать его голыми манипуляторами.       Это было… Странно. Убить Оптимуса Ева была рада, а вот не контролировать себя в этот момент — нет.       Сперва Оптимус журил Еву, мол, её попытки убийства Бондмейта глупы и она может пораниться, но потом и Оптимус понял, что что-то здесь нечисто.       — Какое нужно лечение? — Оптимус сжал ладонь Евы в знак поддержки, но та лишь зашипела: внутри нейроцепей вновь произошёл короткий сбой.       — Мнемохирургия. Психиатрия. И полное отсутствие контакта с тобой, Оптимус. Ты главный триггер приступов. Твоя внешность, голос, ЭМ-поле. Твоё постоянное присутствие лишь ухудшит состояние Евы, — Рэтчет сложил манипуляторы на честплейте, — и нет, слияние не поможет.       Прайм выглядел задумчивым.       — А тебе ведь говорили, что киберформировать меня — идея шлак, — Ева с ненавистью осмотрела своё металлическое тело, — Господи, дай мне сил!..       — Хорошо, — Оптимус кивнул, — если Еве станет лучше… Сколько должен длиться карантин?       — Ворн сто. В лучшем случае.       Ева с преувеличенным интересом рассматривала стену. Ну надо же, гостевой брак станет реальностью.       — Мы вылечим тебя, моя Искра.       — Тебе, наверное, часто это говорили, — Ева усмехнулась, — как скажешь, Оптимус.

Драббл 193

      Ева не просто ударилась головой об стену: она буквально влетела в неё. Голова тут же отозвалась звоном и болью; в глазах помутнело, но Ева чувствовала, что этого было недостаточно.       Ева сама до конца не осознавала, чего хотела больше: просто вырубить себя, как свинья из смешного видео, или окончательно добить. Солоновато-металлическая кровь заструилась по лицу. Неприятно липкая и горячая. Просто неприятная.       Дрожащая рука постаралась вытереть запачканные глаза, но вышло неважно.       Второй заход вышел менее агрессивным, но всё ещё ужасно болезненным. К боли Ева привыкла: физической, моральной. Лишь жалела, что от неё помереть нельзя.       Во рту затрещало. Ева поморщилась, а после сплюнула на серый пол осколки зубов. Кровь чернела внизу, натекая в приличную лужицу. Как же Еве было хорошо. Вопреки всему, сейчас было хорошо.       Третий удар выдался лишь с второй попытки: во время первой Еву занесло, и та несколько минут силилась встать. Когда встала, то, приноровившись, влетела в стену так, чтобы к чёрту сломать себе шею.       И получилось. Шея захрустела, а через миг голова безвольно повисла. Тело с тихим стуком упало.

***

      — Ева, с каждым разом твои… Попытки уйти становятся ужаснее, — Оптимус склонился над Евой. Та, полностью здоровая и живая, лежала на платформе, — моя Искра…       — Я не пыталась себя убить, — Ева с усилием провела по лицу. Голова побаливала, — просто стресс снимала. Понимаешь? Я так расслабляюсь.       — Но едва ли ты в этот момент не питаешь надежды окончательно уйти.       — Не без этого.

Драббл 194

      Ева вслушивалась в канонаду взрывов над головой. Бомбоубежище чуть потряхивало, на голову сыпались мелкие камни с потолка. Трещины угрожающе темнели мелкими прорезями над головой.       Было… Некомфортно. Осознание того, что Еву от безудержного огня войны отделяет лишь земля да бетон, было неприятно.       Не будь Ева ещё и бессмертной, то даже страшно стало бы, но, увы. Хотя, умирать погребённой заживо не хотелось. Слишком долго.       Тот, кто отдал приказ о ковровых бомбардировках, явно отрывался на Джаспере. Несчастный город банально стирался с лица планеты, превращая его в безлюдную пустыню. В этом не было военной необходимости: близ города военных баз не было… Кроме одной.       В этой всей истории было что-то странное: неужели Мегатрон так взбесился, что решил начать тотальный геноцид? Да не должен…       Да, было в этой истории что-то нескладное. Что-то нелогичное.       Наверху бахнуло так, что заложило уши: Ева поморщилась. Вероятно, всё же стоило принять предложение Оптимуса и отправиться с ним на Кибертрон. Хотя бы ради того, чтобы не умирать в нескончаемом пламени бойни.       Ожидание затишья растянулось на долгие десятки минут, ставшие по внутренним ощущениям часами. Когда беспокойная тишина всё же опустилась на землю, Ева рискнула вылезти.       И тут же пожалела: от окружения исходил невероятный жар; воздух пропитался гарью, пылью и запахом смерти. А ещё подожженного энергона.       Ева кинула взгляд на небо. За чёрными облаками пожарищ виднелся силуэт корабля. Кибертронского, конечно.       Хмыкнув, Ева полезла обратно в бункер. Кажется, ожидался второй раунд.

***

      — Я не думаю, что Землю бомбят десептиконы, — Ева сказала, как есть, — я даже больше скажу: планету бомбят Автоботы.       Агент Фоулер откинулся на спинку стула. Тот не выглядел ни шокированным, ни сомневающимся в психическом состоянии Евы. Наоборот, был крайне серьёзен.       — Подобные заявление должны на что-то опираться. Просто сказать, что наши союзники совершают военное преступление в нашем же отношении, недостаточно.       — Допустим, — Ева подалась чуть вперёд, — во-первых, всё выглядит очень странно. Во-вторых, у Десептиконов нет военного резона заниматься такой глупостью. В третьих, у Автоботов уже были инциденты с уничтожениями мирных городов. В четвёртых, однажды Оптимус угрожал мне, что если я… Не буду согласна на его условия, то пострадают другие. А, да. В пятых, — Ева достала телефон, — сразу после бомбардировки на небе показался корабль с автоботской инсигнией. Фото в галерее.       Фоулер молчал. Он долгие минуты изучал фотографии, а после заключил:       — Если ты права, то у нас очень большие проблемы. Ты должна поговорить с Праймом.       — Я не стану продавать свою задницу за сохранность чужих жизней, — Ева хмыкнула, — если так хочется, объявите войну кибертронцам. Всем. Пусть сила оружия решит, кому жить, а кому нет.       — Тебе-то об этом говорить легче всего, — агент зазвучал до неприличия спокойно, — я свяжусь с Праймом. Делай, что хочешь, но заставь его прекратить эту любовную истерию.

***

      — Зачем ты отдал приказ о бомбардировках? — Ева откинулась назад. Платформа в личном отсеке Оптимуса на Арке ничем не отличалась от той, что была на Омеге-1. — Я знаю, что это сделал ты. Агент Фоулер знает. И ты знаешь, что мы знаем. К чему этот цирк?       Оптимус молчал, но отнюдь не пристыжено. Тот слушал Еву, параллельно занимаясь анализом данных в датападе. Со стороны казалось, что это вовсе не диалог об сотнях тысяч убитых.       — … нет, я помню наш с тобой разговор на эту тему. Честно говоря, не думала, что у тебя хватит духу убивать невинных. А как же право на жизнь и свободу?       — Я понимаю твои подозрения, моя Искра. Но правда состоит в том, что я никогда не отдавал приказов о бомбардировки Земли. Особенно Джаспера, зная тот факт, что ты там находишься, — Прайм на клик поднял взгляд, очерчивая любимое лицо пристальным взглядом, — мне жаль, что Земля пострадала. Это огромная утрата…       — Ладно. Если не ты, то кто? Кто ещё мог отдать приказ?       — Это был Проул.       Ева скептически хмыкнула. Разговор приобретал всё более странный поворот.       — Хорошо. Один из твоих приближённых отдал приказ о военном преступлении… Опять. И ты не знал? Нет, даже не так. Ты знал, но всё равно дал своё молчаливое согласие?       — Я не знал. Но теперь, когда мне это стало известно, будет суд. После окончания войны.       Ева чертыхнулась.       — Как избирательно у тебя работает справедливость и закон.       — Я не могу отдать под трибунал Проула сейчас. Это невозможно, — Оптимус едва улыбнулся Еве, — сейчас куда справедливее будет награда. В конце концов стратегия Проула оказалась выигрышной: ты находишься рядом со мной, моя Искра.

Драббл 195

      Ева всегда была недостаточно хороша. Слишком своевольна. Слишком ненавидима. Она была такой… С того самого момента, как осознала себя. По мнению своей родни, такой она была всегда.       Семью Евы нельзя было назвать семьёй. Не было в том доме ничего от этого светлого слова. Зато была постоянная ругань, насмешки, издевательство и рукоприкладство. Стандартная картина для того времени.       О, да. Ева помнила боль от удара бляшки по спине. Ремень был не так страшен, а эта чёртово металлическое орудие пыток… Однажды оно прилетело Еве в голову. По голове было больнее, чем по спине. Потом часто шутили, что вина поведению Евы — тот самый удар…       Ева не кричала. Боль можно и нужно было терпеть молча, потому что любая попытка уйти от наказания, заканчивалась лишь большим Адом.       Но большего Ада, чем несвобода, представить было трудно.

***

      — … некоторым людям становится лишь страшнее, когда их бьют. Они начинают подчиняться. Я была другой. Во мне не рос страх, во мне росла ненависть. Я… Я их до сих пор ненавижу. Отчасти. Они не просто сломали мне жизнь — они стали прямой причиной, почему я тут. Если бы я в тот чёртов вечер не задержалась… Но я не хотела идти домой. Потому что у меня не было дома, — Ева хотела закурить, но сигарет не было, — и сейчас нет.       — Мне жаль, моя Искра…       — Давай только без этих соплей. Мне не жаль, что у меня такая судьба. Я зла, — Ева сцепила зубы. Предательские слёзы встали в глазах, и Ева поспешно их смахнула, — отвечая на твой вопрос: знакомство с родителями невозможно, потому что у меня их никогда не было. Был лишь биологический материал и инкубатор. А всё остальное я сама для себя сделала.

Драббл 196

      То, что Еву готовили к чему-то, было фактом. Омыли, нарисовали на теле странные кибертронские символы. Кибертрон был рассадником самых странных традиций и ритуалов, но не удивиться не вышло: всё казалось слишком серьёзным.       Еву душило беспокойство. Оптимус никогда ничего не делал просто так. Но для чего же ему нужно было это маленькое представление? Ева давно была заточена в его отсеке на Кибертроне, без возможности побега. Значит, время киберформирования настало?..       Огромные залы дворца Праймов поражали воображение. Даже среднестатистический кибертронец мог затеряться в его коридорах, не говоря уже про человека. Но Ева на эту красоту никогда внимание не обращала, хотя Оптимус уверял, что она — полноправная хозяйка этого места.       Нет, Ева на этой планете ничем не владела, даже собственной свободой и плевать, что там в любовном бреду рассказывал Оптимус.       — Что за представление ты устроил? — Ева остановилась аккурат напротив Прайма. Даже будучи в массово-смещённой форме, он будто был выше самых высоких статуй в этом месте. — Удивлена, что не нахожусь сейчас в медицинском отсеке.       — Ты как всегда добра ко мне, моя Искра, — Оптимус едва улыбнулся Еве, — твои переживания более не имеют под собой оснований. Киберформирования не будет.       Ева удивлённо приподняла брови.       — Не верю.       — Я больше не вижу смысла принуждать тебя к тому, чего ты не желаешь. Я был к тебе несправедлив. Теперь я дам тебе то, чего ты желаешь больше всего.       — Прикончишь меня? — Ева ухмыльнулась.       — Да. Сейчас мне нужно тебя убить, — манипулятор Оптимуса трансформировался в клинок.       Всё последующее произошло слишком быстро. Сперва холод металла обрушился на грудь, пробил тонкую кожу, мясо, грудину. Холод тут же сменился горячим кровавым потоком. Ева нахмурилась: боль пульсировала, но удивление перекрывало её.       Вопрос застрял в горле: кровь полилась изо рта, и Ева инстинктивно схватилась за лезвие. Через миг оно с чавкающим звуком легко вышло из плоти и прошлось по её шее. То, как голова Евы покатилась по полу, было уже вне её восприятия.

***

      Возрождение после смерти всегда было подобно тому, будто Ева проснулась от кошмара: сердце бьётся, пот течёт со лба, мозг пытается осознать, что он жив. Со временем Ева к этому привыкла, научилась успакаиваться: да, тело новое, но всё же живое, её.       В этот раз было по-другому. Тела Ева не чувствовала, а собственное сознание будто принадлежало не только ей. Было странно. Не живо. Может, Светлая Тьма изменилась?..       — Моя Искра, — голос Оптимуса зазвучал всюду и ниоткуда, — ты в безопасности.       Еву обуяло чувство защищённости и спокойствия, но… Они не принадлежали ей. Это были чужие чувства.       — Где мы?       — Наши Искры слились. Это Связь. Наша Связь.       — Ты всё же меня киберформировал…       — Я дал тебе Искру, и ты стала моей Искрой… Во всех смыслах.       Ева задрожала и вместе с тем дрогнуло пространство вокруг. Судорожная попытка избавиться от чужого влияния не помогла: Ева с ужасающей ясность осознала, что так теперь будет всегда. Потому что Ева отныне часть Оптимуса, а тот — часть неё.       — Мне нужно тело. Я не собираюсь всю жизнь жить… Быть… Здесь. Твоей второй личность в больной башке.       Оптимус ничего не ответил, хотя Ева чувствовала: он думает над её словами.       — Возможно, позже.       — Когда?       — Через миллионы лет, когда ты перестанешь испытывать отторжение. Теперь ты не сможешь спрятаться за маской лжи, Ева. Никогда больше.

Драббл 197

      — … и, эм… знаешь ли, эти ребята иногда… ведут себя странно. Имею ввиду, что порой их перемыкает, и они думают, что человек — это голый эндоскелет, который надо засунуть… впрочем, не бери в голову. Они ребята мирные, ты в этом убедилась, ага?..       Ева хмыкнула. Ну и шарашкина контора! Полная материальная ответственность при том странном факте, что жуткие аниматроники могут в любой момент натянуть тебя… Точнее, втянуть тебя в очень неприятную историю.       Страха не было. В этой пиццерии Ева отработала уже месяц и из жутких странностей наблюдала лишь хаотичные передвижения машин. Изредка они приходили к ней в офис, стояли, смотрели… уходили. Это было даже весело.       Зачем вообще этой пицерии нужен был охранник? Аниматроники вполне с этим справлялись! Машины были стилизованы под инопланетных роботов, но были такими жуткими, что Ева сомневалась, окупаются ли их представления перед детишками…       — Блять! — Ева вскрикнула. Горячий кофе пролился прямиком на бёдра, но боль тут же отступила под праведным гневом: — Ёбаная махина, сколько раз говорила: не подкрадывайся!       Солист одной из групп — Оптимус Прайм, самый большой из аниматроников — стоял в проходе. Голубая оптика мерцала в полутьме.       — … слушай, я понимаю, что ты следуешь своей программе, но послушай мой совет: перепрограммируйся нахуй отсюда, — Ева затирала пятна на фирменных штанах, — и опять будет выговор… на работе не пей, на работе не соблазняй клиентов, не пачкай униформу…       Металлические ладони опустились на плечи Евы. Та затихла, даже не вздрогнула. В голове тут же проскочил недавний монолог парня из телефона, чьё имя Ева не потрудилась запомнить: эндоскелет, люди, их скрещивание…       — Ты что, сдурел? Перегрелся?       Оптимус наклонился ниже, и Ева была готова поклясться: аниматроник улыбнулся. Или это плохое освещение играло дурную шутку?..       … но ничего дурного далее не случилось. Аниматроник аккуратно забрал испачканную салфетку из рук Евы и из своего подпространства достал чистую. Принялся оттирать штаны Евы от кофе.       — А, ну, да. Точно. Вы же запрограммированы на уборку, — Ева расслабилась, — здесь есть прачечная… салфетка кофе не ототрёт.       Оптимус будто понял Еву: отступил назад. Синяя оптику засветилась ярче.       — Иди. Шуруй отсюда на сцену.       Аниматроник молча шагнул во тьму коридора.

Драббл 198

      — Порой я думаю, что уже ничего в этом мире не имеет смысла, — Ева ведёт ладонью по искарёженному металлу. Тот противно холоден и даже тепло человеческого тела не в силах его согреть, — но страх никогда не уходит. Я каждый день стараюсь себя убедить, что раз ничего не имеет смысла, то и бояться нечего. Не выходит, — Ева говорит вслух сама с собой. Давняя причуда: раньше Ева так говорила с Девочкой. Сейчас же…       Оптимус как никогда напоминает дезактив. Даже во время отравления кибонной чумой Прайм выглядел живым. Сейчас же… Ева никогда не задумывалась над тем, как смерть выглядит со стороны. Чужая смерть — тем более.       После залпа Немезиды по Омеге-1 факт выживания Оптимуса был удивителен. Ева шутила: Прайм, мол, тоже бессмертен, раз пережил такое. Но шутка была не смешной, потому что Ева знала: если Смоукскрин не принесёт молот Солус, то всё зря. Все страдания и страхи — всё.       — Ева…       Чужой голос заставляет Еву встрепенуться. Синяя оптика судорожно мигает, и Еве трудно представить, каких усилий Оптимусу стоит смотреть на неё и говорить с ней.       — Я здесь, — Ева слегла постукивает по броне, стараясь не соприкасаться с открытыми участками. Едва ли Оптимусу можно сделать больнее, чем есть, и всё же… — Смоускрин скоро должен прийти.       — Почему… Ты здесь?       Едва ли вопрос удивляет Еву. Почему на базе остался Смоукскрин понятно даже дураку, а вот она…       — Сдохнуть хотела. Но орудие на Немезиде дерьмовое, — Ева тихо смеётся. — Не забивай процессор. Не сейчас, — признаться вслух о том, что Ева просто не хотела оставлять Оптимуса один на один с его смертью, так и не получается. Это было странно. То ли искреннее беспокойство, то ли ненормальное желание своими глазами увидеть то, как подыхает последний из Праймов. Ева не знала, какой версии придерживается. Не понимала, что чувствует и о чём думает.       — Пообещай, — голос Прайма заволокла статика. Что-то внутри могучего корпуса затрещало, — что не забудешь меня.       Ева едва сдерживала смех: забыть Оптимуса едва ли получится. Даже смерть не помогла.       — Только не говори, что ты прощаешься, Оптимус. Ты правда хочешь передать Матрицу Смоукскрикну?.. Полезнее её будет просто разломать, — улыбка Евы дрогнула. Прайм никак на слова Евы больше не реагировал; оптика потухла окончательно. — Оптимус?       Ответа не было. Ева нахмурилась.       — Ты что, помер?       Тишина.       Ева поднялась на ноги, сделала пару шагов в сторону. Осмотрела корпус Оптимуса, что стремительно терял краски.       — Помер. Реально помер.

Драббл 199

      То, что у Евы были большие проблемы с алкоголем, знали многие. Ева никогда не чуралась этого: на базе открывала по баночке пива, дома у семьи Дарби — чего покрепче.       В этом Еве не виделось ничего страшного. Пила она не слишком часто: ну дня три в неделю. Возможно, четыре. Пять, если считать одну бутылку сидра в понедельник.       Ева не переживала за свою печень. Даже если она умрёт от цирроза, то неизбежно воскреснет, а, значит, бояться было нечего.       Но ситуация стремительно менялась. Три дня в алкогольном опьянении медленно превращались в четыре, четыре — в пять… а пять перетекал в шесть и семь. В какой-то момент Ева обнаружила, что не в силах вспомнить, когда в последний раз была трезвой. Да и была ли эта трезвость вообще?..       Еве нравился сильный алкоголь. Нравилась лёгкость и забытье. Удивительно, но только под воздействием градуса к смерти Ева совсем не стремилась. Да и ни к чему не стремилась: часами сидела за столом, досушивала бутылку за бутылкой.       На следующий день, конечно, становилось плохо. Очень. Но у Евы всегда был запас, а поэтому головная боль беспокоила ровной до третьей рюмки беленькой.       Еве не нравилось, когда её сравнивали с алкоголиком (а Джун это делать любила). Какой же из Евы алкоголик? Алкоголики валялись у помоек и просили милостыню, а Ева не делала ни того, ни другого. Она просто спасалась. Вытаскивала себя из неприятной реальности, поближе к солнечной утопит. И плевать, что утопию создавала водка.       Оптимусу, конечно, вечный праздник Евы не нравился. Даже не смотря на тот факт, что Ева была почти благосклонной к нему в моменты опьянения. И это было действительно так: Ева сюсюкалась с Оптимусом, приговаривала, что за всё его прощает, и, как ни странно, любит. Слова о любви Ева произнесла тогда, когда Прайм поставил на стол перед ней непочатую бутылку. Вероятно, из-за этого он бутылку и поставил.       — А… Ты вообще-то меня не уважаешь, — Ева икнула. Водка легко пошла: рецепторы давно привыкли к горькой огненной воде, — ты почему своего Бондмейта не уважаешь?       — Рад слышать, что ты всё же мой Бондмейт, — мех аккуратно забрал рюмку из рук Евы, боясь, что та разобьется, — и это неправда. Я уважаю тебя.       — Ты не уважаешь, — Ева настаивала. Язык заплетался. — Вот Мегатрон меня уважает, а ты — нет!       — Какой из?       — А у нас что, их много? — Ева прошарила взглядом по столу, но рюмки не отыскала. Выпила из горла. — Меня все Мегатроны уважают. А ещё меня уважает… этот… как его… ну такой… — Ева махнула рукой, — ну его нахуй, короче.       Оптимус порой поражался тому, как быстро могла сменить тему Ева под воздействием человеческого сверхзаряженного. Порой это пугало.       — Ты о ком-то из десептиконов?       — Да не, о тебе. Пошёл ты нахуй. С уважением, — Ева с грустью посмотрела на бутылку. Она грозила закончиться, — непорядок. Вот, — из кармана Ева достала доллары, а после кинула их на стол, — сходи за добавкой, а?       — Тебе на сегодня достаточно, моя Искра, — Оптимус нахмурился, — Ева…       Но Ева уже Прайма не слушала. Её уже как несколько секунд сморил пьяный сон.

Драббл 200

      Оптимус внимательно смотрел за тем, как Ева раздевается. Как оголяется белая кожа, как мышцы натягиваются под ней… Оптимус готов позорно перезагрузится от одного лишь наблюдения.       Ева откинула футболку в сторону. Хмыкнула, услышав шумную работу механизмов внутри корпуса Оптимуса. Со временем стало очень просто определить возбужденное состояние меха.       — Поможешь расстегнуть лифчик? — и, не дожидаясь ответа, развернулась к меху спиной.       Прайм кивнул, хотя Ева этого уже не увидела. Едва коснулся чужих лопаток, провёл ниже… С тихим щелчком расстегнулась застёжка. Но Оптимус не отстранился, наоборот, прильнул ближе к спине Евы, оставил поцелуй на чужом плече.       — Телячьи нежности, да и только, — Ева закатила глаза, но шага в сторону не сделала. Вечерняя рутина в отсеке меха давно её не смущала, — я сегодня не настроена на секс.       — Хорошо, — мех потянул манипуляторы к чужим штанам, потянул за лямку вниз, — я просто ухаживаю за тобой, моя Искра.       — Ты мысленно трахаешь меня.       Вместе со штанами снялись и трусы. Ева переступила через одежду.       — Мы сегодня просто спим, Оптимус. Просто спим.       — Как пожелаешь, Ева.

Драббл 201

      — Происходит ровно то, о чём я тебя предупреждал. Искра Евы намного слабее твоей, и слияние сильнее её не сделало. Наоборот, ты питаешься её энергией и грозишь коллапсом.       Ева даже головы в сторону говорившего не повернула — настолько была чудовищно слаба. Вот же ёбаный Прайм…       — Что мне нужно сделать, Рэтчет?       — Перестать с ней переодически сливаться — это раз. Не проси её делать самоубийственные откаты — это два. Давай побольше энергона — не своего! — это три, — медик чуть притушил оптику, — я серьёзно, Оптимус. Ева может погибнуть, если это продолжится.       — Повод продолжить…       — А ты молчи!       Прайм выглядел пристыженным. И испуганным. Антенны на аудиосенсорах немного опустились.       — Прости, моя Искра. Я никогда не хотел, чтобы тебе было плохо.       Если бы у Евы были силы закатить оптику, то она бы это показательно сделала. Но вместо этого лишь едва качнула шлемом.       — А я предупреждала, что быть роботом — это отстой.       — Попрошу, — Рэтчет возмутился, — не роботы, а кибертронцы.       — А, да? Прости. Кибертронцем быть отстой.