Отблески

Драббл 202

      Кибертронцы называли это мнемохирургией. Игрой Теней, или как-то так… Ева назвала бы это Адом наяву.       Когда тебя на живую выворачивает наизнанку, когда ты чувствуешь, что в твоих мозгах кто-то копается с деловитым видом и удаляет грань за гранью твою личность — это страшно.       Ева помнила, что когда Оптимус пытался уговорить её добровольно лечь на платформу, сразу подметила что-то неладное. Прайм нервничал. Он в последнее время нервничал слишком много, хотя, очевидно, должен был радоваться киберформированию Евы. Но радоваться не получалось, потому что Ева ненавидела так много и сильно, что эта ненависть не уходила из её ЭМ-поля ни на минуту.       И тогда Оптимус пошёл на крайние меры.       Ева вырывалась. Даже умудрилась погнуть антенну Прайму, пока тот укладывал её на платформу, а Рэтчет фиксировал. Мнемохирург мрачной тенью стоял в стороне и помогать не спешил.       — Сукин сын! — вокодер надрывался, а вместе с ним и голос. — Что, думаешь, припишешь мне любовь и всё закончится? Воспоминания отнимешь?..       — Нет, моя Искра, — Прайм гладит Еву по шлему, успокаивает, — я не отниму у тебя воспоминаний. Я лишь…       — Мой Прайм, могу ли я приступить к операции? — мнемохирург сделал шаг вперёд. — Говорить с оперируемым не стоит. Чем свежее эмоции, тем тяжелее с ними работать в процессе.       Оптимус кивает, отступая.       Ева кричит, когда мнемохирургические иглы входят в её процессор. Это не больно. Это просто плохо — и никак иначе.       А потом Ева чувствует, что у неё начинают отбирать кое-что очень и очень важное. Как вода сквозь пальцы уходит свободолюбие. Более ничего: только оно.       … и об этом вскоре Ева забывает.

***

      Когда заканчивается операция и фиксаторы открываются, Ева почти вскакивает с платформы. Все системы работают штатно, и всё нормально, нормально, нормально — и только чего-то не хватает.       Что-то не так.       Ева всё ещё ненавидит Прайма, всё ещё помнит, что только что произошло, но…       — Что ты сделал? — Еве хочется вжаться в угол и замереть в нём навсегда. Мир вокруг пышет опасностью. Что-то не так, но Ева не знает, что.       Но Прайм не отвечает. Он тянется к Еве, чтобы заключить в объятья. И Ева хотела бы найти в себе силы на борьбу, но даже не вспоминает о том, что надо бороться.       Еве всё ещё страшно и плохо рядом с Оптимусом, но сделать с этим ничего нельзя.       Приходит смирение.

Драббл 203

      — За государственную измену, согласно статье…       Ева хмурится в серую стену. Приговор ей зачитывают не в зале суда, а близ какой-то полуразрушенной постройки. Всё вокруг пропахло затхлостью и печалью. Свежий воздух почти не помогает.       — … за шпионаж в пользу противника…       Ева зевает. Завязанные за спиной руки давно затекли. Неприятно. Как неприятен и тот факт, что ей пришили эту глупую статью! Ну какой из неё предатель?       — … за предательство человечества…       Ах, да. Вот какой. Оказывается, быть Бондмейтов Оптимуса Прайма — это не всегда выгодно. Иногда это очень и очень плохо. Не то чтобы Ева сомневалась.       — … приговаривается к высшей мере наказания — расстрелу.       Только теперь Ева будто очнулась ото сна. Слово «расстрел» прозвучало подобно спасению. Было бы грустно вечность сидеть в клетке, пока планета не будет уничтожена по приказу Прайма, что, вероятно, уже её искал.       Говорить, что её расстреливать бесполезно, Ева не спешит. А вдруг прокатит? Вдруг именно сейчас Ева погибнет?.. Пусть стреляют.       Когда на глаза повязывают плотную чёрную ткань, сердце не увеличивает свой ход. Ева давно перестала бояться смерти, а расстрельная команда для нее — это клоуны, что зазря тратят патроны.       Обидно только. Ева никогда Землю не предавала. Но, вероятно, кое-кто заставил людей поверить в то, что Ева действовала в пользу Автоботов… Ева обязательно обговорит это с Праймом. Позже. Сразу после того, как воскреснет и вылезет из рва, в который выкинут её продырявленное тело.       Начало стрельбы никто и ничто не озвучивает. Автоматная очередь летит как-то косо, но в цель попадает. Тело падает почти сразу, а вслед его падению вторит ещё пара пуль. В грудь, голову, руки и ноги. Чтоб наверняка.

***

      Из-под земли Ева выбиралась долго. Боялась, что успеет пару раз задохнуться и возродиться вновь перед тем, как увидит небо.       Повезло: Ева выбралась быстрее.       Тело ещё помнило, как всего пару часов назад было изрешечено пулями. Фантомная боль ползла по позвоночнику, заползала в голову.       Взгляд метнулся в темнеющее небо. Наступала ночь, и с каждой минутой она становилась лишь чернее.       Изредка чёрную ткань атмосферы пробивали яркие алые всполохи, более всего похожие на взрывы, и…       Бомбардировку прямиком из космоса.       Так или иначе, Оптимус узнал, что с Евой случилось.       Ева, чуть подумав, поспешила подняться с сырой земли. Этой планете оставалось совсем недолго.

Драббл 204

      Оптимус склонился ниже, внимательно всматриваясь в чужие внутренние механизмы. Многое ещё отсутствовало — работа была отнюдь не законченной — но мех испытывал почти что азарт. Это было интересно. Это было… Предвкушающе. Предвкушал Оптимус, впрочем, не столько результат своих трудов, сколько реакцию Евы.       Ей понравится. Ей обязательно понравится, даже если сама Ева не подаст вида. Его Искре всегда было так трудно быть благодарной — хотя бы для вида! — но разве мог мех долго злится на неё? Нет, не мог. Вообще не мог. Ни брийма, ни клика.       Сейчас как никогда Прайм жалел о том, что не был медиком. Медицинские апгрейды отсутствовали в корпусе Оптимуса и сейчас это стало проблемой: работать приходилось вручную, используя сторонние инструменты. Конечно, Прайм брал консультации у Рэтчета. Тот долго предлагал самостоятельно работать над проектом — или хотя бы вместе с Оптимусом — но всё решилось на том, что медик лишь курировал со стороны. Наблюдал, направлял, но не прикасался своими манипуляторами к…       Оптимус сам решил собрать корпус для Евы. Рэтчет был против: уверял, что лишь протоформа из Колодца всех Искр сможет выдержать настоящую Искру после киберформирования, но Прайм не мог согласиться. Ева заслуживала лучшего. Колодец мог дать Еве любой корпус — в том числе и тот, который вызовет в Еве неудержимую волну ярости.       Прайм больше не хотел испытывать на себе гнев Евы. Оттого и собирал сегмент за сегментом новый сикерский корпус. Идеальный. Прекрасный. В нём не будет оружия — зато будут крылья. Не будет кибертронской угловатости — зато будут формы, напоминающие человеческие.       Когда придёт время, Ева увидит этот корпус. Может, она не сможет оценить его сразу. Может, долгое время будет противиться ему. Может… Но это не важно. Оптимус терпелив. В запасе у него многие тысячи ворн — и у Евы тоже.       Скоро.       Очень скоро.

Драббл 250

      Ева блюёт в туалете.       В этом нет ничего удивительного: Ева часто блювала в туалете из-за алкогольного отравления; иное дело, что теперь это происходит отнюдь не из-за него.       Ева выблёвывает из себя остатки еды.       Еды было мало — очень мало — а теперь и ещё меньше. И дело не в том, что еда оказалась отравленной или невкусной; просто Ева есть не хочет.       Ева не хочет есть. Совсем. Вообще. Ни одной калории не должно попасть ей в организм — потому что Еве это не нужно. Но чёртово тело считает иначе. День не ешь, два не ешь… На третий голод начинает изводить до той силы, что Ева как животное набрасывается на этот ёбаный авокадо или хлебцы или что-то такое, что должно дать немного сил и мало калорий.       Но Ева знает, что оно всё равно даст, поэтому ровно через минуту после употребления еды Ева бежит блевать в ближайший туалет — прям как сейчас — и выходит чуть пошатываясь.       Немного менее злая и более сытая.       Если так можно сказать.       Еве похуй, как это называется: РПП, ДЦП, ДПС — всё одно. Ева знает, что всё равно не умрёт от голода; понимает, что никогда не была толстой и уж точно не потолстеет (и плевать, что после смерти она стала набирать вес от сытой жизни — какой ужас!), и вообще — худых любят.       Еву, правда, и худой не любили — толстой уж точно не прокатит.       — Моя Искра?..       Ева чуть прикрывает глаза. Оптимус, как всегда, ужасно невовремя. Он будто материализуется где-то за спиной в самый неудобный момент.       — Чё надо?       — Тебе было плохо?       — Ага. Отравилась бургером, что Джек из своей забегаловки принёс, — Ева пожимает плечами и делает вид, что Прайм не замечает, как с её плеча сползает футболка, что ещё пару недель назад была Еве впору. — Говорила я ему: не корми нас этой гадостью.       — Почему твой вес стал критичным? — и всё же, от Оптимуса не скрыть ничего. Особенно того, что кости Евы торчат, как острые пики, обтянутые кожей. — Для твоего роста…       Ева и слушать не желает: машет рукой.       — Не понимаю, о чём ты. Я просто сушусь… Спорт у меня, короче, — Ева едва шатается, пока говорит. Слабость даёт о себе знать: один чёрт, если умрёт, то неприятные последствия пропадут. И всё по-новой… — И вообще, ты не врач.       — Меня предупреждала Джун.       — Джун медсестра, а не врач, — разговор Еве быстро надоедает. — Короче, не приставай ко мне с этими глупостями. Ты кибертронец и у вас из проблем с пищей — это только военный голод. У людей немного сложнее.       И уходит, пока Прайм не задаёт ещё один неудобный вопрос.

***

      Ева смотрит на Балкхэда как на врага народа. Балкхэд прячется от её взгляда, явно не до конца понимая, в чём проблема. Ева тоже не понимает, в какой момент её так сильно стали раздражать толстые.       На улице стало тяжело находиться: в Джаспере не так много людей с ожирением, но и они мозолят глаз. А Балкхэд… По правде говоря, здесь стоило схуднуть всем, кроме Арси и Прайма. Иное дело, что кибертронцы худеть не могли…       — Что-то не так? — Бадкхэд пытается улыбнуться, но фейсплейт его выдаёт странную гримасу.       — Тебе не тяжело быть в таком корпусе? — Ева облизывает сухие губы и чешет голову. Клок волос оказывается в ладони. — Типа… Сколько центнеров ты весишь?       Рэтчет поблизости возмущённо цокает.       — Чужой альтмод тебя, Ева, не касается.       — А причём тут это? Я вообще-то имею ввиду только лишний металл. Ты же на шарик похож, — Ева прищуривается, — как ты вообще дерёшься?..       — Это броня, — Балкхэд трёт честплейт, — почти у всех рекеров такая. Мы же, типа… На опасные задания ходим.       — Ага, — аргумент Еве кажется максимально глупым, но она обречённо кивает головой. — Ты только ещё один слой брони не накладывай, а то земля треснет. Я про планету.       Балкхэд кивает, хотя не совсем понимает, в чём причина претензии.       Ева молча трёт запястье. Теперь она может спокойно его обхватить с таким огромным запасом, что на миг даже не верится: Ева достигла своего почти идеального тела. Осталось сбросить каких-то два килограмма… Или все пять… И отметка на тридцати пяти килограммов будет конечной точкой.       Наверное.

Драббл 251

      Ева медленно приоткрыла глаза. Ночной пейзаж собственной комнаты, окутанный неверными сумерками, до конца не давал осознать, спит ли Ева, или уже бодрствует.       Едва ли Ева хотела вставать поздно ночью, но решил за неё это вовсе не позыв организма — и даже не ночной кошмар — а тихая трель телефона. У Евы не стояло на звонке никакого новомодного рингтона; зато стоял самый классический звонок. Тихий, ненавязчивый.       И всё же, он разбудил её. В три часа ночи.       Ева не знала, какому умнику захотелось позвонить ей. Даже если бы что-то случилось — а уже давно ничего не могло случиться — то Еву бы побеспокоили лично. А тут, на тебе, звонок.       Номер звонившего не определился. Звонков было несколько, все с перерывами в пару минут. Ева проснулась на четвёртом вызове.       Медленно смахивая уведомления, Ева пребывала в полудрёме. И обязательно уснула бы прямо с телефоном в руках, если бы в этот самый момент не раздался очередной пятый вызов.       — Ало?.. — Ева прочистила горло. — Я слушаю вас.       По ту сторону молчали. В трубке стояла тишина. Ева даже отодвинула телефон от уха, чтобы убедиться в том, что звонок идёт.       — Связь, что ли, плохая? — спросила Ева в пустоту. — Ало-о?       Когда уже Ева хотела было сбросить вызов, в динамике раздался писк. Неприятный, громкий, протяжённый.       — Сука! — и вызов был окончательно сброшен. — Ёбаные шутники, — телефон вновь тихо зазвенел, оповещая об очередном звонке, но Ева, быстро отменив вызов, выклюячила мобильник.       Сон в ту ночь ещё долго не приходил.       

***

      Оптимус повернул шлем в сторону, отодвигая манипулятор от аудиосенсора.       Как давно он не слышал голос своей Искры.       Сколько лет прошло с тех пор, как он оказался заточён в Теневом измерении? Как давно он бродит между этих древних земных скал, ни на клик не приближаясь к свободе?       Прайм уже не помнил. Процессор решал лишь одну задачу: найти путь к Еве, обратно к ней.       В конце концов, Оптимус должен был поговорить с Евой о том, почему не стоило открывать два пространственных портала близ него.

Драббл 252

      Ева с презрением смотрела на сверток. Плотно окутанный тканью, на её руках спал младенец. Руки уже давно устали держать его, но кинуть ребёнка на пол не позволяло… Нет, не совесть. Понимание, что на смену этому выродку придёт ещё один. И ещё. И ещё…       Хотя, какая, к черту, разница? Детей у Евы будет ещё много, так что на некоторых она сможет сорвать злобу.       Нет, это не была послеродовая депрессия. Просто ненавидеть существо, которое породил насильник в её чреве — это вроде как норма.       Да, хорошо, что Оптимус додумался использовать голоформу. Спарка Евы бы ненавидела ещё сильнее.       Ребёнок заворочался. Удивительно, но он не плакал. Вообще. Был не по возрасту развит, смотрел на Еву ярко-голубыми глазами… Трудно судить о внешности младенца, но он, вроде как, больше был похож на Оптимуса, чем на Еву.       В детстве мама Евы часто читала ей сказки, пела колыбельные. Ева помнила их, но голос всегда пропадал, когда Ева думала о том, что могла бы спеть своему ребёнку.       Будто это существо было вовсе не её…       Да, не её. Ребёнок был Оптимуса Прайма. И пусть Ева выносила младенца, родила Ева, кормила грудью — всё это было неважно. Она лишь инкубатор и нянька. Настоящий отец был лишь один.       — Моя Искра.       Ева вздрогнула. Она даже не услышала, как Оптимус подошёл к ней. Он не использовал голоформу.       Младенец улыбнулся. Потянул ручки в сторону меха, завертелся. Ткань уже не удерживала порыва ребёнка обнять своего родителя.       Ева молча передала свёрток Прайму, а после поспешно отступила в сторону. Стало душно.       — Всё хорошо? — Оптимус осмотрел Еву очень внимательно. Смотрел он на неё так только тогда, когда она воскресала после неудачного суицида.       — Всё отлично, — Ева зашарила взглядом по отсеку. — Я пойду прогуляюсь.       — Я сейчас отправляюсь в патруль. Возьми с собой…       — Нет!       Младенец издал звук, более всего похожий на усмешку. По крайней мере так показалось Еве.       — Я хочу прогуляться одна. Оставь ребёнка Рэтчету или Джун.       — У ребёнка есть имя.       — Да?.. — Ева сделала шаг в сторону выхода. И ещё. И ещё один. Думалось о том, что как бы имя младенца не оказалось на надгробном камне, что возвышался над маленькой могилкой. — Как скажешь.       И в который раз Ева просто сбежала из отсека Оптимуса. Едва не впечаталась в стену. В конечном итоге сползла вниз по ней, зажимая рот рукой.       Между ног всё ещё тянуло: роды никогда не были простой вещью, особенно если это роды от инопланетянина, использовавшего голоформу.       Только через пару минут Ева нашла в себе силы встать и направиться в сторону выхода с Омеги-1.

Драббл 253

      — Ты знаешь, что это за артефакт? — Рэтчет задумчиво смотрел на предмет, добытый на недавней автоботской вылезке. В последнее время автоботам мало везло, оттого любой — абсолютно любой! — артефакт казался невероятной удачей. Особенно если это был артефакт, применимый к войне.       — Догадываюсь, — Оптимус изучал артефакт, что в своё время хранился в одном из самых дальних уголков архивов. Тот, доступ к которому имели лишь кибертронцы, представляющие высшие эшелоны власти. — Догадываюсь, старый друг…

***

      Артефакт этот умел останавливать время. Так просто и кинематографично: стоило сдвинуть переключатель и мир вокруг застывал. Ненадолго, правда. Пара-тройка бриймов. Ни кликом больше.       Эти минуты стали для Оптимуса спасением. Отдушиной. Он ничего не делал, конечно, нет! Он лишь смотрел. Изучал Еву, изредка касался её… Он мог касаться и без остановки времени, но Ева всегда была против. Она уже давно не вырывалась, не сопротивлялась, не кричала о свободе. Но часто плакала.       Во время остановки времени Ева была тиха и мила, и Оптимус мог прикасаться, не боясь разбудить. Только это! Прайм не смел ласкать себя, хотя корпус будто плавился от внутренней температуры механизмов. Но, в конечном итоге, нечто похожее на совесть преобладало.       Оптимус рассказал Еве. Сам не мог точно сказать, почему. И получил ту реакцию, о которой знал заранее.       — Класс! Ты останавливал время, и… Ебал меня, да?

Драббл 254

      Оптимус не сразу догадался, что это была вовсе не Ева.       Конечно, то, что осталось вместо неё, выглядело точно также. Та же внешность, та же структура органической ДНК. Тот же голос и взгляд.       Отличный клон.       Оптимус догадался не сразу и не догадался бы никогда, если бы поведение клона столь разительно не отличалось от оригинала.       Клон стал слишком часто не уворачиваться от прикосновений Оптимуса, в то время как настоящая Ева терпеть их не могла. Клон улыбался Оптимусу. Клон… Вёл себя как влюблённый.       Отчасти Оптимусу было обидно. Неужели Ева — настоящая Ева — не понимала, как сильно он любит ее? Не понимала, что он знает её лучше, чем себя? Обмануть его подобным образом было просто невозможно…       Поэтому, когда клон был уничтожен, Оптимус стал ждать. Ждать, когда Ева пришлёт нового — или вернётся сама.       И дождался. Правда этот клон был действительно более реальный: кричал на Оптимуса, спрашивал, почему тот убил её.       Выстрел плазмы прервал неприятный голос.       Оптимус ждал настоящую Еву, а не подделку.

Драббл 255

      Воевать за Автоботов Ева стала по сущей случайности. Как и любой другой кибертронец, выступающий против классового неравенства, она была увлечена идеями Десептиконов. Но быть увлеченным чем-то — это не равно тому, чтобы отдать за это актив.       А потом настала пора мобилизации. Автоботам очень-очень нужны были сикеры, коих в их рядах было совсем уж мало. Военная мобилизация не спрашивала, хочешь ли ты воевать. Мобилизация не интересовалась ни твоими политическими взглядами, ни планами на актив. Плевать ей было на всё, кроме своей безумной кровавой жатвы.       Для войны всегда нужно много солдат. Так много, чтобы задавить противника дезактивами — и победить. Конечно. Всё ради победы — и даже чуть больше.       Выбора не было. Ева оказалась на территории автоботов, а потому и стала одиночным сикером. Без собственной триады, зато с отличными перспективами в разведку, а потом — во внутреннюю разведку… И подальше от фронта, да.       Тот бой — последний, как казалось Еве — был чертовски сложным. Гарь и пепел оседали на металле, попадали в стыки брони, делали хуже. Ева готовилась умереть в том бою и, наконец, обрести свободу от оков актива.       Потом получилось так, что бой она выиграла. Забрала из рук вражеской армады важную безделушку — древний артефакт. Выжила, получила повышение.       И награду.       Награждал её личной Оптимус Прайм, что в тот ворн воевал близ того фронта, на Кибертроне, а не где-то за сотню световых лет у дальних колоний.       — Для меня это честь, — Ева едва склонила голову, принимая на своё крыло высшую награду этой власти.       — Для меня тоже честь иметь в своей армии таких солдат.       Ева почтенно кивает, отступает. Под взглядом Прайма тяжело и некомфортно.       — Можешь быть свободна.       Ева исчезает также быстро, как и появляется.       Лишь задумчивый взгляд Прайма вторит ей вслед.

Драббл 256

      Еве снилось что-то очень горячее. Возможно, это был Ад: слишком уж болезненно-жарким был удушающий воздух. Красное марево застилало глаза, и Ева даже на миг обрадовалась: померла. Умерла всё же. Правда в Ад попала, но…       Но даже если так, то всё вышло неплохо. Куда лучше, чем казалось изначально.       Ева с трудом разлепила глаза. Сперва не поняла, где находится, а потом, конечно, вспомнила: где ей находится, если не в их с Праймом отсеке?       Между ног было мокро, горячо и тянуло. Зря Ева подумала, что во сне был Ад: Ад был наяву.       Чуть приподнявшись, Ева хмыкнула. Оптимус, как ни в чём не бывало, расположился у неё между ног. Глосса очерчивала замысловатые узоры по коже, пока штекер упирался в лоно.       — А я думала, что обоссалась во сне, — Ева закинула руки за голову, расслабляясь. Сердце всё ещё быстро билось в грудной клетке.       — Если бы ты опорожнилась, моя Искра, то я бы…       — Да, да. Не отрывайся от дела.       Оргазмы по утрам делали жизнь действительно чуть легче. По крайней мере в те моменты, когда Оптимус гнался за удовольствием Евы, а не своим.

Драббл 257

      Это казалось насмешкой. Высокотехнологичные роботы, покорившие половину известного космоса, оказались религиозными фанатиками. Ева не понимала это. Осознавала, что у этого есть определённые предпосылки, но… Не понимала.       Хотя, конечно, Ева тоже знала, что Бог есть. Не верила. Знала.       — Разделишь со мной вечернюю молитву? — Оптимус склонился над Евой, придерживая её за руку. — Пожалуйста.       Эта мысль была богохульной, но порой Оптимус жалел, что пришёл в этот мир кибертронцем. Возможно, будь он всегда человеком, Ева была бы более благосклонной к нему?       Нет. Конечно, нет. Его Искра всегда была бы против него, независимо от формы, которую принял он. Металл, плоть — для Евы это было одним, если оно олицетворяло Оптимуса Прайма.       Манипулятор следует дальше, опускается на талию. Оптимус с нескрываемым интересом очерчивает линии тонкой кожи, под которой крылись мышцы, мясо, кости… Сколько раз Прайм держал Еву за талию, пока она двигалась навстречу ему?.. Сотни? Тысячи? Мало. Всё равно чертовски мало. Оптимус вообще не хотел выпускать Еву из своих объятий.       Прайм склоняется ниже, прикасается в мимолётном поцелуе к груди Евы. И вновь Искру затапливает жалость. Почему же Праймус не дал кибертронцам этой удивительной мягкости? Почему создатель так жесток к своим детям?       Убирать шлем с груди Евы нет желания. Прайм готов уйти в крепкий оффлайн, но знает — знает! — времени мало, и совсем скоро чудесная мягкость пропадёт. Стоило поспешить, запомнить каждый изгиб.       — Так мы будем молиться? Или заниматься богохульством? — Ева спешит отстранится. Хмурится.       Оптимус поспешно кивает. Он заигрался, забылся. Чуть не сделал непоправимое — и где? Прямо в храме Праймуса!       — Конечно, — голос меха становится тих, — давай начнём.

Драббл 258

      Ева ненавидела свою жизнь. Пардон, актив.       Еву душило отсутствие растений на Кибертроне. Тут, конечно, была своя природа. В том и проблема: своя природа. Чужая. Совсем не похожая на земную. Не было никаких деревьев, цветов, зелени. Было буйство кристаллов, столь похожих на вырванные Искры из корпусов. Ева ненавидела это. Ненавидела.       Чего же ещё на Кибертроне не было?.. Нормальной музыки. Литературы. Привычного любому человеку искусства.       Музыка на Кибертроне представляла собой глупый набор из разных сигналов, тональностей и писков. В этом Ева не видела творчества: только чёткий расчёт. Кибертронцам нравилось. Еве нет.       Литература… Лучше бы не читала. Слишком много металла — даже в тексте — слишком много непонятных отсылок.       Вся культура Кибертрона была пронизана металлической крошкой и запахом железа.       И это Ева, пожалуй, ненавидела больше всего.       Можно было отстраниться от культуры, но сбежать от физиологии не выходила. Окружающий мир был таков, каков он был, и более никакой.       Это удручало.       И жаль было, что вылезти из собственной металлической шкуры обратно было просто невозможно.

Драббл 259

      — А ты правда тугодум, да? — Девочка смотрела на Еву со смесью сожаления и презрения. — Ладно, поясню для тупых: умереть раз и навсегда ты можешь. Иное дело, что это должна быть твоя смерть. Смекаешь?       — Ты ебанутая, — Ева машет рукой, будто отгоняет назойливую муху. Хочет бросить в Девочку шахматы, но сдерживает себя, — моя смерть — всегда моя. Или что, по твоему, каждый раз умираю не я? А кто? Оптимус, что ли?       — Не произноси это имя здесь!       Тишина оседает пеплом на плечи. Действительно, пеплом. С чёрного неба пустоты падает пепел. Или… Это прах?       — У каждого есть судьба. Кому-то суждено умереть под машиной во время аварии; другому — вздёрнуться… И твоя судьба, очевидно, ни та, ни другая. Просто твоя смерть изначально представлена чем-то другим. И не смотри на меня так: я не знаю, чем. Может, тебя должен кто-то убить. Или тебя заберет болезнь. Но суть в том, что настоящий своей смерти ещё никто не избегал. И ты не сможешь, — последнюю фразу Девочка произносит тоном столь радостным, что Ева тоже на миг радуется. А после хмурится.       — Я перепробовала всё. В бесконечной-то Вселенной.       — Не всё. Ведь есть один мир, где ты мертва. Тот самый мир. Правильный.       — Но мы-то тут, а не там, — парирует Ева и понимает: партия вновь зашла в тупик.       Пешки возвращаются на свои места.

Драббл 260

      Ева медленно качалась в такт спокойной музыке. Виниловый проигрыватель был больше частью общего антуража, чем действительно нужным элементом. С тем же успехом Ева могла бы взять колонку или плеер — это было не столь важно.       За стенами базы давно опустились сумерки, а ветер нёс песок по пустыне, но желания выйти из тёплого помещения Ева в себе не находила. Где-то в пределах главного отсека Омеги-1 работал Рэтчет; чуть дальше, в оружейной, шумно переговаривались Балкхэд и Мико; за пределами базы гоняли Арси и Джек; в личном отсеке о чём-то общались Бамблби с Рафом.       Ева этого, конечно, не видела, но точно знала, что оно так и есть. За годы, проведённые в этом обществе, она успела выучить привычки каждого. За годы Ева смогла найти что-то очень личное в таких тихих вечерах.       Не одиноких в своей сути, конечно. Оптимус сидел рядом, что-то внимательно вычитывая в датападе. Как мех уверил часами раннее, музыка его не отвлекала. Едва ли хоть что-то могло отвлечь Прайма, когда рядом с ним сидела Ева.       По-настоящему редки были моменты, когда Ева не хотела умереть. Желание смерти — это что-то вроде нормы, которая пребывала с Евой очень и очень часто. Но в такие моменты, как этот, пожалуй, такого желания не было. Может быть. Частично.       Спокойствие — вот что было антидотом к смерти. Безопасность. Не счастье или жизнелюбие. Жаль, что мало кто мог понять Еву в этом.       Жаль, что такие тихие вечера, были слишком редки, чтобы влюбиться в эту поганую жизнь.

Драббл 261

      — Я ухожу, Оптимус, — Ева прикусила внутреннюю сторону щеки до режущей боли. Сердце быстро-быстро билось в груди, как каждый раз, когда Ева поднимала сложный разговор с Оптимусом.       Мех склоняет шлем, и Ева чертовски хорошо знает этот взгляд Прайма: внимательный, оценивающий, тягучий. Оптимусу, кажется, почти наплевать на её слова.       — Ты едешь в дом семьи Дарби? Я могу…       — Я ухожу навсегда, — Еву бесит, что Оптимус любит делать вид, что слова Евы просто мусор. Бесит, что тот всегда играет в эту игру непонимания лучше, чем она. — Я переезжаю из Джаспера. И больше не хочу возвращаться на Омегу-1.       И только теперь Оптимус смотрит на Еву открыто и честно. Смотрит так, будто перед ним появился сам Мегатрон или даже Юникрон.       Ева знает, что Оптимус ненавидит её в этот момент. Точнее, ту часть, что отвечает в её мозгу за свободу.       Жаль, что Оптимус не понимает, что ненавидя это в Еве, он презирает всю её.       — Нет.       Ева моргает, а Оптимус возвращается к работе в своём личном датападе.       — Ты не можешь сказать «нет». Я уже купила билеты и сняла квартиру. Ты…       — Тогда ты просто не выйдешь из этого отсека, моя Искра. Я говорю «нет».       Ева качает головой. Зря она хотела быть с Оптимусом честной. Всё зря.       — Тогда тебе придётся смириться с моим внутренним уходом.       — Ты никогда и не была со мной, моя Искра. Я ничего не теряю от твоих манипуляций, — Оптимус поднимает взгляд, и Еву передёргивает. — Будь благоразумна.       — Да пошёл ты. От сумасшедшего слышу.

Драббл 262

      Ева не признавала одиночества. Само понятие ей казалось глупым и пустым. Как можно было быть одинокой на планете, полной миллиардов жизней? Как можно быть одному в мультивселенной, полной самых разных существ?..       И как, в конце концов, можно быть одиночкой, когда рядом с тобой трётся Оптимус Прайм?       — У меня никогда не было настоящих друзей. Так вышло, что люди вокруг меня не слишком любили… Меня.       Оптимус сочувствующие смотрит на человека перед собой и, пожалуй, впервые видит то, чего никогда не видел: внутреннюю печаль Евы. Не колючую злобу, не насмехательский сарказм. А что-то внутреннее, то, что Прайм мог бы понять лучше только после Слияния.       Или сейчас, когда Ева просто решила быть честной.       — Ты усложнил мне жизнь в этом мире, — Ева улыбается в пустоту. Одиночество жжёт грудь — или, может, не оно вовсе, — но стал своеобразной опорой. Приятно знать, что есть хоть один безумец, который тебя не кинет.       Оптимус подаётся вперёд и готовиться заверить Еву, что никогда её не покинет. Но замирает: обрушивается осознание, что Еве это не нужно. Потому что Прайм в первую очередь проблема, а не опора.       — Я рад, если приношу тебе радость и облегчение. Хоть иногда.       Ева кивает. Она тоже иногда бывает довольна этим.

Драббл 263

      Кабина альт-мода Оптимуса стала превращаться в личный дом Евы как-то незаметно. Началось всё с того, что Ева забыла куртку. Вспомнила о ней только тогда, когда во время одной из следующих поездок заметила её накинутой поверх кресла. Хотела забрать, но Оптимус, сильно упрашивая и не пытаясь объясниться более этого, попросил Еву не забирать куртку.       Так и вышло: куртка стала вечным атрибутом патрулей. Ева не задавалась вопросом, куда пропадает куртка после трансформации и пропадает ли вообще.       Следующей вещью стал шарф. Потом — термос. Далее — резинка для волос.       Кабина альт-мода активно захламлялась, хотя Оптимус уверял Еву, что никакая её вещь не мешает ему. Даже в робо-режиме. Даже если во время боя. Вообще никогда.       Ева на это лишь хмыкала: сомнений не было в том, что Оптимус активно удовлетворял себя, пока держал в манипуляторах её вещи. Иной вопрос, что у самой Евы было не так много денег, чтобы отдавать своё барахло кому-попало.       Но вышло так, что теперь Ева много времени проводила в кабине Оптимуса. Даже собственная комната в доме Джун выглядела менее уютно, чем это место.       В какой-то момент Оптимус попытался пообсуждать с Евой ремонт их будущих общий покоев в Иаконе, но Ева пригрозила, что заберёт все вещи обратно к себе.       Больше ту тему Прайм не поднимал.

Драббл 264

      За свою жизнь Ева оказывалась много с кем в постели. Так выходило как-то само. И ведь не сказать, что Ева их всех любила, нет.       Наверное, Оптимусу было легче смириться с тем, что Ева изменяет ему с другими кибертронцами. Или женщинами. Но чтобы с человеческими мужчинами… Это, вероятно, ранило его эго.       С Винсентом было легко и просто. Он не требовал обязательств, не угрожал вечным браком — зато всегда приходил с косячком травки, бутылочкой виски и сигаретами. Ну и пачкой презервативов, конечно.       Трахаться с ним Еве тоже было хорошо. Винс не имел странных наклонностей, зато умел в качественный секс. В его обществе Ева отдыхала не только телом, но и душой.       — А где твой ёбырь? — Винс обращался к Прайму никак иначе, чем так. — Не заметил, что ты ему рога наставляешь?       — А где Сиерра? — парировала Ева, делая долгую затяжку. — Не заметила, как ты за каждой юбкой бегаешь?       — Я с Сиеррой не встречаюсь.       — И я со своим ёбырем тоже.       Помолчали.       — Мой ёбырь в командировке, — Оптимус действительно был далеко — буквально на другой планете — продолжая войну с десептиконами на самых дальних рубежах.       Щёлкнула зажигалка. Винс закурил очередную сигарету.       — Почему твой богатенький парень тебя не кинет? Я видел его. Он, конечно, похож на того, кто любит помоложе, но помоложе — это не значит, что молодуха должна быть с зависимостью.       — Он фетишист, — Ева пожала плечами, — знаешь, я ему кучу раз говорила: брось меня, зачем я тебе такая?.. А он: не могу, люблю, женюсь.       — Звучит слащаво.       — Это страшно, а не слащаво, — Ева приподнялась, а после и вовсе привалилась голой грудью к спине Винсента. — Ты на мне жениться-то не надумал?       — Чур тебя! Даже под дулом пистолета не пойду под венец с тобой, — Винс замотал головой, будто отталкивая дурные мысли, — если залетишь, то решай эту проблему сама.       — Конечно, решу. Когда на алименты подам.       — Лучше продолжай наставлять рога своему кавалеру и дальше, — Винс потянулся за новой сигаретой, — и ребёнка, если что, на него свали.       — Не получится, — Ева навалилась на парня еще сильнее, а после и вовсе умудрилась губами украсть сигару, — он бесплодный.       — Да насрать.       Ева тихо хихикнула. Действительно, если Оптимусу показать человеческого ребёнка и сказать, что он от него, то едва ли тот в это поверит. Зато примет, конечно. Если правильно просить.       Ева знала: даже если она станет кибертронцем, даже если сольётся Искрами с Праймом, то всё равно будет ходить на лево. Она переебёт весь Кибертрон и его колонии: автоботы, десептиконы, нейтралы. Все пойдут в расход… Просто из-за того, что Оптимусу будет больно. Может, он станет убивать всех вокруг — плевать. Может, он запрёт Еву — похуй.

***

      Ева вышла из машины Винсента. Хлопнула дверь, Ева кивнула парню на прощание, а тот бибикнул в ответ. Засвистели шины и совсем скоро машина скрылась за поворотом.       Ева даже не пыталась сделать вид, что не видит Прайма, припарковавшегося у дома.       — Ева…       — Да, я провела с ним эту ночь. И много ночей до этого, — Ева провела ладонью по рулю, — ты же не злишься?

Драббл 265

      Все в этом мире были зависимы. Кто-то фанател от странных японских мультиков, кто-то — от не менее странных китайских фигурок… Кто-то любил жрать после шести вечера, другие — курили, дымя как паровозы. Более радикальные бухали.       Ева, например, шырялась. Наркоту Ева любила. Пару грамм чего покрепче делали мир Евы приятнее, счастливее, а, главное, безопаснее. В состоянии изменённого состояния скинуть ответственность на всех вокруг было проще и… Просто проще.       Иногда Ева представляла, как превращается в амёбу или инфузорию туфельку. Тогда-то от неё перестанут требовать быть сложнее.       Сложности Ева не любила. Мир и без того был на редкость усложнён.       Может, Прайм тоже был наркоманом? Только в виде наркотика была Ева. Забористый, эка, наркотик. Ева бы даже сказала, что чертовски забористый.       Такой… Невкусный.       Ева умирает от передоза. Лежит в каком-то подвале, одном из притоном Джаспера, и подыхает. Тело ломает — ломает — ломает, а голова совсем пуста. Мозг генерирует гормон счастья, и видится Еве даже не смерть и не свобода, а что-то родное и забытое в далеком детстве.       Через пару минут Ева покидает этот мир, ещё через мгновенье — вновь открывает глаза. Полностью чистая. Полностью здоровая.       И вновь тянет руку в манящий капкан забвенья, что даёт желанную смерть на пару минут.

Драббл 266

      — Сколько детей ты хочешь?       — Троих, — Оптимус улыбнулся. Отец и дядя Евы довольно кивнули, — но при условии, что Ева захочет и сможет, — женщина одобрительно улыбнулись, испустив довольный синхронный вздох.       Семейное застолье — это всегда тяжело. Так тяжело, что Ева спустя полчаса поспешила на кухню, выпить воды и посидеть в одиночестве. В одиночестве не вышло.       Мама Евы покуривала трубку. Запах тяжелого табака расходился по маленькой кухоньке. Ева помнила это место с далёкого детства. Кажется, было в этом мире, что никогда не менялось.       — Ты его не любишь, — мама смерила дочь внимательным взглядом, — и быть с ним не хочешь.       — Ага, — Ева уселась на стул. Кажется, начинался серьёзный разговор.       — Ты же понимаешь, что упускать такого мужика — это ошибка? Он что, бьёт тебя? Обижает?       — Ни разу руку не поднял.       — Вот видишь. Так что лучше поумерь своё «не хочу» и иди с ним под венец.       — И что? Спать на одной кровати с тем, кого ты не любишь, прям как ты? Только я от него не залетела — повода нет.       Вопреки ожиданиям мама Евы лишь пожала плечами. Оскорбленно она не выглядела.       — Я то замуж по любви выходила. За простого парня, у которого ничего не было — да и сейчас нет. Как видишь, любовь не помогла. Прошла, когда пришла бедность. У тебя есть шанс быть с тем, кто тебя любит, лелеет, уважает. Вытянет тебя в люди. А там, гляди, и сама его полюбишь. Тебе всё равно нужен кто-то поспокойнее. Я помню, какие гулянки ты устраивала в свои 15. А сейчас пьешь сок без водки.       — Это не его заслуга.       — А кого? Господа Бога? Ты, Ева, не дури. Подумерь свой пыл и забирай мужика, пока сам к тебе лезет.

***

      — Короче, — Ева прикрыла глаза, — мы с тобой станем Бондмейтами.       Оптимус выглядел ошалело. Даже едва заметный румянец покрыл его щёки.       — Ева…       — Но никакого Слияния. Никаких спарков. Никакого киберформирования. Мы просто типа… встречаемся. Женаты. Похер, короче. И я всё равно буду встречаться с другими. Просто у нас будет такой статус. Номинально. Можешь даже всем друзьяшкам похвастаться.       — Ева, — на миг во взгляда Оптимуса промелькнула эмоция, более всего похожая на глухое разочарование, — я не хочу полумер. Если ты будешь носить статус моего Бондмейта, то станешь носить все его привилегии и обязанности.       Ева поджала губы.       — На нет и суда нет.       И хотела было уже уйти, но вместо этого почувствовала сильный рывок: Прайм прижал Еву к себе, целуя макушку.       — Но и встречаться по человеческим меркам с тобой я тоже рад. Это огромная честь для меня.       Ева тяжело вздохнула.       — Оптимус, ты такой…       — Какой?       — Сложный

Драббл 267

      Путешествие по мирам — это тяжело. Путешествие по мирам, где тебя каждый раз поджидает Оптимус… Очень сложно.       — У тебя… Охуенные сиськи, — и всё же в любой ситуации — даже очень патовой — можно было выделить свои плюсы.       Оптимус Прайм из фильмов — это та ещё тёмная лошадка, напоминающая больше своим поведением тёмного Прайма, нежели спокойного Оптимуса. Но этот… У этого были места, за которые зацеплялся взгляд, и которым можно было всё простить.       — Что?..       Оптимус Прайма из мультсериала владел невероятными бёдрами, за которые Ева повадилась хвататься во время коннекта. Тёмное недоразумение владело крутыми антеннами и симпатичной мордашкой. Этот же… Да, сиськи точно шли Оптимусу к фейсплейту.       — Говорю, что у вас очень характерный честплейт, — Ева облизывается, — можно потрогать?       И пусть они с этой версией Прайма знакомы лишь пару дней, то Ева видит в чужом взгляде, что отказа не будет.       Не появился на лице мультивселенной ещё тот Прайм, который сказал бы отверг просьбу Евы в физическом контакте.

Драббл 268

      Если бы Оптимус только понимал, что…       Купить Еву было невозможно. Оптимус предлагал ей бессмертие, а она ворочала нос. Предлагал власть над бесчисленным множеством существ — а Ева отмахивалась. Предлагал роскошь, знания, богатство, а Еве… Еве было это не нужно.       — Так ты хочешь выторговать мою любовь? — в один из дней вопрос вырвался как-то сам.       — Нет. Я желаю её заслужить.       Ева морщится и понимает, как всё это трудно. Как трудно объяснить другому, что чувств нет. Не существует той цены, за которую Ева продаст Душу своему Дьяволу.       — Ты можешь её заслужить. Оставь меня в покое навсегда, и тогда, так и быть, я полюблю тебя.       — Ты забудешь меня.       Ева усмехается. Забыть Прайма просто невозможно.       — Не льсти мне, у меня не такая плохая память, — Ева теперь смотрит на Оптимуса предельно открыто, — нужна цена моей любви? Так пусть так и будет: свобода. Вот та цена.       Но Прайм ничего на это не отвечает: это единственное, что он не может дать Еве.