Отблески

      Первый вдох был подобен первому вдоху младенца, что только-только пришёл на этот свет. Больно ли было Еве? Очень. Боли в человеческом организме было так много, что Ева надеялась вновь потерять сознание. Уйти прочь в спасительную темноту, чтобы никогда больше не почувствовать этой какофонии агонии.       Но уйти в забытье не вышло. Ева закашлялась, горло драла простудная боль. Ева поспешила перевернуться на бок, чувствуя ужасную тяжесть в животе, а после её вырвало водой. Как же много было воды…       Вода!       Воспоминания обрушились, как шторм на ничего не подозревающий прибрежный город. Времени укрыться не было, а стихия уничтожала всё на своём пути.       Теперь Еве была предельно понятна боль в животе и между ног. Особенно там. Неужели это не был сон? Не был алкогольный трип? Сперва Ева была в отпуске, потом была пещера, и…       Господи.       Ева открыла глаза. Очень далеко наверху, за сотни тысяч километров, светило Солнце. Кажется, Ева обгорела, потому что сухую кожу стало стягивать.       Это больше не была тёмная и страшная пещера, в которой жило то жуткое роботизированное чудище в виде русалки. Это была улица. Мягкий бриз обдувал Еву, но не помогал. Голову пекло.       Приподняться получилось только с пятой попытки. Ева лежала на песке, в паре метрах от неё плескалось бескрайнее море. Но не только впереди. Сзади. Слева. Справа.       Это был остров. Остров где-то в море, потому что как не пыталась Ева разглядеть берег большой земли — ничего не выходило.       Паника подступала незаметно, но неотвратимо.       Ева попыталась встать на ноги, но тут же рухнула обратно. Песок смягчил падение, но не смягчил вид, который открывался Еве. Между ног было какое-то кровавое несуразное месиво. Крови было много, и она почти вся засохла.       Надо было подмыться. Но чтобы подмыться — надо дойти до воды, а вода… Нет, только не вода!       Тогда Ева захотела перевернуться на живот, чтобы подняться с колен. Будучи полностью нагой, ощущение горячего песка на обожжённой коже было поистине незабываемо. Не вышло перевернуться. Живот Евы выступал. Довольно характерно для беременной женщины — или толстой женщины — но Ева ни первой, ни второй не была.       Из горла вырвался стон боли, а после — отчаянный крик. Но вокруг на многие мили во все стороны света не было никого, кто мог бы его услышать и прийти на помощь.       Так что же оставалось? Лечь под палящим солнцем и сдохнуть? Ева была бы не против, но долгую и болезненную смерть она не любила. Был бы здесь её любимый пистолет…       Шло время. Минуты накладывались на минуты, часы — на часы. Ева ждала — и сама не знала чего. В животе нечто бурлило — и далеко не от голода — шевелилось. К глотке вновь подступала рвота, но рвать Еву давно было нечем.       Хотелось пить. Во рту было сухо. Сколько там человек может прожить без воды? Три дня? Прекрасно. Семьдесят два часа страшной смерти.       И тут Ева услышала… Всплеск. Очень характерный и громкий. Не такой, какой создавали волны, бьющиеся о песчаный берег. Нет, это было нечто иное, нечто живое и осмысленное.       Нечто огромное.       Ева приподняла голову — и встретилась взглядом со своим ночным кошмаром. То самое ужасное существо смотрело на неё своими светящимися голубыми линзами и, едва склонив шлем набок, что-то стрекотало.       Ева вернула голову в исходное положение. Мысли вдруг затекли лениво и почти смиренно. Вот и всё. Чудище сейчас выйдет на берег, и… Опять изнасилует? Хотелось верить, что просто съест.       Стрёкот стал громче. До Евы явственно пытались дозваться. А после её и вовсе окатили водой. Солёная вода тут же зашипела на ожогах, и Ева, чисто на адреналине, вскочила на ноги.       — Сука! — нет, раньше Еве больно не было. Теперь — теперь было. Она стояла, едва шаталась и думала, что не то что бежать не в состоянии — даже идти. — Что ты хочешь от меня, а?.. — глотку разорвал кашель. Только не болезнь. Только не какая-нибудь ангина…       Морское чудовище тут же приподнялось из воды. На берег не заходило, но было на мелководье. Ворковало. Голубая оптика зажглась чуть ярче.       — Пошёл нахуй, ты, ёбаная сука, — Ева не была уверена, что существо её понимает, но ей было наплевать. Хотелось поделиться своей болью — и выразить ненависть, — зачем ты меня сюда приволок, а? Сперва в ту пещеру, потом, — мысль оборвалась, — пошёл к чёрту, — повторялась.       Существо приблизилось. Теперь оно почти полностью вылезло из воды, и у Евы была возможность рассмотреть его при свете полуденного солнца. Что-то стрекотал.       — Я тебя не понимаю, — губы у Евы затряслись. Хотелось зарыдать, но солёные слёзы на обожжённых щеках вызовут ещё больше боли и поводов для рыданий, — ты… Ты чудовище.       Чудовище будто присмирело. Посмотрело на Еву как-то более осознанно, будто по-настоящему поняло то, в чём была его вина. Склонило шлем вперёд, как если бы выражало раскаяние. Стрёкот стал тише, примирительнее.       Ева сделала шаг назад, но опять на ногах не удержалась. Упала прямо на задницу и копчик прострелила боль.       Смерть так смерть — решила Ева. Силы оставляли её. Обидно, правда, впервые за пять лет накопить на отпуск и сдохнуть в нём же, но жизнь — это жизнь, а судьба — это судьба.       Где-то впереди опять раздался большой и шумную «плюх», а после всё затихло. Даже, кажется, море.       Но не боль.

***

      Пришла в себя Ева поздно-поздно вечером, когда последние всполохи заката едва освещали кромешную тьму. Это было красиво. Правда красиво. Прямо картина для рук умелого художника.       Еве на красоту было наплевать. Боль укоренилась, стала частью ослабленного организма. Стало парадоксально холодно. Немудрено: Ева всё ещё была голой и, кажется, заболевшей простудой.       Если раньше пить хотелось нестерпимо, то теперь — теперь Ева понимала, что отсутствие пресной воды настоящая пытка. Особенно тогда, когда рядом было целое море. Непригодное для питья море.       Тьма сжирала маленький остров, но даже так Ева видела — он был правда маленький. Песок, парочка пальм, немного кустов, да и всё. Островок был так мал, что Ева не сомневалась: начнётся шторм, и её сметёт к чёртовой матери.       Нет, Ева не Робинзон Крузо и даже не Тарзан. Здесь нет материалов для развития — или побега. Здесь… Есть ли тут хотя бы пресный источник воды? А немного кокосов? А…       Ева встала. Преодолевая боль, встала. И сделала шаг. Первый, второй, третий — шаг, шаг, ещё шаг. В сознании было мутно, мысли молчали. Ева не знала, чего желала — найти укрытие, еду, воду. Или просто отойти в центр островка, подальше от берега.       Трудно было думать логически. Ещё труднее было заставлять себя идти.       В какой-то момент Ева добралась до кустов, а после, не выдержав, повалилась прямиком на ветки. Маленькие порезы тут же испещрили настрадавшуюся кожу, но Ева на это внимания не обратила. Потянулась к зеленеющей во тьме листве, а после жадно сорвала пару листков. И засунула себе в рот.       Горький сок задрал глотку, обжёг нёбо и заставил дрожать язык. Но это была жидкость. И еда. Какая никакая, но еда.       Куст Ева щипала ещё долго. Остановилась только тогда, когда вокруг не осталось ни одного целого листика, до которого можно было бы дотянуться не вставая.       Этот день и вечер Ева пережить смогла, а после потеряла сознание.

***

      Утро не принесло радости. Море было неспокойно, солнце закрывали тучи. Стало ещё холоднее. Ева, проспавшая всю ночь в кустах, чувствовала себя ещё хуже.       Хорошо, что не выцарапала ночью глаза…       Подняться Ева смогла только с помощью ствола пальмы, а после решила — надо осмотреться.       И ничего хорошего она не нашла. Был какой-то слабый ручеёк грязной пресной воды — тёплой, если и был холодный источник, то глубоко под песком.       Пальмы. Семь штук. Десять кустов. Чтобы пройти остров с одного края до другого надо было сделать сто тридцать пять шагов.       Да это же даже не остров, а… Островочек!       Купальника своего Ева так и не нашла. Щеголяла голой. Попыталась закрыть плечи от беспощадного солнца лопухами, но вышло неважно.       Если это был Ад, то это был самый глупый Ад из всех возможных.

***

      В какой-то момент перед Евой, прямо на пляже, на кромке между водой и сушей появились камни. Очень красивые, стоило признать, камни.       Ева к ним не приближалась. Ни когда там появился один, ни когда там появился десятый. Эти камки были бесполезны. Они не были острыми — перерезать глотку себе не получится; не были большими, чтобы положить на них листья и сушить…       А потом Ева поймала морское чудище за тем, как оно кладёт на берег эти побрякушки.       Существо, увидев Еву, пригнулось. Замерло, будто чего-то ожидая.       Ева скучающим взглядом мазнула по ненавистной морде, а после тихо хмыкнула:       — Зачем мне это?       Непонятный стрёкот стал ответом. Металлический русал смотрел то на красивые камешки, то на Еву. И опять. И вновь.       — Ясно, — ничего ясного в этом ясном дне не было. — Но это не ответ.       Ева сделала шаг вперёд, и металлическое существо будто воспряло духом. Ева, стараясь делать вид, что не обращает ни на что подобное внимание, склонилась над камнями, а после решительно зачерпнула все себе в руку.       Присмотрелась. Да это же… Жемчуг? Или?..       Что-то Еве подсказывало, что подобные камешки можно дорого толкнуть в ломбарде, чтобы покрыть все издержки этого приключения.       — Считай, что это досудебная компенсация. И лучше бы они стоило очень дорого, — Ева махнула металлическому русалу рукой, будто отгоняя надоедливую муху, — но лучше бы еду приволок… И пресную воду… И… — освободил. Смог же дотащить до этого трижды проклятого острова — сможет и вытащить на большую землю.       Если захочет.       А захочет ли?..

***

      Ева смотрела на протянутую рыбу. Рыба мёртвыми поддёрнутыми дымкой глазами смотрела на Еву. Жуткое морское роботизированое чудище смотрело на Еву ещё более жутким, горящим взглядом.       Оно хотело, чтобы Ева подошла к кромке воды и взяла еду. Протянула свою руку — и чтобы в следующий миг пасть чудовища отгрызла её по локоть. Отличный план ловки на живца, но Ева не была совсем уж тупой.       И пусть желудок говорил, что пора бы поесть; Ева говорила, что пора заткнуться.       К тому же, сырую рыбу жарить негде, а если Ева станет жрать её сырьём, то помрёт от цинги или ещё чего-то.       Из пасти монстра раздалось смущённое клокотание. Тот подплыл ещё ближе, почти выбираясь из воды.       — Пошёл нахуй со своей подачкой, — выплюнула Ева, отворачиваясь. Как же она презирала это существо — и свою слабость перед ним. Тот загнал её в ловушку без выхода, но игрался, всё ещё держа свою добычу не убитой…       И тут что-то случилось. Ева увидела стремительное движение справа, а после замерла. Рыба была теперь рядом. Висела в воздухе. Точнее, нет, не просто висела: её держали ребристые штекеры.       Ева сглотнула, поворачиваясь к монстру. У того из груди и выходили эти самые «щупы», очевидно, такие же металлические, как и он сам.       Тот смотрел на неё, склонившись. Пытался выглядеть менее громоздким?..       Рыба боднула Еву в плечо, побуждая взять себя. Штекеры переливались на солнце.       И Ева взяла. Аккуратно коснулась склизкой рыбины, а после почувствовала, что монстр отпустил её. Ева тут же прижала рыбу к груди. Мерзко.       Штекер не спешил отстраняться, висел в воздухе, прямо рядом с Евой.       Как змея, замерзшая перед смертельный броском.       Спустя минуту затянувшегося молчания кабель приблизился к плечу Евы, едва-едва коснулся покрасневшей кожи. Холод металла остудил ожог. Ева втянула голову в плечи. Вот сейчас этот штекер сожмёт ей шею, и…       Лучше пусть придушит или оторвёт голову, а не притянет к своему владельцу.       Штекер медленно отстранился, возвращаясь в корпус своего хозяина.       Морское чудище продолжало смотреть на Еву, очевидно, ожидая её дальнейших действия. Ева в ответ на это ожидание молча развернулась, подставляя беззащитную спину, и направилась под защиту пальм.       Сзади раздался шум и стрёкот.       Ева, обернувшись, освободила одну руку от склизкой рыбины — и показала очень характерный человеческий жест со средним пальцем в главной роли.       Металлический русал в ответ на это лишь удивлённо склонил шлем вправо. Как ёбаный кот.       Более Ева не смотрела на существо.

***

      Не получалось. Ничего не получалось!       К вечеру пошёл дождь, а после — настоящий ливень. Благо, тёплый. Ева смогла помыться под этим дождём и даже собрать в большие листья папоротника воды. Это было чудо!..       Но чудеса закончились, когда прекратился дождь, и настала пора разводить костёр.       Всё было мокрым. Каждая веточка, каждый листик — всё!       Разводить огонь без огнива и зажигалки было и без того задачек со звёздочкой, а теперь было ёбаным концом. Ева хотела есть — хотела есть сейчас. Всё вокруг ещё долго будет высыхать, а несчастная рыбёшка может начать гнить.       И всё. Ни еды, ни сил для разведения огня.       Ева положила рыбку на лиственный настил, а сама направилась к морю.       Интересно, сможет ли она утопиться?..       Нет, не сможет. Не из-за отсутствия моральный сил, а из-за ёбаного металлического дьявола-русала, который был тут как тут. Он вообще отплывал от этого острова дольше, чем на пару часов?!       — Что, нравится издеваться надо мной, да? — Ева остановилась. — Смешно тебе, наверное? Чуть не утопил, изнасиловал, икрят своих мне в матку подселил… На этот остров забросил. Теперь наблюдаешь за моими муками.       Эмоция, возникшая на фейсплейте существа, была… Сложной. Удивление на пополам с шоком — и чем-то очень похожим на вину.       — Это не то, чего я желал.       Теперь настала пора Евы удивляться. Вот и всё: пришли слуховые галлюцинации.       — Прости меня, — морское чудище говорило на чистом английском. Приятный мужским баритоном с оттенком металла, — я не знал.       Нет, это правда. Существо разговаривает с Евой — оно говорит с ней! Осознанно и очень даже разумно.       — Так ты, мразь, всё это время говорить умел, — Ева чувствовала, что вот-вот разрыдается. От обиды и страха. Одно дело, когда тебя насилует глупое животное — другое, когда разумное существо, — вопрос всё ещё в силе. Нравится тебе?       — Я не мог говорить на твоём языке и понимать тебя до сегодняшнего цикла, — хвост существа быстро-быстро бил по воде, выдавая нечто похожее на волнение, — идёт Сезон Спаривания. Я думал, что и у людей тоже. Ты была согласна, температура твоего тела и взгляд…       — Какой взгляд? Какая температура? — Ева почти рычала. — Ты порвал меня!       Существо тут же отпрянуло, как от сильного удара.       — Коды спаривания изменили меня тогда. Я не сдержал своих сил, себя сдержать не смог.       Еве от этих странных объяснений лучше не стало. Голова болела — она давно болела от голода.       Ева опустилась на песок и зарыдала. Слёзы отбирали последние крохи сил, но на это было насрать. Плевать, что там говорит чудовище — это уже ничего не изменит. Она унижена, растоптана и скоро умрёт мучительной смертью.       — Я хочу помочь тебе, — металлический монстр звучал уверенно, — что я должен сделать?       Слёзы, очевидно, не нравились монстру.       — Сдохнуть, — бросила сквозь рыдания Ева, — просто сдохнуть!..       И вновь рядом, преступно близко, оказались штекеры. Обвили запястье Евы, побуждая встать. Давили аккуратно, но задавали направление.       Ева хотела было сопротивляться, а после решила, что бежать уже некуда и незачем. Поэтому, впервые за очень долгое время, вошла в море.       Вошла не глубоко: Оптимус, вопреки опасениям, не потянул Еву на дно, на самую глубину.       — Чем я могу помочь тебе?       Ева дышала шумно и глубоко. И испуганно. Сердце подстреленной птицей билось в клетке рёбер.       Надо быть умнее. Надо просить, пока предлагают. Потому что когда будут бить, то просить ничего не выйдет.       — Рыба, которую ты мне дал. Я не могу её есть сырой. Мне нужен огонь, — круто, Ева. И как сраная металлическая рыба-переросток добудет тебе огонь?! — На острове нет еды. Я голодаю.       Металлическое существо выглядело искреннее обеспокоенным.       — Прости меня. Я не подумал об этом, — взгляд голубой оптики на миг задержался на чужой груди. Скользнул ниже, на чуть выступающий живот. — Ты можешь собрать ветки?       — Они мокрые, — ответила устало. Кажется, рыба-переросток и правда не понимала, что вода и огонь вещи несовместимые. Впрочем, как и Ева с морским чудищем. — Не разгорятся…       — Собери, — настоял, — я разведу огонь.       Это был сизифов труд, — так думала Ева. Но вместо этого послушно подалась в сторону берега — и её отпустили, пусть и нехотя.       Мокрый хворост был собран в подобие костра. Ева повернулась к морскому чудищу.       Морское чудище махнуло, призывая Еву отойти на пару шагов. А после с рукой существа произошло… Что-то. Трансформация превратила металлическую лапу в подобие бластера, а после ионный заряд пронёсся мимо Евы. Огонь зажегся мгновенно, как и пальма прямиком за костром.       — Идиот! Мне нужны эти пальмы! — Ева без страха ринулась в море, а после осознала: тушить пальму было нечем. Черпать воды было нечем. — Чёрт!       Оставшийся час Ева жарила рыбу — и смотрела за тем, как остров… Высыхал. Точнее, не высыхал, а превращался в пепел. Благо, ветер дул в иную сторону и можно было не бояться задохнуться.       К сожалению.       Рыба была… Невероятной. Жаренная рыбка, даже без соли и перца, была подобна плоду в садах Рая.       Дождевая вода стала самым вкусным чаем.       Морское чудовище не уходило. Следило.       — Какое у тебя обозначение?       Ева облизывала пальцы, желая продлить гастрономический оргазм. Так и замерла с пальцем во рту.       — Ева.       — Оптимус Прайм.       Ева кивнула, принимая к сведению: у робота-русала было очень даже громогласное имечко.

***

      Ева взяла острую палку в руку. Эту острую палку Ева вытачивала долго и, вообще-то, со страшной целью. Нет, не проткнуть себе ярёмную вену.       Конечно, вешалки у Евы не было на острове. Зато… Подпольные аборты опасны, да. Но ещё более опасно рожать от невиданной твари, которая и без того порвала тебя.       Выбор между двух зол предполагал выбор меньшего зла.       Ева и выбрала.       Расположилась на песке, разведя ноги в стороны. Думала над тем, не порвёт ли она себе матку. Такое вообще возможно было? Наверное, да, если при большом желании.       Но Ева просто хотела выскрести из себя эту… Икру. Очевидно, икру.       Острый наконечник палки упёрся в вульву и скользнул к отверстию. Ева прикусила губу. Наконечник подался вперёд, царапая нежные стенки и раздвигая их. Ещё не было по-настоящему больно, но ничего приятного в этой процедуре тоже не было.       Палка вошла на одну четверть. Ева сдерживала крик. Это почти то же самое, что вставлять в себя нож лезвием вперёд. Только вместо ножа — копьё.       Когда боль стала невыносима, Ева поняла, что достигла предела своего организма. Качнула палкой вверх, после вниз. Влево и вправо. Как будто варила пельмени, ей Богу.       Подалась палкой назад, вытаскивая её из себя прочь. Теперь наконечник был в крови и какой-то слизи. Кажется, план работал: икра внутри Евы была перемолота. Но вся ли? Нет, их нужно было выдавить из себя, только вот нечем. Живот всё ещё выпирал, а матка была полной.       Ева прикрыла глаза, а после услышала обеспокоенный стрёкот со стороны моря. Морское чудовище выглянуло из воды и смотрело на Еву так, будто она сошла с ума.       Так любой бы посмотрел на Еву в иных обстоятельствах.       Ева помахала Оптимусу окровавленной палкой. При свидетелях было трудно продолжать аборт. Стало даже как-то неловко.       Или Ева просто боялась сдохнуть здесь от потери крови, потому что проткнула жизненно важные органы?..       Вопрос этот остался без ответа, а палку Ева откинула в сторону.

***

      Ева замерла. Быть наполовину в воде, когда рядом Оптимус — ёбаный царь этих вод — было неприятно. Прайм, наоборот, выглядел счастливым.       — Ты… Позволишь?       Ева не хотела позволять, но пышущее жаром напротив существо выглядело так, что Ева быстро поняла: отказов он не примет. А быть порванной вновь не хотелось.       — Что ты хочешь сделать?       — Доставить тебе удовольствие, — Оптимус подался вперёд, коснулся металлическими ладонями чужих коленок, едва разводя из в сторону, — так, как делают это люди.       — Опять порвать меня хочешь?! — Ева задрожала. Неконтролируемо и быстро. — Ты слишком большой, Оптимус!       — Нет, я глоссой, — тут же поправился, — языком. Только так.       Отлично, теперь морское чудище предлагало Еве отлиз.       — Я видела, какие у тебя зубы, — Ева теперь не боялась, что её сожрут. Но если эти клыки вопьются ей в вульву, то… — Послушай, мне ничего не нужно от тебя. Я не хочу с тобой быть.       Ева попыталась свести колени, чтобы Прайм не смотрел ей между ног этим совершенно диким взглядом.       Но Оптимус, конечно, не позволил.       — Я хочу загладить свою вину. Я причинил тебе боль — хочу подарить удовольствие.       — Да откуда мне знать, что ты сдержишь свой животный порыв?!       Оптимус выглядел немного сконфуженным, будто Ева чего-то не понимала.       — Я уже оплодотворил тебя, моя Искра. Если я попытаюсь войти в тебя вновь, то икра… Может пострадать.       — Какой заботливый папаша, — Ева фыркнула. Икра уже пострадала. — Не думай, что это что-то значит, — и улеглась на песок той частью тела, что ещё не была под водой.       Оптимус воспринял это как разрешение.       Развёл ноги в сторону (почему же люди были столь хрупки?..), склонился, обдав горячей вентиляцией лобок. Ева в свою очередь молча смотрела на небо. Медленно плыли облака. Красиво было. Солнце почти не слепило глаза.       Интересно, здесь когда-нибудь пролетают самолёты? Наверное, да. Наверное, кто-то даже сможет разглядеть на маленьком островке одинокого человека.       Но не сейчас. Было бы обидно, если бы их прервали на самом горячем и интимном.       Когда что-то тёплое, в меру мягкое и металлическое коснулось клитора, Ева вздрогнула. Непроизвольно, конечно. Она слишком погрузилась в свои мысли, что даже позабыла про Оптимуса.       Касания Прайма были предельно осторожны и выверены. В этот раз он не вёл себя, как похотливое обезумевшее животное. Наоборот, был излишне деликатен.       Ева старалась не стонать в голос. Она прикусила внешнюю сторону ладони, чтобы сдерживать постыдное желание.       Впрочем, Оптимусу и не надо было слышать, чтобы знать: Еве нравится.       Чуть позже глосса подалась вперёд, внутрь лона — и тогда Ева узнала, что у мерформеров языки куда длиннее человеческих. И больше. И тоще.       Боли не было. Раны либо зажили, либо Оптимус действительно хорошо её подготовил. Но это неважно: медленно подступал оргазм. Оптимус считывал каждое микродвижение человеческого тела.       В какой-то момент Ева вцепилась в антенну на шлеме Прайма, стараясь прижать его к себе ещё сильнее. Тот, впрочем, и не планировал отстраняться.       Пик удовольствия пришёл слишком неожиданно и устрашающе сильно. Глаза заслезились (как уверяла себя Ева, от солнца), а сама Ева не сдержала стона. Она очень давно не испытывала удовольствия.       И, признаться честно, думала, что никогда не испытает.       — Всё хорошо? — Прайм отстранился, заглядывая в раскрасневшееся лицо Евы. — Я всё сделал правильно?       Ева зачерпнула ладонью воды и умыла лицо. Глаза немного защипало от соли.       — Молодец. Ты учишься на своих ошибках, — жаль, что исправление ошибок не стирает воспоминания о них. — Всё было… Приемлемо.       Фейсплейт Оптимуса просиял, а Ева едва усмехнулась.       — Ты же не надеешься, что я теперь помогу тебе? — многозначительно посмотрела на выступающие паховые пластины мерформера.       Тот покачал шлемом.       — Всё хорошо, моя Искра. Я в порядке.       Ева в этом не сомневалась.

***

      В животе с самого утра урчало. И вовсе не от голода. Оптимус плавал близ острова. Смотрел. Ждал.       Ева не сомневалась, что рыбы тоже рано или поздно рожают. Жаль только, что Ева-то не рыба…       — Моя Искра, — Оптимус звучал предельно серьёзно, — тебе стоит войти в воду. Я помогу…       — Ага. Икра на суше не выживет, — рожать и прибить икрят сразу — план неплохой. Но что-то Еве подсказывало, что Прайм в тот ж миг отрастит себе металлические ноги и выйдет на сушу, — подожди, ладно? Мне надо собраться с мыслями.       Собраться с мыслями не вышло ни через минуту, ни через час. Живот стал плотным, почти болезненным. Ева поморщилась, плюнула на всё — и шагнула в воду.       Оптимус тут же оказался рядом.       — Держись меня, хорошо? — чужие дермы коснулись человеческого уха, вызвав волну мурашек. — Это не должно быть больно для тебя. Я изучил…       — Мне тужиться? — плохо будет, если икра помрёт внутри Евы и начнёт гнить. Хотя, эта икра была вроде как металлической, так что, скорее, ржаветь.       — Да, — Прайм кивнул, манипулятором раздвигая ноги Евы.       В воде действительно стало проще. Тяжесть почти пропала. Ева чувствовала себя так, словно готовилась пописать в море, да чтобы никто не увидел…       Оказалось, что процесс и правда был схож. Еву беспокоили старые раны, но точно не процесс родов. Ева смотрела вниз, сквозь прозрачную воду и видела, как откладывает нерест.       Боли не было. Икра опускалась на дно, и её было… Много! Это не один ребёнок, не десять и даже не сто.       Прикинув в голове сумму алиментов, Ева решила, что всё же утопится.       Оптимус успокаивающе гудел рядом, аккуратно гладил живот и что-то стрекотал на своём языке.       Когда всё закончилось, Ева чувствовала себя почти хорошо.       Голубая оптика Оптимуса Прайма сияла холодным, нездоровым огнём.

***

      — Отпусти меня, — Ева подалась вперёд, замерла, — домой. Пожалуйста, Оптимус. Я здесь чахну. Ты заточил меня в тюрьму, — водила пальцем по песку, выписывая неизвестные символы. От нервов.       Оптимус молчал. Молчал долго и… Обиженно?       — Я понимаю, — начал медленно, — органические существа всегда были стайными, но… — взгляд Прайма не отлипал от лица Евы ни на миг. Смотрел, следил, наблюдал. Анализировал. — Ты уйдёшь туда, к людям, и больше никогда не вернёшься. Ни ко мне, ни к нашим спаркам.       О, Оптимус Прайм очень хорошо понимал намерения Евы Дарби. Да она ведь ни в жизни больше к воде не подойдёт! Пить перестанет!.. В магазинах полки с водой будет за версту обходить.       — Почему ты так думаешь? Твоё недоверие оскорбительно. Ты изнасиловал меня, — при этих словах Прайм явственно поморщился, — пленил тут, а при этом ненадёжная тут я? — теперь Ева выдерживала взгляд Оптимуса прямо. — Ты прав, я уйду к людям. Потому что у меня есть дела. Меня ищет моя семья и мои друзья. У меня есть обязанности: вне тех обязанностей, что ты мне назначил.       — Прости за подозрительность, — антеннки на аудиосенсорах Прайма поникли, — тогда… Я отпущу тебя.       Ева улыбнулась.       — … но с одним условием.       Ева перестала улыбаться.       — У каждого мерформера в честплейте есть Искра. То, что люди назвали бы Душой, — Оптимус выглядел серьёзно. Впрочем, он всегда так выглядел, — мы связываем свои Искры нерушимыми узами. Становимся Бондмейтами. Мы могли бы… Попробовать.       — У меня нет Искры, — Ева нахмурилась. Было такое чувство, будто сама Урсула хотела развести Русалочку на что-то неприличное, — но если ты таким образом предлагаешь мне брак, то я согласна. Но после ты меня отпустишь.       Оптимус будто не выглядел удовлетворённым ответом Евы.       — Не брак, Ева. Нерушимая связь Душ.       Ева раздражённо замахала рукой.       — Хорошо! Хорошо, ладно. Что нужно сделать?       — Ты соглашаешься из-за возможности бежать? Только поэтому?       Ева сдержала мат.       — … я соглашаюсь — и это должно быть для тебя достаточно. Разве нет?       Оптимус не хотел признавать этого, но Ева была права. Пока она соглашалась на всё — по любым причинам — он тоже был согласен почти на всё.       И тогда сложное переплетение металлических сегментов раскрыло самую суть Оптимуса — его Искру.       Ева прикрыла глаза от яркого света. Будто кто-то зажег сверхновую. Подалась вперёд, рука замерла в паре сантиметров.       — Могу я?..       — Можешь. Всё можешь.       Какой позор — вверять свою Душу в руки той, кому это даже за бесплатно не нужно. Но Ева сдерживает этот комментарий.       Искра Оптимуса горячая, на грани боли. Гладкая и очень яркая.       Ева касается смелее. Взять бы и сдавить всё в кулаке, отомстить за боль и унижения; но Ева знает отчего-то, что это не поможет. Поэтому продолжает ласку.       Оптимус подаётся вперёд, прижимает Еву к себе. Внутренние протоколы требуют Слияния, ищут другую Искру. Не находят, но Прайм заставляет протоколы работать дальше.       Свет становится ещё ярче, а жар болезненным.       Тогда Ева пытается отстраниться, чтобы не чувствовать агонию, но Оптимус — Оптимус, конечно, не позволяет.       Тогда собственный крик боли и чужой стон удовольствия сливаются воедино.       Приходит спасительная темнота.       … после которой Ева открывает глаза, слыша вокруг много человеческих криков и обеспокоенных слов.       Кажется, Оптимус своё слово всё же сдержал.       В груди, где-то около сердца, жгло непонятное, будто чужое присутствие.

***

      Ева неловко вошла в море.       Годы не меняли ни это место, ни этот берег. Ничего не менялось — и даже, кажется, Ева.       Зачем она продолжала приходить сюда? К нему?.. Как зачарованная шла к собственному насильнику, будто у этого был какой-то смысл.       Или осознание: если Ева не придёт сама в назначенное время, то к ней придут. Любым способом.       — Моя Искра.       Ева чуть прикрыла глаза, а после услышала всплеск воды. Только потом увидела Оптимуса. Тот, как и всегда, был предельно величественен. И только при виде её оптика вспыхнула собственническим огнём.       — И тебе привет, — а после Ева обратила внимание на… Это что, маленькие металлические русалки?       — Они рады тебя видеть, моя Искра, — Оптимус подплыл ближе, аккуратно приобнимая замершую Еву.       — Это… Ты чё, детский сад ко мне привёл?       — «Детский сад»?.. — Прайм непонимающе прищурил оптику. — Это наши спарки.       — Наши? — Ева моргнула. — И сколько их получилось?       — Одна тысяча пятьсот сорок три, — Оптимус прозвучал так гордо, будто бы он их родил. Впрочем, рожать икру было не так сложно, а вот воспитать… Но вроде как Оптимус и не жаловался на то, что у него теперь полторы тысячи детей. Внебрачных, очевидно. — Они скучают по тебе.       — Они меня даже не знают.       — Ты ошибаешься, моя Искра. Их Искры тянутся к тебе, потому что ты дала им актив. Они не могут почувствовать твоё ЭМ-поле, но они знают, что ты их родительница.       Еве стало даже как-то неловко. Вышло так, что если, как и её отец когда-то, вышла за хлебом и не вернулась… Только Ева была глупее собственного отца: она зачем-то постоянно возвращалась.       — А имена? Как так у вас… Обозначения? Ты всем их дал?       — По традиции дани дают обозначения своим спаркам, — Оптимус тепло улыбнулся Еве, — окажешь честь?       Класс. Ева должна придумать полторы тысячи уникальных имён для своих детей.       — Боюсь, я буду называть одного и того же ребёнка по несколько раз…       — У них разные ЭМ-поля. Жаль, что ты не ощущаешь их Искры.       — Да, — стало неловко. Ева будто была лишней на чужом празднике жизни — и лишней под этим голодным взглядом Оптимуса, — я…       — Ты останешься с нами? — Оптимус не хотел перебивать Еву, но видел, что та вот-вот скажет что-то неприятное. То, что разобьёт атмосферу и Искру. — Ты больше не будешь уезжать?       — Ты ведь знаешь, что мне надо. У меня отпуск два раза в год — по две недели. А чтобы переехать нужны большие деньги, — и большое желание, которого у Евы не было. Когда Ева была в самом сердце материка, то знала, что Оптимус не придёт к ней. И не приплывёт.       — Ты могла бы… Жить со мной.       — Где? — Ева хохотнула. — В пещере? На необитаемом остров?       — Под водой, — Прайм звучал предельно серьёзно. Он прижался к Еве, и Ева в моменте вновь поняла, что мерформер в сравнении с ней настолько огромен, что… Что об этом лучше не думать, — киберформирование. Это процедура преобразования органики в наш вид.       Ева прикрыла глаза. Было бы странно, не приди в процессор к Оптимусу ещё куча глупых затей. Ева робо-русалка? Класс.       Но…       — Человек живёт один ворн, Оптимус. Ты знаешь об этом?       — Да. Именно поэтому предлагаю это преобразование.       Хитрость — это единственное, чем можно победить того, кто сильнее и умнее тебя. Или хотя бы отсрочить поражение.       Поэтому Ева кладёт ладони на чужой фейсплейт, задумчиво смотря на мерформера. Прикусывает губу, будто думает.       — Я ещё молода. По человеческим меркам. Позволишь мне подумать лет эдак пятьдесят? А вот когда постарею, там и ножки на хвост можно будет обменять, — и, хитро улыбнувшись, оставила быстрый поцелуй на чужих дермах.       Оптимус был поражён. Это было видно. Кажется, он ожидал решительного отказа, а не шанса.       — Ты можешь умереть за эти пятьдесят лет, моя Искра. Человек слаб.       — Оптимус. Ты меня порвал. Я выживала на необитаемом острове со страшными травмами. Родила полторы тысячи детей. Я правда слабая? — теперь Ева гладила чужие аудиосенсоры, улавливая мелкую вибрацию и мурлыканье. Кажется, Оптимус Прайм превратился в морского котика. Или нерпу. — Мне нравится мой человеческий облик. Сейчас нравится. Но время — малое время для тебя — расставит для меня всё на свои места.       — Прости, — Оптимус тушит оптику, погружаясь в нежные прикосновения своей человечки. Сенсоры чувствительного металла нагреваются, — конечно, Ева. Я готов ждать столько, сколько ты мне прикажешь ждать.       Ева кивает, поглаживая опасного сверххищника, которого смогла приучить.       И думает о том, что зоопарки по всему миру будут в большом восторге, когда кое-кто откроет новый необычный подводный мир океанов планеты Земля.

***

      Проул и Рэтчет пытались успокоить окружающий бедлам. Не получалось: сотни и сотни спарков Оптимуса особо не пошли характером в своего оппи и вели себя так, словно во всём Иаконе были лишь они — и их игрушки.       — Зачем он дал такой большой выводок? — Проул лукавил. Не очень-то и большой: любая фемма — а не человек — дала бы больше Искр, но… Это первый Сезон Спаривания после Великой Войны, а Прайм выполнил четверть предполагаемой нормы, рассчитанной на десяток пар. — Я ведь предупреждал: если и создавать наследников, то через пару тысяч ворнов.       — Пример всем показал, — Рэтчет пожал плечевыми сегментами. Да что уже сделаешь? — Ты лучше думай о том, как сделать так, чтобы никто из спарков не влип в неприятности. Я слышал, что у наших границ тёрся Оверлорд.       — Я не сомневаюсь, что именно он там и плавал, — Проул посмотрел наверх. Далеко-далеко вверху была поверхность. А здесь, на глубине, было шлаково много неприятный проблем, не терпящих отлагательств. — Пожалуйста, просто разберись с… Этим. А я возьму на себя Оверлорда.       — Как в прошлый раз?       — Очень смешно.       На том и решили.