help yourself

Решить проще, чем сделать. Феликс понимает это на следующий день, пока осторожно следит за Бомгю, пытаясь подловить того в одиночестве. Миссия невыполнима, потому что Хван всегда рядом: встречает в коридоре после уроков, обедает в столовой за тем же столом, ходит вместе в курилку. Даже если Бомгю не с Хваном, то с кем-то из его компании, например, что чаще всего, с Даниэлем. Ну как-то же мы виделись раньше без этих утырков, — с раздражением думает Феликс. — Чего они теперь двадцать четыре на семь за ним таскаются?! Нервно кусает губы, чувствуя как кожа под натиском зубов лопается, щиплет и кровоточит. Феликс слизывает кровь, мрачно смотря на стоящих в спортзале Бомгю (совмещённый урок, какое везение), Даниэля и, конечно же, Хвана. Бомгю совсем низкий и худой по сравнению с ними, рассказывает что-то и выглядит не к месту, будто наложенный фотошопом. Хван слушает его с улыбкой, смотрит этим своим будто бы мягким взглядом и периодически кивает. Феликсу от такого жутко, потому что Хван в его, Феликса, реальности мягким не может быть априори. Хван в его реальности эгоистичный мудак, пугающий и агрессивный. И Феликс готов поспорить на свою жизнь, что он такой и есть. В спортзале сквозняк, Феликс ёжится от холода, тонкие футболка и спортивные штаны почти не греют. И вздрагивает от неожиданности, когда ему на плечи опускается спортивная ветровка. Феликс оборачивается, встречаясь взглядом с Каем, тот сонно зевает: — Кто вообще ставит физру первым уроком? Изверги? Кай помятый, тёмные волосы растрепались, лицо припухло, выглядит так, будто он только встал с кровати или спал в автобусе, пока ехал в школу, что более вероятно. Феликс криво улыбается на шутку, возвращает взгляд обратно к Хвану, и тут же напряжённо замирает, потому что тот смотрит в ответ. Хван больше не улыбается, взгляд непроницаемый, Феликс понятия не имеет, о чём он думает. О том, как будет выбивать из тебя дерьмо, — услужливо подсказывает внутренний голос. От таких мыслей передёргивает, Феликс торопливо отворачивается в сторону, разглядывает одноклассников, начавших от скуки играть с мячом, и замечает среди них Эрика. Видеть его рожу противно. Они не разговаривают вообще: Феликс слишком зол, а Эрик извиняться, похоже, не планирует. Конечно глупо скидывать всю вину на Эрика, Феликс это понимает. И зол только потому, что это Эрик был тем, кто ходил за ним и лил в уши, какая это пиздатая идея — довериться Хвану. — Свинья эгоистичная, — хмуро бросает Кай, смотря туда же. Фыркает и показательно поворачивается в другую от Эрика сторону как по-детски. Кай выражает поддержку как умеет, Феликса это по-своему умиляет. И всё же наверное причина так поступить у Эрика была, Феликс хочет верить, что тот возможно и правда хотел как лучше, возможно в его извращённой логике всё это имело какой-то смысл. Они ведь друзья детства, Феликс знает Эрика так давно, как знает самого себя, он не мог сделать что-то такое просто потому что ему было скучно. Мог, — морщится Феликс. — Конечно, мог. Хватит оправдывать его, Эрик прекрасно понимал, что делает. Он толкал меня под машины, когда нам было по пять. Конечно он мог. Думать об этом не хочется, на душе гадко. — Лили опять заболела? — Крис смотрит взволнованно, когда идёт вместе с Феликсом на перемене в ближайшую аптеку. — Ага, — флегматично отвечает тот, пряча замёрзшие уши под капюшоном куртки. Да, опять заболела. На этот раз с температурой, болью в горле и ужасным кашлем. У Лили плохой иммунитет, она заболевает практически от всего. И даже несмотря на то, что Феликс потратил две последние зарплаты ей на тёплую куртку, Лили всё равно подхватила простуду. — У тебя хватает денег? — спрашивает Крис. Феликс кивает. Лили на лекарства — да, себе на еду — нет. Он вытаскивает из кармана смятые банкноты, протягивая их фармацевту, просит дать ибупрофен и что-нибудь от кашля. Феликс устал, он провёл ночь на смене в круглосуточном магазине, поспал меньше трёх часов и позавтракал целым ничем. Желудок неприятно сводит от голода, в нём не было еды со вчерашнего обеда ну что за говно. Феликс так устал, он хочет спать, хочет есть, боже, он так хочет есть. — Я могу попросить тебя купить мне что-нибудь в столовой? — спрашивает у Криса, когда они выходят из аптеки обратно на морозную улицу. Тот кивает несколько раз, показывая свою готовность накормить: — Конечно, спрашиваешь ещё! — замечает: — У тебя волосы совсем отросли, хочешь постригу? Феликс смахивает упавшие на лицо темные пряди, пихая их под капюшон. Он откровенно забил на причёску и теперь волосы почти достают до плеч, подстричься не помешает. — Давай, — кивает. Правда когда для этого будет свободное время не понятно. У Феликса вообще свободного времени не водится ну что за блядство. Они идут обратно в школу, едва успевая на следующий урок. Феликс опускается на своё место, торопливо стягивая куртку несмотря на то, что ему ужас как холодно: учитель математики ненавидит, когда на его уроках сидят в верхней одежде, а они и так в слишком натянутых отношениях, чтобы портить их ещё больше. На уроке Феликс пытается думать о хорошем, например о том, как поест на большой перемене, или о том, как придёт домой и завалится спать до очередной рабочей смены. Но все его надежды разом рушатся, стоит телефону завибрировать пришедшим сообщением. Феликс смотрит на экран с нарастающим как снежный ком раздражением. «К спортзалу после восьмого». Ну блять. Феликс поднимает взгляд, ища им Хвана. Тот сидит впереди и, обернувшись через плечо, смотрит предупреждающе, мол, попробуй только не прийти. Феликс борется с импульсивным желанием показать ему фак. Конечно после такого он, Феликс, получит по лицу больно очень и очень, но как же хочется, аж зубы сводит. Хван пугает, этого не отнять, а ещё бесит этими своими взглядами, молчаливыми угрозами и своим показательно небрежным поведением. Ну и тем, что продолжает таскаться с Бомгю, не давая и шанса подобраться ближе. Хван отворачивается обратно к доске, без его взгляда Феликс чувствует себя намного расслабленнее, но не настолько, чтобы возникшее разом раздражённое напряжение исчезло. И какую херню прикажет сделать на этот раз? — хмуро думает Феликс, сверля коротко стриженный затылок. — Вонючее животное... Поспать перед сменой явно не получится. Феликс рассчитывает читай надеется, что успеет пересечься с Бомгю после последнего урока. В отличие от Хвана с его дополнительными по математике, Бомгю заканчивает после шестого, Феликс знает, потому что спросил у Кая. И было бы просто чудесно успеть словить Бомгю до того, как его перехватит кто-нибудь из шавок Хвана. Феликс правда старается. Несётся к выходу, как только заканчивается урок, забыв застегнуть куртку, и рыскает взглядом по школьному двору, выискивая. Правда находит совсем не там, где хотел: Бомгю садится в машину Хвана, пока тот придерживает для него дверь. Они говорят о чём-то, Феликс видит как двигаются губы Хвана, но прочитать что именно не получается, даже прищурившись и подавшись всем телом вперёд. Слишком далеко. Вот же блять. Хван закрывает за Бомгю дверь и, выпрямившись, оборачивается. Феликс торопливо шарахается в сторону, прячась за колонной у школьных ступеней. Если Хван его увидит, то точно не оценит. Феликс стоит так ещё какое-то время, ожидая, когда машина уедет с парковки. А после заходит обратно в школу, сжимая кулаки и сгорая от раздражения. Как же бесит! День говно, вечер говно и ночь, определённо точно, тоже будет говном. Феликс получает по лицу сразу, как только подходит к Хвану, стоящему возле спортзала. Хватается за щёку и смотрит напряжённо, ожидая ещё ударов, но тот больше не бьёт, говорит флегматично: — Это за то, что опоздал. Минута, — с нарастающей капля за каплей злостью думает Феликс. — Я опоздал на минуту. Смотрит исподлобья Хвану куда-то в шею озлобленным взглядом. — Какие мы грозные, — хмыкает тот. — Лицо попроще сделай, псина. Феликс отворачивается в сторону, щёку жжёт болью. Он не говорит ни слова, ждёт, пока Хван скажет, что ему нужно. — Сегодня денег тоже нет, правильно? — бросает тот больше утвердительно, чем вопросительно. А затем поворачивается и идёт в сторону выхода из школы, Феликс торопится следом. — Будешь мыть мою машину, — сообщает Хван бесцветно. Феликс таращится на него, теряя дар речи. Какое нахуй мыть машину? В минус тридцать?! Хочет возразить, даже рот открывает, чтобы это сделать. И закрывает обратно. Потому что Феликс не в том положении, чтобы спорить. Вообще радоваться нужно, что это всего лишь мытьё машины, а не что-то посерьёзнее, можно и потерпеть будто у меня выбор есть. Они выходят к школьной парковке, останавливаясь напротив чёрного лексуса. Хван садится на переднее сидение и, прежде чем закрыть дверь, бросает небрежно: — Адрес скину. У тебя десять минут, чтобы добраться. Феликс смотрит вслед уезжающей машине сжимая от злобы зубы. Мудила. Дом Хвана оказывается далеко от школы. Феликс со всей дури пинает подвернувшуюся мусорную корзину, когда видит адрес, на который ему нужно попасть за десять, мать его, минут. — Сука! — шипит со злобным отчаяньем, раскидывая мусор по автобусной остановке. По лицу получит в любом случае. Потому что добраться за отведённое время с теми ресурсами, что есть у Феликса, физически невозможно. И если за минуту была пощёчина, то что будет за несколько минут думать не хочется. Поэтому Феликс об этом и не думает, делает глубокий вдох, втягивая морозный воздух, затем выдох, и грузно падает на скамейку. Пока Феликс ждёт автобус, закутавшись в куртку, скуривает последние две сигареты. Денег на новую пачку нет, как нет и на билет. Феликс прячется в задней части полупустого автобуса, прижимаясь спиной к холодному железу. Ему бы хотелось сбежать. Ох, как бы ему хотелось сбежать из этого говняного города как можно дальше, оставив позади всё и всех. Сменить имя, выбросить телефон, оборвать связи и начать, наконец, жить. Где-нибудь на юге, может быть во Флориде. Ах, во Флориде было бы хорошо. Ещё лучше было бы вообще подальше от США, куда-нибудь в Европу. Мечта трудная в исполнении, а теперь, когда Феликс должен Хвану, кажется вообще невозможная. Хван создаёт впечатление человека, способного найти кого угодно, если этот кто угодно будет ему нужен. Да и какой из него человек? Феликс смог пробегать от Хвана месяц только потому, что тот посылал за деньгами своих тупых шавок, плохо играющих в прятки. Жаль, что с самим Хваном так нельзя: тот выслеживает и догоняет не хуже дикого зверя. И не понятно теперь даже, как долго вся эта отработка будет продолжаться. Вот бы он сдох, — мечтательно думает Феликс. — Получил травму головы на своих вонючих соревнованиях или в аварию попал. Феликс прикрывает глаза и с наслаждением представляет, как в машину Хвана врезается грузовик, сплющивая, как тело Хвана ломается пополам, как его череп лопается от давления. Картинки такие яркие и такие притягательные, что Феликс невольно улыбается. Да, пусть его кишки вывалятся наружу, прямо из рассечённого куском железа живота. Пусть он зальется кровью, задушится ей, пытаясь сделать вдох. Пусть умирает медленно, понимая всё, что происходит, и не в состоянии этого остановить. Да, пусть. А потом крыша машины обвалится, придавленная снесённым столбом, и голова Хвана раздробится, разбрасывая мозг по салону. Ах, блять, вот бы... К сожалению, в реальности Хван живее всех живых, пишет «В гараж. Справа», когда видит Феликса возле ворот своего двухэтажного ухоженного дома американская, мать его, мечта, впуская во двор. А потом, ожидаемо, бьёт по лицу. Двадцать два раза, за каждую просроченную минуту. Феликс дышит тяжело, зажмурившись от боли. Кожа на щеке жжёт огнём, разбитая губа вновь начинает кровоточить, заставляя снова и снова облизываться. Хван не говорит ничего, кивает на стоящие в углу принадлежности для мытья машины и уходит, оставляя Феликса одного в гараже. Сука! Зато говорит, когда возвращается спустя тридцать минут. — Хуёво помыл. Переделывай. До ночной смены остаётся полтора часа, Феликс не успеет зайти домой, если останется тут ещё на пол часа, и точно опоздает на смену, если останется ещё на дольше. Он поджимает губы, бросить колкость Хвану хочется ужасно, обозвать, нагрубить, послать нахуй. Феликса разрывает от злости, но снова получить не хочется хотя бы потому, что впереди смена, с синяками особо не наработаешь. Живот с бедром и так ноют тупой болью при каждом движении. Поэтому Феликс хватает тряпку, бросая её в ведро со ставшей уже ледяной водой а хотелось бы в лицо этому уебану! и идёт к шлангу. Хван на этот раз не уходит, садится на диван в углу гаража, вытягивая ноги на подлокотник и кладя на них ноутбук. Феликс бросает на него нервозные взгляды, пока моет машину снова, щедро поливая мыльным раствором. От запаха ароматизатора и антисептика начинает тошнить, от холодной воды немеют пальцы. В гараже температура ненамного выше, чем на улице, Феликсу холодно даже в куртке. Зато Хвану вот в одной спортивной форме, похоже, вообще не холодно. Ведёт себя как какой-то выведенный в лаборатории монстр, отвратительно просто. Феликс моет машину торопливо, уложившись в рекордные двадцать пять минут, и смотрит на Хвана выжидающе. Он безумно хочет поскорее оказаться дома, принять душ перед сменой, выпить кофе и дать таблетки Лили. От усталости трясутся руки и ноги. Хван окидывает машину ленивым взглядом, возвращаясь к экрану ноутбука, говорит безучастно: — Теперь салон. Феликс давится ругательствами, сжимает тряпку в руке с такой силой, что становится больно. — Мне нужно на работу, — цедит сквозь плотно сжатые зубы Феликс. — Я могу закончить завтра? — Нет, — чеканит Хван, не отвлекаясь от экрана, — ты закончишь сейчас. Сука сука сука, — думает Феликс, вычищая щёткой сидения в машине. Сука сука сука, — думает Феликс, торопливо идя на работу, дрожа от холода. Сука сука сука!

.҉.҉.҉

Крис просит вести себя благоразумно, когда видит Феликса в столовой на следующей неделе. И смотрит этим своим серьёзным, строгим взглядом. Видимо на лице Феликса слишком ясно отражается не только безбожная усталость, но и прогрессирующая агрессия ко всему живому. — Постарайся быть послушным, — советует Крис, Феликс борется с желанием ударить его. — Самюэль любит послушных. Может будет к тебе помягче? Да куда уже послушнее?! Феликс бегает за Хваном как дрессированный пёс, выполняет все его тупые поручения «принеси воду», «отнеси оборудование», «купи сигареты», получает удары за каждую промашку «вода тёплая, «не туда отнёс», «такие не курю», и терпит, терпит, терпит. Задерживается в школе до позднего вечера, едва успевая забежать домой перед ночной сменой, чтобы дать лекарства Лили и оставить для неё еду в холодильнике. Феликс почти не спит, почти не ест и почти не живёт, делая всё на автомате. Проснуться, пойти в школу, получить по лицу от Хвана, зайти домой, пойти на работу, вернуться под утро, уснуть, проснуться, пойти в школу, получить по лицу от Хвана, зайти домой, пойти на работу, вернуться под утро, уснуть, проснуться, пойти в школу... Ебаный день сурка. Феликс терпит это почти две недели. Хван бьёт его по лицу, по животу, по рукам, пинает ногами и стряхивает на волосы пепел, пока Феликс валяется на полу. За тёплую воду, за нелюбимые сигареты, за всё, что Хвану кажется хуёво выполненной работой. Синяки не заживают, мышцы ноют тупой болью, Феликс искренне не знает, как он вообще может двигаться. А ещё совсем не понимает, почему Хван всё ещё возится с ним самостоятельно, а не отдал на растерзание своим тупым шавкам. — Потому что ты его вывел, — тихо сообщает Кай, сидя рядом на обеде. — Я слышал, как Даниэль говорил с Бомгю, что Хван из-за ваших «догонялок» был мягко говоря зол. Феликс хмурится. Это и догонялками-то сложно назвать: Хван выловил его почти сразу, как только решил сделать это сам, а не с помощью своих дружков. Буквально вечером того же дня Феликс уже валялся в грязной подворотне у его ног. Точно. Кай учится с Бомгю в одном классе, они посещают вместе много общих предметов... О попытках подловить Бомгю в одиночестве и речи быть не может, не сейчас, у Феликса за эти дни не бывает времени даже спокойно поссать, что уж говорить об остальном. Но вот Кай Бомгю видит каждый день. — Ты с Бомгю общаешься? — осторожно уточняет Феликс, невольно бросая взгляд на спину Хвана, сидящего за столом впереди. — Ну, не то чтобы прям общаюсь, — пожимает плечами Кай. — Перебрасываемся фразами иногда. — А к Бомгю Хван заходит? — Бывает. Обычно Даниэль приходит. Иногда с теми, остальными. Даниэль значит? Феликс переводит взгляд на сидящего рядом с Хваном Чхве Даниэля. Если Самюэль ангел смерти, то Даниэль его ебаный пророк. Он не такой массивный, хоть и так же играет в школьной футбольной команде, не лазит в драки и в принципе ведёт себя намного сдержаннее. Знает всё обо всех, отстранённо дружелюбный с каждым, хотя на деле улыбается настолько фальшиво, что блевать тянет. Даниэля тоже сложно прочитать, только в отличие от того же Хвана, кто свои эмоции то ли сам разобрать не может, то ли подавляет, не давая вылезти лишний раз наружу, Даниэль их маскирует, приправляя напускным дружелюбием. Почему Бомгю чаще видится с ним, чем с Хваном, — не понятно. Может Хван доверил защиту Бомгю Даниэлю как самому приближённому? Или они просто близки все втроём? — Ты не слышал, о чем Бомгю обычно с Даниэлем говорит? — понизив голос спрашивает Феликс, переводя взгляд обратно на Кая. Тот растерянно моргает: — Да ни о чём таком. Про учёбу, про планы на выходные, про соревнования какие-то... — А с Хваном о чём? Слышал? — Феликс, — хмурится Кай, — зачем ты спрашиваешь? Ты ведь... ничего не задумал, правда? Ещё как задумал, увлекательное приключение Попробуй-Спасти-Собственный-Зад. Только знать об этом Каю и тем более Крису не нужно, а то точно попытаются отговорить. Как сейчас, например. — Если задумал, то брось это, — хмуро чеканит Крис. — Идеи у тебя обычно дурацкие. Не правда, не дурацкие. Не всегда безопасные, да, но очень даже разумные. — И ничего я не задумал, — цокает языком в показательном недовольстве Феликс. — Просто Бомгю хороший парень. Не понимаю почему он с этими таскается. — Может не такой и хороший, раз таскается. — Они давно друзья, — возражает Кай. Наконец-то полезная информация! Феликс взволнованно облизывается, спрашивает удивлённым тоном, скрывая за ним интерес: — Серьёзно? Ничего себе. Кай кивает: — Шон рассказывал. Самюэль учился с Бомгю в одной младшей школе, а с Даниэлем познакомился вроде уже в средней. Друзья значит? Близкие и знающие друг друга лучше всех. Чтобы узнать про одного, спроси у другого. Чудно. У Даниэля не спросить, лезть к нему за личной информацией Хвана отвратительная в своей глупости идея. А вот выгода от сближения с Бомгю теперь кажется ещё заманчивее. Даже если через Бомгю повлиять на Хвана не выйдет, — рассуждает Феликс, — я смогу узнать про него что-нибудь личное, что можно было бы использовать в своих целях. Только на сближение с Бомгю теперь вообще нет времени. Как и на жизнь в целом. В четверг Феликса зовёт в учительскую классрук. Смотрит жалостливо, спрашивая, как себя чувствует Лили. — Я слышал, что твоя младшая сестра опять на больничном, — вздыхает мистер Джонстон. — Бедный ребёнок. Феликс сжимает зубы. Он слушает его, опустив взгляд в пол, щёки горят от стыда и злости. Феликс не помнит, когда спал больше четырёх часов, вырывая их между уроками, между клиентами на заправке, между приступами жара у Лили по ночам и между тупыми поручениями Хвана. Он хочет спать так, что голова кружится, и прекрасно знает, что времени на это нет. Потому что у Лили не спадает температура, приходится вызвать скорую плюс шестьсот долларов, она не может есть твёрдую еду, приходится купить готовый суп в забегаловке возле дома плюс пять долларов, ещё лекарств плюс пятнадцать долларов. Феликс пытается игнорировать накопившуюся усталость, он берёт дополнительные смены на пятницу и все выходные шестьдесят часов марафона безудержного веселья, и искренне надеется, что сдохнет где-то в этот период. Потому что по правде говоря, Феликс больше не может так жить. — Несчастный ребёнок, — продолжает причитать мистер Джонстон. — Куда опять ушла ваша мать? — Не знаю, — цедит сквозь стиснутые зубы Феликс. Если бы знал, давно бы притащил её за шкирку домой, заставил бы сидеть с Лили или найти работу. Мистер Джонстон всё говорит и говорит, сетует на несправедливость, на продажное правительство, на капитализм. Феликс слушать его не может, тошно, потому ссылается на скорое начало урока и сбегает из учительской. Почему это всегда про неё? — думает Феликс, кипя от злости. — Почему все только и делают что спрашивают меня как Лили? «Бедная девочка, как она справляется?» А как справляюсь я? Почему никто не спрашивает как справляюсь я? Он устал, он хочет спать, он хочет есть, а ещё хочет сдохнуть. Вся прошлая неделя была под завязку забита сменами в супермаркете, эта — сменами на заправке. Тупые задания от Хвана, решившего по всей видимости сделать его жизнь невыносимой, кажется не способны закончиться никогда. Феликс молит, чтобы следующая неделя просто не начиналась. Биологию он прогуливает, бесцельно бродя по улице, а после засыпая в школьном туалете, подложив под голову смятую куртку. День отвратительный. День просто ужасный. Дальше — хуже. Феликс не хочет хуже, он вообще больше не хочет. Вот бы сдохнуть, — думает, когда перед последним уроком вибрирует телефон. Феликс смотрит на пришедшее в мессенджере сообщение, уже зная от кого оно: «В раздевалку. Сейчас». — А Самюэль сегодня игривый, даже без угроз, — шутит неловко Кай, заглядывая в экран телефона Феликса. Через секунду его глаза округляются от удивления, он взволнованно спрашивает, следя за тем, как Феликс набирает ответ: — Эй, может не надо? Он так и разозлиться может… «А не пойти ли тебе нахуй?» Конечно, разозлится. Этого Феликс и добивается. Пусть уже убьет меня и всё это наконец закончится, — думает Феликс с отчаянной злобой. Он больше не может. — Вот ведь ты… — Кай испуганно охает. Стоит сообщению отправиться и телефон Феликса начинает вибрировать, уведомляя о входящем звонке. На экране «Хван». Феликс колеблется, прежде чем ответить, поднося телефон к уху. Хван не дает ему вставить и слово, чеканя: — Сюда. Живо. И сбрасывает. Феликс ухмыляется криво. Получить по лицу впервые за все эти говняные дни хочется до жути. Да так, чтоб побольнее, приводя если не на тот свет, так хотя бы в чувства. Феликс идет к спортивному залу, вяло переставляя ногами. Из-за недостатка сна перед глазами плывёт и мельтешит, веки едва держатся открытыми. У Феликса сил почти не осталось, он уверен где-то на девяносто девять и девять десятых, что сердце в ближайшие дни остановится из-за нагрузки будто это плохо. В раздевалке всего несколько человек из футбольной команды, Феликс узнаёт в одном из них Даниэля, натягивающего на себя футболку. Тот наигранно дружелюбно улыбается, у Феликса от этой улыбки подступает к горлу тошнота. — Хёнджин ещё в душе, можешь отнести ему полотенце, — говорит Даниэль, зачёсывая пальцами назад свои тёмные волосы и кивая на соседний ящик; в его тоне нет и намёка на просьбу. Почему Самюэль вдруг стал Хёнджином, Феликс не спрашивает, хватает сложенное на скамье полотенце и идёт к душевым. Его зубы так плотно сжаты, что ноют дёсны. Феликс зол на Хвана, на классрука, на Лили и на самого себя, за то, что не справляется со своей жизнью. Он распахивает дверь душевых, входя во влажное помещение, окутанное паром и запахом дешёвого мыла. Феликс щурится, выглядывая единственный источник звука и идёт к нему, останавливаясь напротив стоящего под душем Хвана. Тот оборачивается, бросая на Феликса ленивый взгляд из-за плеча: — Чего так долго? Смывает с себя оставшуюся пену и выключает воду, не глядя протягивая руку. Феликс молча опускает в неё полотенце и дергается от неожиданности, когда рука Хвана обхватывает его запястье, резко дёргая на себя. Феликс едва не поскальзывается на мокрой плитке, смотрит растерянно, застигнутый врасплох. Хван смотрит ему в глаза не моргая длинные несколько секунд, пока Феликс не отводит взгляд первым, быстро и дёргано. — Я спросил, чего так долго? — голос Хвана не выражает ничего, кроме усталости, в нём нет даже раздражения и это бесит тоже. Феликс косится на сжимающие запястье пальцы, хватка сильная, точно будет синяк. И опускает голову вниз, замечает упавшее на пол полотенце, теперь безнадёжно мокрое, а затем без стеснения разглядывает чужой член. Свободной рукой Хван грубо сжимает лицо Феликса, заставляя поднять взгляд обратно вверх. Феликс поднимает, правда в глаза напротив не смотрит, вместо этого сверля голые ключицы. — Чего не отвечаешь на вопрос, криворукий? Пальцы больно давят на и без того травмированную кожу, впиваясь в щёки, Феликс морщится, но упрямо молчит. Отвечать не хочется, у Феликса вообще говорить с Хваном или быть тут желания нет. Зато желания выплеснуть накопившуюся агрессию хоть отбавляй. — Язык проглотил? — щурится Хван. — Ну так ударь, утырок, может полегчает, — бросает Феликс, наверное впервые за всё время их «‎тесного» общения впиваясь в глаза Хвана в ответ озлобленным взглядом. На лице последнего на секунду мелькает удивление: — Какие мы смелые. Сначала в сообщениях дерзишь, теперь ещё и в лицо мне. Его голос звучит даже мягко, но Феликс не даёт себя обмануть, он знает, что если Хвана разозлить, то он ударит и ударит сильно. Феликс Хвана и злит для того, чтобы ударил, потому что если будет больно снаружи, то это отвлечёт от того, как мерзотно внутри. — Я могу и вслух сказать, хочешь? — переиграно весело спрашивает Феликс; и не дожидаясь ответа выпаливает: — Иди нахуй. Глаза Хвана опасно темнеют, хватка на руке и лице Феликса становится такой сильной, что начинают болеть кости. — Довести меня пытаешься, уёбище? Да, пытаюсь. Ударь меня побольнее, так, чтобы синяк не сходил ещё несколько дней. А лучше сломай руку, сломай ногу. Нет, разбей голову. Я хочу впасть в кому и там, наконец, отоспаться. Хван начинает закипать, Феликс видит по глазам, смотрит в них не моргая и чувствуя как бешено колотится от разливающегося по телу адреналина сердце. И, дрожа от волнения, подбрасывает дров в разгорающийся костер злости Хвана, щедро поливая сверху бензином: — Это твоя проблема, что ты бесишься из-за всякой херни. У всех спортсменов так? Мозг отсутствует, только инстинкты? — Не боишься, что я всё-таки разозлюсь? — голос Хвана звучит так угрожающе, что у Феликса плющит внутренности. Боюсь. Пиздец как боюсь. — Не боюсь, — усмехается криво в ответ. — В первый раз что ли? Бей уже, животное тупое. Они смотрят друг другу в глаза, Хван смотрит раздражённо, Феликс смотрит упрямо, с вызовом, и ждёт удара. Сердце ходит ходуном от нетерпения. Давай. Ну же. Ударь меня. Ударь. Неожиданно хватка Хвана ослабевает, отпуская руку Феликса, а затем и его лицо. Хван выпрямляется, глядя сверху вниз, в его глазах сложно прочитать что-то, кроме злости, но она-то Феликсу и нужна. Вот только Хван не бьёт, он вообще не делает ничего, проходя мимо и выходя из душевой. Феликс растерянно замирает, не зная, как реагировать. Чего, блять? Он торопливо выходит следом, чувствуя себя обманутым. Почему не ударил? Должен ведь был. Так почему нет? Почему, блять, нет?! Феликс влетает в раздевалку, заставая Хвана надевающим на мокрое тело джинсы и чёрную футболку, ткань быстро намокает, с волос капает вода. Феликс останавливается в нескольких шагах, на взводе от распирающего неудовлетворения, сжимает руки в кулаки. — И это всё? — вырывается у Феликса, вместе с несдерживаемой злостью. — Съебись, — бросает Хван, его голос звучит безразлично. Даже не смотрит, продолжая одеваться. Ну что за блядство! — Заставил меня сюда припереться только для того, чтобы прогнать? Серьезно?! — Феликс чувствует, как его несёт, но не может остановиться, распаляясь с каждым словом только сильнее. — Нечем заняться?! Нет развлечений поинтереснее?! Может тебе палку покидать?! Разгоряченный Феликс упускает момент, когда Хван подходит к нему, останавливаясь слишком близко. Смотрит внимательно, ожидая, когда Феликс замолчит, и только тогда произносит медленно: — Конечно есть развлечения и интереснее, только тебе они не понравятся. Его слова заставляют Феликса закрыть рот. О, он знает, о чём говорит, и Феликс не глупый, чтобы понять о чём. — Или ты этого хочешь? — Хван склоняет голову набок, изучая пристальным взглядом лицо напротив. — Чего-то поинтереснее. Феликс сглатывает, весь его запал разом заглушается страхом. Способен ли Хван на что-то такое? Конечно да, он на всё способен, в нём нет жалости и вообще хуй пойми, как работает его мозг. Поэтому и страшно. Страшно до тех пор, пока рука Хвана не опускается на солнечное сплетение, там, где колотится сердце, а затем неторопливо спускается, замирая над поясом брюк. Он касается грубо, ведёт ладонью надавливая на кожу, щупая без стеснения сквозь ткань футболки, ни намёка на нежность. Феликс растерянно моргает, чувствуя как обдаёт горячей волной от мест, где рука Хвана касается его тела. Обдаёт горячей волной и движется прямо к паху. Глаза Феликса распахиваются в удивлении и непонимании. Он дёргается в сторону, пугаясь своих же ощущений, не зная как реагировать. Видя это Хван спрашивает насмешливо: — Что, теперь боишься? Похоже он совсем плох в чтении эмоций, раз решил, что на лице Феликса отразился страх на его, Хвана, прикосновения. О-о-о, нет, это не страх. Внутри пылает, горит так, что обжигает внутренности, Феликс расценивает это как подскочивший до предела адреналин, бьющий и по голове, и по сердцу, и по члену так бывает. Конечно, Феликс ведь всё ещё на взводе: Хван перед ним, но не делает ничего из того, что нужно. Это выводит из себя. — Пидор, — произносит Феликс чётко, почти по слогам, вскидывая наглый взгляд. Хван оскорблённым не выглядит, смотрит без интереса, это злит ещё больше. — Пидор, — повторяет криво усмехаясь, продолжая провоцировать. — Не нравится? Тогда может ударишь? Только это ведь и умеешь, кусок тупого мяса. Хван смотрит так, будто видит Феликса насквозь, только читая не его эмоции, а скрытые мотивы. Говорит холодно: — Я тебе не благотворительная организация. Иди ударь себя чем-нибудь сам, раз так хочется. Блять! Бил постоянно, бил каждый день с перерывами на выходные, но теперь нет?! Какого, мать его, хера?! Феликс больше не может. Феликс больше не хочет. Он устал, он на грани, потому что после школы смена на заправке, а после вернуться домой, а после лечь спать, чтобы снова, снова и снова по кругу. Хватит. Феликс рычит, пихая Хвана в грудь, тот даже не дёргается, просто стоит и смотрит. Это бесит, так страшно бесит! — Сука! — кричит Феликс срывающимся голосом. — Ненавижу тебя! Ненавижу, блять, до смерти! Пидор вонючий! Ублюдок! Он бьёт по груди Хвана руками, толкает со всей силы, провоцируя на ответные удары. Хван не реагирует ещё некоторое время, а затем резко хватает Феликса за горло, прижимая спиной к стене и наваливаясь сверху. — Успокойся, клоун, — говорит, понизив голос. — Или придушу. Его локоть давит Феликсу на шею, перекрывая кислород. На мгновение глаза Феликса испуганно распахиваются, чтобы сразу сощуриться в раздражении. Он дёргается, пытаясь высвободится, шипит, пока хватает воздуха в лёгких: — Пошёл нахуй! Гори в аду! Сдохни! Умри! Этого мало. Чувство страха полностью вытесняет всепоглощающая злоба. Взгляд Хвана темнеет, он наклоняется ближе, почти касаясь носом носа Феликса. Что-то в его глазах меняется, едва уловимо, становясь всё ярче с каждой секундой. Что-то, что завязывает тугой узел в желудке, ухая вниз, на его дно, и расходясь волнительными разрядами по телу. Это не страх, хотя и он, перекрытый почти полностью злостью, всё ещё здесь. Это что-то другое, что-то будоражащее и тягучее, горько-сладкое на кончике языка, колючее в грудной клетке. Феликс облизывает вмиг пересохшие губы. — Моё терпение не вечно, — произносит Хван, его голос становится ещё ниже, опаснее, отдаваясь рычащими нотками. — Ты, псина, мало того, что плохо делаешь свою работу, так ещё устраиваешь тут представления. Продолжишь в том же духе, придётся тебя как следует наказать. Дыхание бьёт по губам мелкими барабанными ударами, Феликсу жарко. Он смотрит в глаза Хвана, жадно вглядываясь в беспросветную чёрную бездну, куда так боялся посмотреть раньше. Зря. Хван опасен. Как голодный дикий зверь или летящий на полной скорости грузовик. У Феликса от этого дух захватывает. — И как накажешь? — голос сипит от внезапно нахлынувшего волнения. Это не то волнение, что обычно приходит со страхом, нет, это то волнение, что обычно приходит вместе с нетерпением. Губы пересыхают, Феликс быстро облизывает их снова и снова, замечая как взгляд Хвана на мгновение смещается на его рот, чтобы после вновь вернуться к глазам. Хван усмехается, его локоть давит на шею сильнее, полностью перекрывая доступ к воздуху. Когда дышать становится совсем невозможно, Феликс хватается за его руку, судорожно пытаясь отцепить. — Тебе не понравится, — обещает Хван. Он держит локоть на горле до тех пор, пока перед глазами Феликса не начинает темнеть от недостатка кислорода, а затем резко отпускает, делая шаг назад. Феликс валится на пол, кашляет, хватая воздух открытым ртом. Тело бьёт дрожью от выбросившегося в кровь адреналина и и Он вскидывает взгляд вверх, следя за тем как Хван отходит, неторопливо бросая спортивную одежду в сумку, проводит рукой по волосам, смахивая оставшуюся воду. Феликсу мало. Он слышал о Хване так много страшных вещей, а тот будто и не старается. Бьёт без азарта, даёт тупые задания и вообще ведёт себя, будто Феликс так, мелкая мошка, не стоящая затраты сил. Ох, Феликс бы хотел исправить такое ошибочное представление о себе. В нём говорит злость и неудовлетворённость, они же движут им, когда Феликс со всей дури пинает Хвана в коленную чашечку. Тот шипит, смотрит так свирепо, что у Феликса сводит в желудке тем самым приятно-тягучим, а затем замахивается и бьет ботинком по лицу, прямо под подбородок. Всего один удар, первый за сегодня. Феликс стонет от резкой боли, голову откидывает назад, прикладывая затылком об стену. К горлу подступает тошнота, перед глазами кружится и вращается. Но Феликс не может сдержать лезущую наружу довольную улыбку, потому что добился своего. Хван сделал это, Феликс его довёл. И похоже сделает снова, потому что хватает за волосы, заставляя Феликса встать на ноги, и прижимает к стене, вновь прикладывая затылком об бетонную поверхность. Хван замахивается, Феликс чувствует себя почти безумным, впиваясь взглядом в глаза напротив. А там столько злости, что утонуть можно. Феликс облизывается, тянет руки к лицу Самюэля, пытаясь отпихнуть, скальп на голове болит от натяжения. — Этого добивался, псина? — шипит Хван, опасно сощурившись. — Хочешь по-плохому? Славно, будет по-плохому. Ах, так значит всё это время было по-хорошему? Феликс скалится в ответ, кулак Хвана проходит точно по губам, едва не выбивая передние зубы. Рот вмиг наполняется кровью от разбитых в мясо губ. Феликс стонет, руки обессиленно падают вниз, в ушах звенит нещадно громко. Хван, видимо посчитав, что на этом всё, ослабевает хватку на волосах Феликса. И это его ошибка, потому что никакое на этом не всё, Феликсу м-а-л-о. Коснуться Хвана хочется безумно, сделать больно, навредить и получить за это. Феликс быстро подается вперёд, игнорируя острую боль в лице и подступившую тошноту, впивается зубами Хвану в плечо с такой силой, что пробивает кожу. Чёрная футболка темнеет, окрашиваясь в багровый, Хван шипит, таращится на Феликса в шоке, совсем не ожидав такого. Усиливает хватку на волосах, грубо оттягивая и заставляя разжать зубы, а затем ударяет головой об стену снова, снова и снова, пока Феликс окончательно не обмякает. В ушах шумит, картинка перед глазами искажается темнея. Феликс дышит тяжело, жадно впиваясь взглядом сначала в тёмное пятно на плече Хвана, потом в тёмные-тёмные, почти озверевшие глаза. Хван в ярости. Феликс тянет губы в блаженной улыбке, обнажая залитые кровью зубы, облизывает их, пытаясь распробовать помимо своей крови кровь Хвана. И ждёт продолжения с мазохистским удовольствием. Хван в бешенстве, дрожит всем телом от едва сдерживаемой ярости и дышит тяжело, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Смотрит так, что дух захватывает, Феликс ловит восторг, замечая в его глазах чёткую и ясную мысль: «‎Убью». Но продолжения не наступает. Дёрганым, резким движением Хван подхватывает свой рюкзак и вылетает из раздевалки. Чего? Феликс растерянно моргает, продолжая сидеть на полу до тех пор, пока колотящееся как ненормальное сердце не успокаивается, а картинка перед глазами не становится чётче. Внутри смесь из противоречивых чувств, Феликс не может разобрать ничего из них, кроме злости, неудовлетворённого в полной мере напряжения и разочарования. Почему Хван ушёл? Почему не сделал что-то похуже? Почемупочемупочему? Вывести Хвана из себя снова, чтоб вот так, до пылающей огнём опасности в глазах, даже понимая прекрасно что за этим последует особенно понимая это, хочется страшно. И кто Феликс такой, чтобы отказывать себе в удовольствии?