help yourself

Обжигающе горячие капли бьют об кожу, стёкла душевой кабинки запотели, но даже не видя ничего снаружи, Феликс чувствует на себе взгляд, шпарящий куда сильнее воды. Он запускает напряжение под кожу, проникая прямо в мышцы и заставляя их твердеть. Нервозность проявляется в дёрганых, резких движениях, Феликс даже не пытается скрыть её или царящее в груди раздражение. Трёт тело губкой почти яростно, до красных пятен на коже, щедро льёт на себя шампунь, пока бутылка не остаётся полностью пустой, намеренно выкручивает воду на полную. Феликс зол. Странно, если бы он не был после всего, что учудил Хёнджин. Притащил меня к себе как ебаную пойманную дичь, блять! Дверь кабинки открывается, обдавая разгорячённое тело холодом. Вскинув взгляд исподлобья, Феликс смотрит на непроницаемое лицо Хёджина. — Десять минут прошло, — сообщает тот громко, чтобы было слышно через шум воды. И полностью игнорирует летящие ему на одежду капли. — Как я ссу тоже смотреть будешь? — выплёвывает Феликс. — Не привыкать, — криво усмехается Хёнджин. А затем грубо хватает за здоровое предплечье, дёргая на себя, от чего Феликс почти поскальзывается на мокрой плитке. Не разжимая хватки, Хёнджин выключает душ и тащит обратно, в спальню. Капли воды быстро стекают с волос и тела, оставляя после каждого шага Феликса мокрые следы. — Отпусти уже, блять! — пытаясь выдернуть руку, срывается тот. — Куда я убегу?! — Откуда я знаю, — морщится Хёнджин. — Ты постоянно куда-то убегаешь, тварь. Феликсу хочется влепить ему по яйцам, влепить по роже, влепить в принципе, а потому он тут же это желание исполняет, со всей дури ударяя Хёнджина в плечо свободной рукой. И получает мгновенный ответ по затылку такой силы, что перед глазами на секунду темнеет. Вспыхнув новой порцией злобы, Феликс пытается ударить снова, но не успевает. Хван плотно и болезненно сжимает его предплечье, не позволяя теперь двигать здоровой рукой вообще. Смотрит чёрными-чёрными глазами и рычит до пугающего опасно: — Только попробуй сделать так ещё раз, сука! — Да пошёл ты нахуй, уёбок! — мгновенно щетинится Феликс. В том, чтобы злить Хвана, нет ничего хорошего и разумного. Только какая разница? В их отношениях изначально ни первого, ни второго никогда не было. Затащив Феликса в спальню, Хёнджин швыряет его на кровать, сразу наваливаясь сверху. Феликс бьётся под ним раненным зверем, отчаянно пытаясь выползти. — Пусти! — рычит, слабо пихая больной рукой в твёрдую как камень грудь. — Я не хочу! Не хочу! Хёнджин, полностью игнорируя все эти жалкие потуги, одним жестом переворачивает его на живот и вырывает новый крик боли касанием к потемневшему от синяка бедру. — На колени, — чеканит Хёнджин возле его уха. — Нет! Пошёл к чёрту! Нет! — извивается на испачканной красными и белыми разводами постели Феликс, не оставляя совершенно тупых в своей бессмысленности попыток. — Не хочу! Бесполезно. Хёнджин возьмёт то, что ему надо, как бы Феликс ни пытался предотвратить неотвратимое. Это стыдно, это жалко, это грустно. То, что происходит между ними сейчас, — это грустно. Сжав его тазовые кости с обоих сторон до вскрика, Хёнджин насмешливо отвечает: — Конечно хочешь. Ты всегда хочешь. И резко дёргает таз Феликса вверх, заставляя встать на колени. Лоб упирается в подушку и Феликс готов взвыть от ненависти к своему телу, безвольно отзывающемуся на каждое грубое прикосновение Хвана; от ненависти к себе, не способному просто лечь и лежать бревном, чтобы Хван потерял желание его трахать; от ненависти к самому Хвану, ебущему его несколько часов кряду. Вся радость Феликса от долгожданной встречи рассыпалась в тот момент, когда Хёнджин силком тащил его через весь лес в свою машину, игнорируя крики, проклятия и болезненные стоны. Если рука Феликса и имела шанс на выздоровление до этого момента, после уже нет: синяк расползся по коже от плеча к локтю, став почти чёрным, а любое прикосновение к нему вызывает дикую боль. Перелом это или сильный ушиб — неизвестно. Приём у врача Феликсу всё так же не светит, потому что теперь он безвылазно торчит в доме Хёнджина сколько я вообще уже в этом гадюшнике? дня два? или прошло больше? Атмосфера тут больше похожа на тюрьму, Хван — на надзирателя. Тошнотворно. — Хватит! — воет Феликс, когда Хёнджин раздвигает его ягодицы и входит внутрь одним толчком. Стенки ануса щиплет от новой порции стимуляции, член был в нём за сегодня раз семь точно. От усталости тянет в сон, но раздражающая боль внутри и снаружи не даёт этого сделать. Грубые, резкие толчки двигают тело по кровати вперёд и назад, в такт бёдрам Хвана. — Какая же ты мра-а-а-азь! — протяжно стонет Феликс. Всхлипнув, цепляется непослушными пальцами за простынь. От слишком резких, быстрых толчков, травмирующих анус всё сильнее, перед глазами пестрит. Ладони Хёнджина на бёдрах впиваются в кожу, игнорируя наличие синяка, надавливая прямо на него. — Хва... м-м-м!.. — хнычет Феликс. — Стой... ах!.. Больно, сука, больно!.. — Так тебе же нравится, — рычит Хван, двигаясь внутри грубее, резче. — Течёшь как блядь последняя. Как же бесит! Но возразить на это нечем. Головка внутри бьёт по простате, отдаваясь пульсацией в собственный член, предэякулят сочится с каждым толчком. Феликс кончил так много раз, что не уверен вообще, сможет ли и в этот. Хёнджин выжимает его до изнеможения, заставляя позорно плакать от удовольствия, истекая слюнями и соплями. До отвратительного хорошо, до стыдного прекрасно. Очередная разрядка, быстро приближающаяся из-за и без того разморенного организма, кружит голову. Кожа покрывается испариной, тело пробивает дрожь. Горячая волна проходит по каждой нервной клетке, доходя до мозга и вспыхивая там ярким оргазмом. Скудная струя спермы пачкает и без того перепачканную простынь, колени разъезжаются в стороны, Феликс едва может держаться на них из-за навалившейся вмиг слабости. Хёнджину на это плевать, он долбит до тех пор, пока не кончает сам, впиваясь зубами в свежий укус на загривке и заливая внутренности горячим. Делает ещё несколько медленных, глубоких толчков, прежде чем повалиться на спину Феликса, окончательно придавливая к кровати. Член не достаёт и это хуёвая новость. — Я... сдохну... — рвано и быстро дышит Феликс, с совсем не наигранной мольбой в голосе. — Дай... отдох... нуть... Нехотя разжимая зубы, Хёнджин размашисто слизывает с шеи Феликса кровь, собирая всё. Спускается ниже, упёршись руками по обе стороны от боков. Лижет каждый свежий укус, лижет тёмные синяки, лижет бугристые уродливые шрамы под лопатками. В Феликсе болит. — Хватит ныть, — хрипит на ухо Хёнджин. Толкается ещё полностью не опавшим членом внутри, хлюпая спермой. От него пахнет железом и потом. Пахнет им самим. Феликс ненавидит Хвана за всё, что тот с ним делает. По бёдрам стекает тёплое и вязкое, кожа зудит от пота. Феликс прячет лицо в постели, признаётся тихо: — Хочу... есть... За всё время, что он здесь, они ни разу не ели. И, естественно, так и не поговорили. Как будто вообще была возможность во всём этом ебаном хаосе. Всё ещё будучи в состоянии бешенства, Хёнджин решил устроить сраный марафон, не слушая вообще ничего и отпуская разве что в туалет, поссать, и в ванную, чтобы смыть с себя сперму, кровь и пот. — А я хочу, чтобы ты взял в рот, — хмыкает Хёнджин. — Как думаешь, кто из нас закроет свою потребность? Член внутри твердеет блять. Вытащив его из ануса, Хёнджин одним жёстким движением переворачивает Феликса на спину, резко дёргая за волосы вверх и этим заставляя приподняться. — Рот, — командует низко, подтягивая голову Феликса к своему паху. Горячая, влажная от лубриканта и спермы головка касается искусанных губ, Феликс сжимает их, пытаясь отвернуться. За что получает удар по щеке, отдающийся обжигающей болью. Ни о каком подобии нежности, которая была раньше, теперь даже мечтать не стоит. Дойдя до точки кипения, Хёнджин срывает злость на Феликсе всеми доступными ему способами: трахает, бьёт, орёт, угрожает. Феликс получает каждый раз, когда слишком активно пытается возразить. Как сейчас, например. Щека пульсирует болью, злоба внутри выжигает лёгкие. Феликс упрямо сжимает зубы, глядя исподлобья. Замечая это Хёнджин криво скалится, хватает за лицо, больно сжимая щёки пальцами. — В чём дело, киса? — спрашивает, наклоняясь ближе, так, что окрашенные в беспросветно чёрный цвет глаза оказываются на одном уровне с глазами Феликса. — Хочешь, чтобы я выбил тебе зубы? Угроза равная обещанию. Выбьет, обязательно выбьет. — Открывай, — командует Хван, с силой нажимая на зубы через кожу щёк. Феликс ненавидит это так сильно, что в теле сводит от напряжения мышцы. Ненавидит сильнее некуда из-за понимания, что сам виноват в том, что похерил то хрупкое, что было между ними если бы я просто поговорил с ним раньше... В груди больно до перекрытого дыхания, Феликс смотрит в глаза напротив, быстро смаргивая слёзы. Не отрывая пристального взгляда, Хван склоняет голову набок, сканирует лицо, теряя прежнюю весёлость. Хватка на щеках Феликса исчезает, ладонь Хёнджина скользит вправо, замирая у уха, большой палец движется по коже под глазом, имитируя ласку. Феликс не позволяет себе купиться на такой очевиднейший наёб, смотрит озлобленно. Молчание давит на ушные перепонки, грозясь пробить под своей тяжестью. Хёнджин наклоняется к его лицу. — Соври мне, — шепчет, едва касаясь губ своими. Сердце Феликса сжимается, в глазах пылает обидой, злостью, болью. Какое, нахуй, «соври»? Даже себе врать больше сил нет. Медленно качая головой, Феликс видит, как мрачнеет Хёнджин. В его глазах мелькает искрясь, набирающая обороты буря, электризуя воздух вокруг. Не получив желаемого, Хёнджин звереет, взгляд мрачнеет штормовым предупреждением. — Нет? — щурится опасно. Выпрямившись, Хёнджин крепким нажатием пальцев на жевательные мышцы заставляет рот Феликса раскрыться. Твёрдо удерживает за затылок, не давая отстраниться, и входит в рот грубым толчком. Головка упирается в горло, от неожиданности Феликс вцепляется пальцами в бедро Хвана, пытаясь отпихнуть. Бесполезно. — Упрямая тварь, — хрипит, двигаясь во рту резкими толчками, каждый раз задевая стенку горла и заставляя Феликса задыхаться. На глаза наворачиваются слёзы, Феликс пытается дышать носом. Он не отсасывает, нет, это не то, что они делали обычно. Хёнджин ебёт его в рот. Ебёт, без цели получить удовольствие, а с целью показать превосходство. — Шире! — рычит Хван сжимая щёки с такой силой, что начинает болеть всё лицо. Вырваться невозможно, Хёнджин слишком сильный для исхудавшего, вымотанного Феликса. Сам двигает его голову, сам открывает рот, когда Феликс не делает это достаточно широко. От горького вкуса спермы и химозного вкуса смазки во рту выступает слюна, Феликс жмурится, чувствуя как из уголков губ стекают капли, скатываясь к шее. — В глаза смотри, падаль, — сжимает волосы на затылке Хван, вырывая несколько прядей. Прямо сейчас Феликс его ненавидит всей душой. Открывает глаза, смотрит разозлённо. Увидев его взгляд, Хёнджин ухмыляется криво, довольно, а затем с глухим стоном кончает, запрокинув голову назад. Во рту вмиг становится горячо и терпко. Глотать сперму не хочется категорически, поэтому стоит Хёнджину с влажным хлюпом достать член изо рта Феликса, и тот быстро выплёвывает всё на кровать. Естественно Хёнджина это бесит, улыбка мгновенно исчезает, а хватка, что ещё секунду назад ослабла, вновь усиливается. Резкий рывок за волосы назад отзывается болью в шее и скальпе, Феликс стонет, даже не успевая сообразить, когда Хван прижимает его лицо к кровати, прямо в лужу спермы, расползающуюся по простыне. Уставший до дрожи в теле, Феликс не может даже начать вырываться, слишком измотан. Хёнджин трёт его лицом об ткань, вымазывая, и громко, хрипло смеётся, ударяя звоном по ушам мразь ебаная вонючая мерзотная. Наваливается сверху, впиваясь зубами в кожу на плече, на шее, на боках. Жрёт, вгрызаясь в мясо и отрывая кусок за куском. Жрёт как дикий зверь, одичавший и изголодавшийся. Жрёт без возможности спастись. И снова. И снова. И снова.

.҉.҉.҉

Кружка пролетает всего ничего, врезаясь в стену, даже близко не добираясь до стоящего рядом с ней Хёнджина. Тот смотрит тяжёлым взглядом, следя неотрывно, как Феликс осторожно обходит круглый кухонный стол, и повторяя его движения. — Сюда иди, — чеканит стальным тоном. Оказываясь за раковиной, Феликс не глядя нащупывает что-то из посуды, тут же швыряя в Хвана. Тарелка, встречаясь с углом стола, разбивается на крупные осколки, осыпаясь у ног Хёнджина. — Не надоело хату мне громить? — вскидывает брови тот. Нервно облизнув колючие от ран губы, Феликс огрызается: — Как прекратишь меня насиловать, так сразу. Это прогресс, что он успел добраться до кухни, прежде чем Хёнджин успел заметить, отвлёкшись на телефонный разговор. Прогресс, но ничего не дающий. Феликс всё ещё ранен, всё ещё изнемождён и едва стоит на ногах, пока Хёнджин, имеющий не меньше причин слечь в могилу, стоит как ни в чём не бывало, живее всех живых терминатор ебаный. Феликс не может сказать точно, сколько уже торчит здесь, в доме Хвана, изолированно от внешнего мира. Дни в голове смешались, время спуталось и растворилось, Феликс оторван, потерян, спрятан. — Да кто тебя насилует, — раздражённо морщится Хёнджин. Следом скалится обнажая клыки, упёршись в стол руками, подаётся через него ближе, заставляя Феликса шарахнуться назад. — Это же наше обычное времяпровождение, любовь моя, — говорит с наигранной мягкостью в голосе. — Всё, как тебе нравится. Звучит как откровенная насмешка, что отдаётся по позвоночнику колкой волной злости. Феликс хватает рядом стоящий стул здоровой рукой, изо всех оставшихся у него сил кидая в Хвана. — Ебанутая ты сука! — рычит тот, едва успевая уклониться, разом зверея: — Сюда иди, блять, пока ноги не переломал! Феликс не двигается с места, дышит тяжело и смотрит исподлобья, готовый в любую минуту защищаться или нападать. Как жаль, что он успел добежать только до первого этажа, а не наружу из этого ебаного ада. — Не трогай меня! — рычит в ответ, сжимая зубы и отходя назад, к выходу из кухни, когда Хёнджин начинает идти на него. Не сводит взгляда, боясь упустить из поля зрения. — Что же ты, киса, — криво скалится тот, вновь слишком резко меняясь в настроении, — не будь таким жестоким, я ведь соскучился. Стоящий на его пути стул от резкого толчка рукой отшвыривается в сторону, с грохотом падая на пол. Сердце Феликса испуганно колотится в груди, потому что взгляд у Хёнджина опять чёрный, голодный. Он не отступит, точно не отступит. Феликс нервно сглатывает, ноги трясутся от переутомления, наступать на правую и вовсе невыносимо. Похрамывая он идёт спиной вперёд в гостиную, отсчитывая секунды до того, как Хван снова на него набросится. Дикий, бешеный уёбок. Происходящими догонялками Хёнджин явно наслаждается, прекрасно зная, что Феликс в своём положении сейчас беззащитен. Под босой ступнёй трескают осколки кружки. Испугавшись порезаться и окончательно потерять возможность нормально передвигаться, Феликс опрометчиво переносит вес на больную ногу. И тут же, оступившись, вскрикивает от резкой боли, летя вниз. Голова ударяется об угол стены, картинка мигом начинает кружится, Феликс сглатывает спазмы в животе и судорожно нащупывает хоть что-то рядом с собой, чтобы швырнуть в быстро подошедшего Хвана. Тот смотрит сверху вниз насмешливо, продолжает скалиться, опускаясь на корточки. Голова кружится так сильно, что Феликс с трудом может сфокусировать взгляд на лице напротив. Голод вытягивает остатки сил, Феликс отчаянно цепляется за тянущуюся к нему руку Хвана и просит, глядя ему в глаза с мольбой: — Отдохнуть... дай мне отдохнуть. И делай, что хочешь. Не надеется даже на помилование, потому быстро добавляет: — Ты ведь тоже устал. Я знаю, что устал. Улыбка соскальзывает с лица Хёнджина. Он молчит, задумчиво разглядывая лицо Феликса, переводит взгляд на дрожащую ладонь, сжимающую его локоть, возвращает к лицу. Заглядывает в глаза, высматривая что-то, а затем резко подхватывает за рёбра, поднимая на ноги вместе с собой. От резкого движения Феликс стонет и чуть ли не хнычет, понимания, что нихуя, никакого перерыва. Поэтому, когда Хван, схватив его за предплечье здоровой руки, тащит к столу, а не в спальню, сбивает с толку. Всё так же держа его руку, не отпуская ни на секунду, Хёнджин неторопливо поднимает лежащий на полу стул, ставя на ножки, и толкает на него Феликса. Одним движением смахивает мелкие осколки с поверхности стола, а затем, упёршись в него ладонью, нависает над Феликсом, внимательно глядя в глаза. — Что? — спрашивает. — Что «что»? — хмурится тот, напряжённо смотря исподлобья. — Жрать что хочешь? — невозмутимо. Желудок отзывается сразу, сжимаясь. Продолжая сидеть насупившись в напряжении, Феликс отвечает: — Пиццу. Хёнджин кивает, достаёт из кармана серых спортивок телефон, быстро тапая по экрану. — Ещё что? — спрашивает, не отвлекаясь. — Много пиццы, — шмыгает разбитым носом Феликс. Вновь кивнув, Хёнджин продолжает печатать что-то. Закончив, громко скрепя ножками единственного оставшегося стула, подтягивает его поближе к Феликсу, садится и замолкает. Становится тихо. Они молчат. Феликс продолжает горбиться на стуле, Хёнджин, небрежно откинувшись на спинку, продолжает крепко сжимать его левое предплечье. — Ничего мне сказать не хочешь? — с напускной флегматичностью спрашивает Хван, разбивая тишину. Смотрит перед собой в стол. Да неужели, блять, теперь нашёл время поговорить? Остыл что ли наконец? Да ну нахуй... — Ты меня заебал, — мгновенно огрызается Феликс. — Ещё, — спокойно. — Нахуй иди. — По голове ударил зачем? Вопрос оглушает, Феликс сразу закрывает рот. Сейчас. Именно сейчас нужно рассказать всё, как есть, вывалить правду. Отличный момент. Вот только слова какого-то хуя не идут из зажатого в тугие тиски горла. Медленно опуская взгляд, Феликс молчит. «Прости» шипит на языке, «Я рад, что ты жив» царапает глотку, «Я так скучал по тебе» душит спазмами. Феликс не может произнести ни одно из них, сам этого пугаясь. Расскажи правду, — грозно требует внутренний голос. — Расскажи уже, блять, всё! Феликсу физические больно сказать хоть что-то, но Хёнджин терпеливо ждёт, потому он выдавливает из себя, запинаясь и путаясь в тяжёлых словах: — Я... остановить... Спотыкается, замолкая. И сразу хмурится, упрямо заставляя себя продолжать говорить: — Хотел остановить, потому что... Почему это так тяжело? Выпускать из себя обычные звуки через рот ощущается как пытка. Феликс нервно впивается пальцами в своё голое бедро, царапая короткими ногтями, кусает губы, задевая покрытые коркой крови раны. На Феликсе из одежды только наспех натянутые при побеге боксеры. На Хёнджине одни спортивки, держащиеся на тазовых костях. Говорить о чём-то важном в таком виде как-то нелепо. А когда ещё? — Ёнджун, — Феликс неопределённо импульсивно машет рукой, пытаясь правильно передать свои чувства. Скосив на него взгляд, Хёнджин молчит, не перебивая. Очень терпеливо для его характера, значит точно успел остыть. Конечно, столько раз меня трахнул, было куда гнев девать... — Ёнджун, — повторяет Феликс, роняя руку на своё бедро, и продолжает увереннее: — Не виноват. Ничего он не сделал. Знаю, что не сделал. А ты бы убил. Я тебя звал, просил остановиться, но ты не слышал. Потому я и... Не договаривая до конца замолкает, поворачивая в сторону Хёнджина голову и ловя ответный взгляд. — С чего вдруг ты Даниэля защищаешь? — спрашивает тот, нахмурившись. — Мы друзья, — выпаливает Феликс. — Когда успели? — склоняет голову набок. — Он ходил с тобой всего ничего. Видя его озадаченное, недовольное лицо, тиски в горле становятся туже. Феликс произносит куда тише: — Мы общались до этого. Хёнджин выглядит поражённым, взгляд мечется по лицу напротив. Феликс торопится опустить голову, пытаясь спрятаться от этого пронзительного взгляда и душа растущую вину в груди. Выпаливает на одном дыхании, боясь передумать: — Ёнджун мне информацию сливал, это я его шантажировал. Воздух вокруг становится гуще, напряжённее, вдохи с трудом передают кислород в лёгкие. Сердце стучит быстрее некуда. — Тебе? — медленно переспрашивает Хёнджин. — Мою личную информацию? Феликс быстро кивает, добавляет, делая акцент на нужном: — Я его шантажировал. Ему пришлось- — Так шантажировал, что аж подружились, ну надо же, — перебивает Хёнджин, сквозя набирающим обороты раздражением. Услышав это Феликс хмурится, вскидывает голову, натыкаясь на тяжёлый как сталь взгляд Хёнджина. — Я знал, что ты мне пиздишь, — произносит тот медленно, — но чтоб настолько... Да чтоб тебя блять! Раздражение бьёт по нервам, прокатывается волной к конечностям, покалывая на пальцах и заставляя их дёргаться от желания ударить. — Не пизжу я! — шипит Феликс, невольно подаваясь корпусом ближе. — Это был шантаж! Потом уже мы подружились! — А информацию он сливал тебе в каждый из этапов вашего знакомства? — уточняет Хёнджин. Феликс растерянно моргает. Да, именно. Всё так. Нервно сглотнув не отвечает, напряжённо следя за тем, как с каждой секундой лицо Хёджина мрачнеет всё сильнее. Блять, нужно срочно что-то..! — Почему ты бесишься только из-за поступка Ёнджуна? — торопливо выпаливает Феликс, настаивая на своём. — Бомгю тебе врёт! Он подставил Ёнджуна! Он не рассказывает тебе всего! Например, что спал с Ёнджуном, что его, — голос ломается, — насиловал, блять! Хёнджин морщится как от головной боли: — Какой Бомгю плохой, не рассказал мне информацию, которая мне нахуй не всралась. Внутри грудной клетки неприятно саднит, Феликс сжимает губы от обиды. Конечно ему насрать, — думает с горечью. — Чего я вообще ожидал? Это ведь Самюэль Хван, ебаная машина для убийств без признаков эмпатии. Обида давит, вытесняя вину. Феликс пытается собрать обратно в кучу ускользающий из черепной коробки здравый смысл, чтобы не натворить хуйни. Даже если у Хёнджина понимания, почему Бомгю сделал плохо, ноль, Феликс может попытаться ему объяснить. Хотя бы на другом, более подходящем примере. — Бомгю соврал, — произносит Феликс с нажимом. — Ёнджун поставки твои не воровал, это подстава. Но Хёнджин с каждым новым ответом безвозвратно ломает надежду решить всё разговором. — Даже если так, — чеканит он, — то с чего я должен верить тебе или Ёнджуну? Пусть не воровал, пусть это подстава. Где доказательства? У меня на руках переписки, фото, скрины банковских переводов. Что у тебя? Хорошо, допустим... Феликс хочет возразить, Хёнджин этого сделать не даёт, с нажимом повторяя: — Допустим Ёнджун этого не делал, но он всё ещё сливал мою личную информацию, ты сам в этом только что признался. Так какого хуя я должен верить ему? И тебе с хуя ли верить должен? Сам сколько раз мне пиздел? Посчитаем? Он знает. В желудке дёргается тонкой леской страх. Как много? Как давно? Хочет спросить, только вот смелости в себе не находит. Хёнджин выпрямляется, доставая завибрировавший телефон, Феликс испуганно мечется взглядом по его лицу. Мысли в голове мечутся вместе с глазами, не зная, на что надавить, за что зацепиться, как убедить. «Просто рассказать как есть» не сработало это пиздец. Всё должно было быть иначе, Хёнджин должен был хотя бы понять хотя бы попытаться, блять! Нет, не должен, — окатывает с головы до пят морозным ознобом. — Ничего он мне не должен. Хёнджин всегда такой был, с чего я ждал, что он поменяется? Такого не бывает. Такого не будет. — Мне же сливал, а не хуй пойми кому, — упрямо, но уже не так уверенно напоминает Феликс, принимаясь царапать свою ногу до сдёрнутого эпидермиса в попытке согнать растущую нервозность. Происходящий сценарий один из тех, хуёвых, что Феликс боялся увидеть. И вот он произошёл. В Хёнджине понимания ноль, Феликсу страшно. Пойми меня, — хочет взмолить Феликс. — Прошу, пойми. — И что? — сухо бросает Хёнджин, пару раз тапнув по экрану. — Какая разница кому? Сути это не меняет. Вам обоим доверия нет. Хватит, блять. Твои попытки выгородить Ёнджуна выводят меня из себя. Он сдохнет, как полагается предателю. Притащат ко мне и прикончу. Своими руками прикончу. Убирает телефон обратно в карман, поворачивая голову к Феликсу, смотрит тяжестью неподъёмной скалы, мрачностью полярной ночи. В Феликсе что-то лопает, подобно пробирке с ядовитым реактивом разъедает внутренние органы. Сначала он чувствует злобу, такую сильную, что кружится голова, следом с ней мешается разочарование, затапливая всё больше и больше естества Феликса, заполняя до краёв. А затем, как финальный штрих царящего внутри цунами, оседает горькая, липкая как сок полыни ненависть. — Значит, — тихо произносит Феликс, сдерживая рвущуюся ярость, — не простишь его? — Я неясно выразился, любовь моя? — опасно щурится Хёнджин. — Завали ебало. Феликс молчит. Внутри него булькает вулкан, взрывается галактика, гаснет солнце. Внутри него умирает резко и быстро что-то важное, что-то очень-очень важное. — Лучше бы ты сдох, — слетает с губ. Слова идут сами, Феликс слышит их будто со стороны, не может остановить, вываливая всё больше и больше бурлящего яда, дрожа от злобы, от обиды. — Лучше бы я раскроил тебе череп до мозга и ты сдох. Каждое слово приносит Феликсу боль, сравнимую с ломанием всех костей разом, но прекратить говорить он просто не в состоянии, когда внутри так давит, перебегая за края, ядовитая жижа ненависти. Хёнджин слушает каждое слово молча, не бьёт, не заставляет замолчать. В его глазах принятие, в его глазах смирение перед приближающимся на полной скорости смерчем. — Лучше бы я никогда тебя не встречал. Ебаный, мерзкий монстр, чудовище мерзотное. В тебе нет ничего от человека. Ты гнилой в каждой клетке своего тела. Такого как ты невозможно любить. Судорожно вдохнув воздух, будто задыхаясь от быстрого бега, Феликс рвано дышит. Тело не прекращает трястись, голова кружится от торопливого сердцебиения. Феликс умирает от своих же слов, от того, что ненавидит себя, от того, что ненавидит Хёнджина. Он не должен был меня понять, — думает остатками здравого смысла, ещё не смытыми окончательно цунами из разрывающих чувств. — Он и не смог бы. Чего я ждал? Зачем я ждал? Это глупо. Хёнджин не такой человек, он не умеет понимать такого рода вещи. Губы судорожно дрожат как и руки, зубы стучат друг об друга. Феликс умирает внутри, унося прочь всё то нежное, что в нём есть, и оставляя после только зияющую пустоту. Хёнджин поворачивается к нему всем корпусом, разведя ноги шире для удобства. Протягивает свободную руку, касаясь щеки, ведёт ниже, переходя на искусанную до полного отсутствия живого места шею. В прикосновениях Хёнджина неумелая ласка, во взгляде — тусклая, едва блестящая водная гладь. В горле давит так сильно, что выступают слёзы и закладывает нос, Феликс тщетно сглатывает свои чувства в пустой желудок, следя за тем, как Хёнджин склоняет голову набок. — Ничего, — тихо произносит тот. — Не люби. Плевать. Феликс всхлипывает, когда Хёнджин прижимается своим лбом к его, смещая руку на затылок и притягивая ближе. Слёзы застилают глаза, но недостаточно сильно, чтобы не видеть взгляда напротив. Феликс слабо пытается вырваться, разрываясь от ненависти, от любви, от обиды, от вины, от потребности уйти, от потребности остаться. Рвётся на куски, расширяя границы дыры. Ещё немного и точно станет полый внутри, ещё немного и от Феликса не останется ничего, только макет из кожи, исполосованной следами. — Соври мне, — просит Хёнджин шёпотом. Невыносимо. Феликс смотрит забито и качает медленно головой. — Соври, — настаивает Хёнджин. — Ну. Соври. Касается губ в по-детски невинном поцелуе, передавая свою искорёженную, гнилую нежность. — Я тоже тебя ненавижу, любовь моя, — выдыхает в губы. — Так сильно ненавижу. Снова прижимается к губам, целует неуклюжей мягкостью. Целует в щёку, в шею, опять в губы, мелкими, нелепыми в своей неаккуратности поцелуями, продолжает горячим шёпотом: — Из-за твоего тупого заёба, моя будущая карьера может пойти по пизде. Ты испортил мне жизнь так, как ещё никто и никогда не портил. Но я ни разу не пожалел о встрече с тобой, Феликс. Мы ведь нужны друг другу. Хватит быть такой упрямой сукой. Горячие, неуместные слёзы катятся из глаз, капая на бёдра. Феликс беззвучно воет, пытаясь их остановить, пока Хёнджин лижет его шею. А Ёнджун где-то там, в заброшенном торговом центре, совсем один без еды, без воды, без Феликса. Мысли о Ёнджуне не покидают, скребутся тревогой и страхом об рёбра. Феликса разрывает на части. — Дай Ёнджуну уйти, — просит искренне, надрывно, как никогда ещё у Хёнджина не просил. — Просто дай ему уйти. Пожалуйста. И получает за это глубокий укус в шею. Феликс вскрикивает, боль такая острая, что темнеет перед глазами. Горячая кровь сочится из свежей раны вниз, по груди, капает на бёдра, смешиваясь со слезами. Хватка пальцев на предплечье усиливается. Отстраняясь, Хёнджин медленно облизывает окровавленные зубы, смотрит мрачно, опасно. — Ещё раз скажешь об этом уёбке и я вырву тебе язык, — рычит озлобленно. — Какого хуя ты вообще так его защищаешь? Хватит, блять, просить меня о невозможном. Предатели должны сдохнуть. — Я тоже предатель, — упрямится Феликс. Пальцы входят глубже в кожу, почти пробивая ногтями, Хёнджит смотрит так, что спирает дыхание. — И ты сдохнешь, — произносит. — Обязательно сдохнешь, любовь моя. Когда я решу. С жадностью вгрызаясь в тёплый, сочный кусок пиццы, Феликс торопливо жуёт, пока руки подрагивают от голода. Сидящий рядом Хёнджин тоже ест, не сводя взгляда с Феликса и продолжая сжимать его предплечье. Это не мешает пользоваться рукой, но раздражает, Феликс намеренно ведёт плечом, дёргает слишком резко руку вперёд, двигается на стуле. И если бы остались силы, то влепил бы Хёнджину локтем по лицу. Тварь. Бессердечная тварь. Слизав с пальцев остатки пиццы, Феликс запивает всё колой, откинувшись на спинку стула. Из-за длительной голодовки в сузившийся желулок не лезет много еды, Феликс съедает пол пиццы, когда понимает, что уже наелся. На столе ещё три коробки и контейнеры с другой едой как обычно. В кухне душно от напряжения и давяще от молчания. Феликс смотрит в окно, разглядывая солнечное небо, ухоженный двор с зелёным газоном. Не дом, а американская мечта, чтоб его. В голове роятся, жужжа, мысли о Ёнджуне. Он там один, голодный, усталый, испуганный. Ждёт меня точно. К горлу подступает ком из колючей проволоки, Феликс сглатывает его колой. — Закончил? — спрашивает Хёнджин. Не глядя на него Феликс устало кивает. После сытного приёма пищи клонит в сон. Вот бы проспать беспробудно часов десять, выпасть из реальности, отвлечься. Куда уж больше тебе отвлекаться, падла? И так сидишь тут, умытый, сытый, оттраханный, пока Ёнджун гниёт под торговым центром. В голове невольно вспыхивает картинка, что Ёнджун уже сдался, уже сделал то, что хотел, и теперь лежит там, на бетонном полу, посиневший, мёртвый. Феликс хватается за рот, накрывая его ладонью, когда колючий ком в горле сменяется шипящей тошнотой. Втягивает воздух слишком громко, Хёнджин замечает, даже не видя отвернувшегося к окну лица. — И что ты ноешь опять? — спрашивает. — Тебе делать нехуй? — Отъебись, — буркает Феликс. Потому что говорить опять о Ёнджуне бессмысленно, это ничего не исправит. И потому что устал. Они столько дней трахались, как ебаные животные, отвлекаясь на совсем короткие перерывы, состоящие из похода в ванную. Как тут не устать? Задница от раздражения ноет, открытые укусы на теле щиплют от соприкосновения с воздухом, к и так имеющимся синякам добавились новые. Хёнджин разбил губу, когда Феликс пытался сбежать, разбил нос, когда Феликс ударил его по лицу, оставил следы пальцев на шее, когда Феликс орал, что больше не хочет члена в жопе. Можно ли действительно считать это изнасилованием? — вяло моргает Феликс, подперев подбородок ладонью. Нет, — тут же убеждает сам себя. — Я ведь не был против до конца, я ведь кончил так много раз и вообще я- Поджав губы, Феликс снова и снова смаргивает упрямо подступающие слёзы да что ж такое блять?! То, во что превратились их отношения, это грустно. Но разве они не были такими всегда? С самого начала... Хёнджин и понравился Феликсу за эту грубость, эту силу, эту властность и агрессию. Хёнджин всегда таким был. — Если ты ноешь, то я тебя ударю, — предупреждает Хёнджин лениво. — Ты говорил, что не будешь меня бить, — озлобленно огрызается Феликс, шмыгая носом. — Я говорил, что не буду бить, потому что боюсь тебя прибить. Это разные вещи. — И что же, теперь прибить не боишься? — Да. Ты ведь тоже не боишься, что я сдохну. Глаза Феликса распахиваются, он поворачивает голову к Хёнджину быстрее, чем успевает подумать, а стоит ли. Тот, подперев голову кулаком, смотрит на него не моргая. В его взгляде больше нет злости, только усталость. Вымотался окончательно, значит скоро захочет спать. Феликс знает повадки Хёнджина так хорошо. Знает Хёнджина так плохо. Они смотрят друг другу в глаза в угнетающей тишине. — Я, — очень тихо произносит Феликс; голос переходит в беззвучный шёпот, еле различимый даже ему самому, — боялся, что ты умрёшь. Признание горит на губах, Феликс облизывает их и торопится отвернуться обратно к окну, чтобы скрыть отражающиеся на лице эмоции. — Но ударить не побоялся, — сухо парирует Хёнджин, давя правдой на чувство вины. Я так испугался, когда сделал это, — хочет ответить Феликс. — Было так плохо. Я думал о тебе каждый день, каждый час, каждую минуту. Ты был в моих воспоминаниях и моих снах. Умирал там. И я ничего не мог с этим сделать. Потому что сам виноват, что это случилось. — Ладно ударил, — продолжает Хёнджин таким лёгким тоном, будто говорит о погоде, — могу понять. Но мог бы и навестить. Ты знал, где я. Бомгю сказал тебе. — Бомгю гнида, — тут же яростно переключается на другую тему Феликс, торопливо смещая фокус разговора. Не выходит, Хёнджин возвращает его в прежнее русло: — Бомгю меня навещал. А ты? Где ты был? — В горящем доме, — выплёвывает Феликс. Вокруг становится напряжённо тихо. Разгрызая губу до мяса, Феликс слизывает кровь и кусает снова. — Ты был с Ёнджуном, — медленно констатирует Хёнджин. — Всё это время? — С зимы, — хмурится Феликс, не видя больше причины утаивать. — Жил у него. Сбоку Хёнджин рвано выдыхает. Ножки его стула скрипят, пододвигаясь ещё ближе, так близко, что колено Хёнджина касается бедра Феликса. — Почему? — спрашивает. Дыхание обжигает шею, Феликс сглатывает. — Потому что он мой друг, — отвечает тихо. — Он помог мне, — и добавляет быстро, очерчивая границу, остановив тем самым поток других вопросов: — Друг. Не ёбырь. Колено Хёнджина давит сильнее, когда он наклоняется, опуская свободную руку на затылок Феликса. Не сжимает, не давит, просто кладёт, но этого достаточно, чтобы почувствовать угрозу. — Почему не говорил? Феликс морщится: — Ты не спрашивал. Бомгю, вот, тоже знал и нихуя тебе не сказал. Или это другое? Ему всё можно? От мыслей о Бомгю почти на рефлекторном уровне дёргаются пальцы. Надо было тогда его добить. Заслужил, сука. — Значит, знаешь где Даниэль, да? — быстро приходит к верному выводу Хёнджин. — Раз вы такие друзья. Сжав губы, от чего кровь из раны начинает стекать по подбородку, Феликс нервно трясёт здоровой ногой под столом. И молчит. Если скажу «нет», то не поверит, если скажу «да», то спросит где. В любом случае Хёнджин расценивает молчание как положительный ответ. Пальцы на задней стороне шеи Феликса сжимаются, впиваясь в кожу до лёгкой, ноющей боли. — И где он? — выдыхает Хёнджин совсем рядом с ухом. Феликс упрямо молчит. Как я могу? Скажу где — убьёшь. — Сейчас ты не в том положении, чтобы кого-то спасать, Феликс, — говорит Хёнджин, покрывая кожу на шее мурашками. — Тем более того, кто сам заслужил всё, что с ним происходит. Реакция отражается мгновенно, Феликс не успевает даже обдумать, когда разворачивается к Хёнджину корпусом и замахивается ногой, целясь точно в живот. Хёнджин реагирует так же быстро, с силой давя своим коленом на бедро Феликса, заставляя опустить ногу. Пальцы впиваются в шею куда сильнее, почти пробивая ногтями кожу. — Скажи, где он, — с нажимом чеканит Хёнджин. — Тоже в том сраном лесу, да? Скажи, я ведь в любом случае найду. Какой смысл? Смысла и правда нет. Ёнджун в ловушке, окружён шавками Хёнджина с одной стороны и полицией с другой. Это вопрос времени, как быстро до него доберутся. От осознания, что Ёнджун может умереть, холодеет внутри. Видимо страх отражается в глазах, потому что Хёнджин хмурится, склоняя голову набок: — Почему ты переживаешь за него? — Он мой друг, — шепчет Феликс. — Он дорог мне. — А я? — вдруг спрашивает Хёнджин. Это так неожиданно, что Феликс на мгновение застывает. Оглядывает лицо Хёнджина, пытаясь понять, а замечая там по-детски явную обиду, не может сдержать судорожного выдоха. Хёнджин открыт. Полностью открыт, не скрывает своих эмоций, не скрывает чувств, говорит прямо и показывает честно. Если Феликс перед ним открыт физически, телом, то Хёнджин перед Феликсом открыт и тем, что внутри. Всё ещё?.. Глупо, ужасно глупо. — Я тебе дорог? — спрашивает Феликс очевидное. — Ты мне череп разбил и всё ещё дышишь. Как думаешь? Хёнджин смотрит вопросительно, настойчиво повторяя: — А я тебе дорог? Я тебе нужен? Ты ведёшь себя как ребёнок, — хочет сказать Феликс. Вместо этого выдавливает из саднящего горла: — Да. Потому что слишком устал, потому что врать о своих чувствах больше нет сил, потому что Хёнджин сидит перед ним открытый как книга даже после того, что Феликс с ним сделал. В глазах Хёнджина горит, искрит, рябит и переливается. В глазах Хёнджина любовь. Желудок щекочет, поднимаясь зарядом вверх и тут же опадая вниз. Феликса ломает, душит, рвёт. От ненависти, от любви, от собственного бессилия. Потому что Ёнджун где-то там, в заброшенном торговом центре один, совсем один. Потому что Хёнджин не слышит, не хочет слышать. Потому что время на исходе и если шавки не доберутся первыми, то это сделает полиция. Безнадёжно. Феликса разрывает на части.