help yourself

От пыли и запаха сырости, сильного, неприятного, режет нос, Феликс удерживается от желания чихнуть, пробираясь через завалы мусора и неиспользованных стройматериалов. Мелкие куски бетона хрустят под подошвой, пока он, в ночной темени, спускается по необработанной лестнице. Идёт до самого нижнего этажа заброшенного торгового центра, проваливаясь всё глубже во тьму. Здесь темно как в гробу, приходится пробираться по памяти, сосредоточенно отсчитывая шаги, глухо звучащие в мёртвой тишине. Четырнадцать прямо, сразу после лестницы, потом повернуться вправо и ещё девять, до того, как вытянутая рука упрётся ладонью в твёрдую поверхность. Феликс водит по ледяному железу, нащупывая ручку, и опускает её вниз, заходя внутрь. Сначала просто молчит, нащупывая в кармане фонарь, а включив его освещает ярким белым кругом света просторную комнату с разбросанными по ней пустыми коробками и неиспользованной, запакованной ещё в полиэстеровые чехлы мебелью. На мягкой части несобранного длинного пуфа лежит не двигаясь Ёнджун. — Ты вообще вставал сегодня? — хмурится Феликс, подходя ближе. Ёнджун не отвечает. Не специально, а будто вообще не замечая ни того, что кто-то вошёл в комнату, ни того, что на него направлен луч фонаря. Эта пассивность и вялость пугает Феликса до нервного кусания губ. Подходя ближе, он становится прямо над Ёнджуном, смотрит в его глаза внимательно, и начинает нервничать сильнее, заметив там ту пустоту, что уже видел ранее, когда они ещё не были близки. Блять. Блять, блять, блять. — Ёнджун, — зовёт. Тот медленно моргает, возвращаясь из своих мыслей в здесь и сейчас, взгляд медленно фокусируется на Феликсе. — Котёныш, — хрипит Ёнджун тихо. И кажется таким рассеянным. Опускаясь на колени рядом, Феликс кладёт фонарь на пол так, что его свет освещает нужный участок комнаты. И торопливо стягивает с левого плеча рюкзак, доставая оттуда всё так же левой рукой литровую бутылку воды, завёрнутый в пищевую плёнку сэндвич и несколько шоколадных батончиков. Кладёт всё это на пустое пространство пуфа и принимается внимательно осматривать лицо Ёнджуна, осторожно касаясь пальцами подбородка, чтобы повернуть голову. Рана на лбу хорошо затянулась, но нужно будет наносить мазь ещё хотя бы неделю для закрепления результата. Ссадины на лице тоже выглядят куда лучше. — Вставай, — хлопает по плечу, закончив осмотр. — Пора есть. Ёнджун медленно, будто каждое движение даётся ему с трудом, садится, опуская ноги на пол. За эти две недели он похудел, лицо осунулось, Феликс знает, что выглядит так же. Пока Феликс пытается распаковывать сэндвич одной рукой, Ёнджун смотрит на него с горечью, с сожалением, которого испытывать не должен. — Всё хорошо, — уверяет Феликс. — Всё заживает. Это правда. Огромные тёмно-фиолетовые гематомы, покрывающие почти всю правую часть тела Феликса, включая плечо, боковую часть рёбер и бедра, хоть и очень медленно, но меняют цвет, светлея хороший признак. Конечно, двигать правой рукой, на которую и пришёлся основной удар при падении, тяжело. Если боль в бедре при ходьбе ещё можно терпеть, делая короткие передышки, то рука при малейшем задействовании отдаётся такой волной, что хоть вой. Значит не сломана, — успокаивает себя Феликс. — Да ведь? Ёнджун, с мрачным видом осматривающий синяки на его теле почти каждый день, говорит, что без рентгена не понять. Но никакой рентген Феликсу и в помине не светит, как и оказание медицинской помощи большей, чем первичная, вообще. Они в жопе. В той жопе, когда страшно даже начать думать о том, что делать дальше. Без плана, без денег, без возможности незаметно выбраться из этого сраного Колорадо, блять! В жопе. В полном дерьме. Никогда не было ситуации хуже. И они оба это понимают. Может и был бы ещё шанс придумать что-то для побега в другой штат, если бы не факт, что помимо шавок Хвана, продолжающих активно рыскать повсюду, выискивая подобно настоящим цепным псам, не была задействована также и полиция. Да. Если за Феликсом гоняются исключительно шавки, хуй пойми с какой именно целью: схватить или убить, то вот Ёнджуна ищут как шавки, так и полиция. По обвинению в убийстве. Ещё неделю назад Феликс видел новости об этом на маленьком телевизоре магазинчика автозаправки, когда ходил туда за едой. «Чхве Даниэль разыскивается по обвинению в умышленном убийстве и поджоге», — с мрачным видом сообщил диктор, высвечивая на весь экран фото Ёнджуна и выставляя его в репортаже как невменяемого опасного преступника, способного навредить любому, кого встретит на пути. Твари ебаные. Мягко забирая у Феликса, тщетно пытающегося справиться с пластиковой упаковкой, сэндвичи, Ёнджун подцепляет пальцами плёнку. Феликс смотрит, как руки Ёнджуна мелко трясутся, пока тот неторопливо, аккуратно снимает упаковку. Даже спустя почти две недели он всё ещё дрожит. Ёнджун убил человека. Двоих людей. Феликс не пытался расспросить подробнее, но видел окровавленные тела рядом с горящим мерседесом. Руки у Ёнджуна тоже были окровавлены, одежда запачкана красными каплями. Его трясло как от купания в прорубе в минус тридцать, он смотрел распахнутыми от ужаса глазами, пока, закинув руку Феликса к себе на плечо, тащил как можно дальше от пылающего в огне дома. «Они не знали, что ты... здесь», — единственное, что смог сказал Ёнджун, тяжело дыша от пережитого шока и быстрого шага. — «Я пытался вырываться... звал тебя... а они всё равно не отпускали... не отпускали... Что я должен был сделать? Что я должен был?.. Ты бы умер... умер бы... в огне умер бы...» Верно. Из-за царившей тогда в голове паники Феликс навряд ли смог бы быстро среагировать, если бы не Ёнджун. Он был слишком напуган, даже самый очевидный из возможных вариантов не приходил на ум. Поэтому фактически голос Ёнджуна, чётко доносящийся через треск пожара, Феликса спас. — Не сиди на земле, — просит Ёнджун. — Холодно. И не выходи так часто наружу, — читает Феликс недосказанность в воздухе. — Это опасно, а ты болен. Ёнджун не говорит этого только потому, что они оба понимают: невозможно. Невозможно сидеть тут вдвоём без еды и воды хрен пойми сколько времени. Они и так на окраине города, здесь почти никого нет, кроме редких машин, проезжающих по главной трассе за лесом. Феликс и так выходит через день и только по ночам, едва ориентируясь в темноте. Выходить из укрытия самому Ёнджуну нельзя априори: потому что схватят шавки и загрызут, потому что схватит полиция и отправит в тюрьму, потому что Ёнджун и без того слаб от накатившей с новой силы депрессии, которую сложно не заметить. Двигается с трудом, говорит тихо, почти не ест, постоянно спит ну какой из него опасный преступник, блять? Феликсу страшно, до безумия страшно, что Ёнджун сдастся, как и планировал с самого начала. Что однажды просто уйдёт куда-то, когда Феликс вырубится от усталости, и больше не вернётся. Поднявшись с пола, Феликс опускается на пуф рядом. Сэндвич сухой, щиплет на языке чересчур солёной ветчиной и кислым томатом. В любом случае это намного лучше, чем ничего. Феликс съедает всё до последней крошки, наслаждаясь первым за сегодня приёмом пищи. Первым и последним. Впереди на сегодня ещё два шоколадных батончика и целая литровая бутылка воды на двоих. Неуверенность в будущем давит на горло невидимыми пальцами, Феликс напуган. Потому что они, мать твою, в полной жопе. Не спрятаны, нет. Загнаны в ловушку. Когда их найдут это только вопрос времени, две недели и так большой срок. Картинки того, как Хёнджин расхерачивает голову Дагу или отрубает должнику конечности, ужасают своей возможностью повторения уже с самим Феликсом. Но даже боясь жестокой расправы над собой, страх, что умереть может Ёнджун, куда сильнее только не он. Потерять Ёнджуна страшнее, чем умереть. Феликс без Ёнджуна не может. Феликс без Ёнджуна не хочет. Нет, нет, нет. Вероятность потерять только обретённый долгожданный дом мучительна. Ёнджун важен, Ёнджун нужен. Ёнджун нужен. Опустив голову на плечо Ёнджуна, Феликс чувствует, как усталые от излишней физической нагрузки мышцы расслабляются. Трётся лицом о пропахшую влажностью и потом ткань футболки и замирает так, уткнувшись лбом. Без аппетита жующий до этого сэндвич Ёнджун отвлекается, накрывая свободной рукой макушку Феликса, гладит с нежностью. Усталость заполняет тело, придавливая конечности камнями. Короткий, нервный сон напоминает о себе, заставляя веки опуститься. Феликс не помнит, когда за эти две недели спокойно спал дольше трёх часов. Повышенная тревога не даёт расслабиться в полной мере, постоянно держа в напряжении. А стоит провалиться в сон и... Хёнджин лежит на полу, истекая кровью. Красная лужа растекается по плитке сильнее, шире, дальше, пока не покрывает собой весь пол. Подошвы кед мокнут в ней, чавкая при ходьбе, пока Хёнджин лежит совсем не двигаясь. Рухнув перед ним на колени, Феликс переворачивает Хёнджина на спину, пытаясь спасти от утопления в своей же крови. И испуганно вскрикивает, когда видит на месте лица Хёнджина полуразложившуюся массу из отвалившихся хрящей и гниющего мяса. Феликс дёргается просыпаясь. Почувствовав это Ёнджун поворачивает голову к нему, смотрит пристально, взволнованно. — Всё хорошо, — севшим после короткого сна голосом уверяет Феликс. Конечно, всё хорошо. Этот повторяющийся из раза в раз кошмар значит ровным счётом нихуя. Хёнджин жив, Хёнджин очнулся и Хёнджин точно не умрёт. Такие как он не умирают. Такие как он живут дольше всех. Да, именно так. Этот гандон переживёт всех. И какого хуя я вообще за него переживаю, если он тот, кто станет нашим палачом? Ответ очевиден, Феликс слишком устал морально и физически, чтобы тратить время ещё и на жалкие остатки внутреннего отрицания. Люблю его, — думает с усталой безысходностью. — Люблю как смертник любит взрывчатку, обмотанную вокруг своего туловища. Люблю как онкобольной любит неоперабельную опухоль мозга. Люблю как люблю себя самого. Люблю, люблю, люблю. Это жалко до смеха. Феликс ненавидит себя за то, что не может снять с шеи ублюдский ошейник, сотканный из привязанности и смеси других сильных чувств. В ловушке и снаружи, и внутри. У нас без этого много дерьма, — размышляет нахмурившись, сверля невидящим взглядом покрытый строительной пылью пол. — Но я должен хотя бы попытаться сказать ему правду. Просто попытаться. Не сейчас. Сейчас Хёнджин и слушать не станет, он точно злой как сам дьявол. Потом. Ещё немного потерпеть, потянуть хотя бы ещё недельку, пока его гнев не поутихнет, выходя на относительно безопасный уровень. И тогда да, тогда обязательно попытаюсь. В любом случае ни я, ни Ёнджун не можем уйти без денег, без машины и с кучей людей на хвосте, что ищут нас. Блять, да даже здесь находиться небезопасно! Я расскажу Хёнджину. Обязательно расскажу, что я был тем, кто покупал его личную информацию, расскажу, что творил с Ёнджуном Бомгю. Всё расскажу. Расскажу как есть. Просто не сейчас... Нужно ещё немного времени. Ещё чуть-чуть и я снова его увижу. Даже понимая со всей ясностью, что Хёнджин предательство не простит, увидеть после всего произошедшего самого Хёнджина для Феликса страшнее, чем получить от него наказание. Вина душит.

.҉.҉.҉

Вылазки на заправку кажутся порталом в прошлое. В ночи Феликс шагает по трассе к одинокому зданию на окраине города, пустынному и явно замершему во времени в каком-то из 80-х годов. Будто застряв в дне сурка, Феликс из раза в раз идёт одним и тем же маршрутом, едва волоча ноги от усталости, боли и отсутствия энергии из-за голода. План на сегодня: купить воду и украсть еду. Денег, что оставались у Феликса в рюкзаке, который он наспех схватил, выпрыгивая из окна, ничтожно мало. Приходится использовать их только для имитации, прикрывая факт кражи. Проработав на этой заправке не один месяц, Феликс выучил, где расположена единственная внутри небольшого магазинчика камера. Работник тут — всегда вялый парень, с синяками под глазами и покрытым потрескавшейся кожей лицом. За эти две недели Феликс успел выучить его повадки и придумать подходящую легенду для своих почти ежедневных визитов, чтобы не вызывать лишнего подозрения. Натянув пониже капюшон, чтобы спрятать слишком выделяющиеся волосы нахуя я вообще начал их красить?, Феликс входит в магазинчик. — Привет, — улыбается широко, дружелюбно кивая работнику. — Привет, приятель, — вяло улыбается тот в ответ. — Как работа? — Заебался, — делает страдальческое лицо Феликс, на что тут же получает нужный эмоциональный отклик. — Понимаю, — вздыхает работник. — Конец недели всегда тяжёлый. Нихуя ты не понимаешь, дебил. — Это точно. Медленно, не торопясь, даже без необходимости играть усталый вид, Феликс направляется к холодильнику с напитками, стоящему в самом конце помещения. За поворотом скрывается за полкой с бытовой химией и склоняется на шаг в сторону, ближе нужного к полкам с готовой едой. Быстро хватает не глядя что-то в мягкой упаковке, чтобы не привлекать внимание звуком, и пихает под просторную толстовку, за пояс штанов, делая вид, будто просто её поправляет. Все действия чёткие, быстрые, отработанные годами. Не задействуя травмированную руку: в последние дни она болит особенно сильно от любого движения. — А литровые закончились? — спрашивает погромче, когда подходит ближе к холодильнику. — Не, приятель, — отзывается работник. — Только полуторки и поллитровки. Обернувшись к нему через плечо, Феликс бросает взгляд на то, как работник, лениво листает что-то в своём телефоне. Чудесно, ему похуй. Значит можно спиздить что-нибудь ещё. Дорога назад кажется тяжелее, чем дорога до заправки. Феликс идёт с трудом, от излишнего напряжения нога начинает ныть тупой болью, приходится делать остановки, чтобы она поутихла. В кромешной темноте вопреки ожиданию не жутко. Напротив, Феликс чувствует себя спокойнее, зная, что окружён ночной тьмой, будто скрыт под плотной простынёй. Сонливость давит на виски и лоб, то и дело вырываются доводящие до слёз на глазах зевки. Феликс хочет спать. О-о-о, он так хочет спать. Дольше трёх часов и без пробуждения каждые несколько минут. На ум против воли приходят картинки из дома Хёнджина, где тот прятал их обоих под одеялом просто потому что Феликс был ссыклом, не готовым принять сразу свои чувства. Ну так опасения были и остаются обоснованными, — думает Феликс, медленно переставляя ногами вдоль кажущейся бесконечной трассы. — Хёнджин как раз пострадал, потому что открылся. Доверился и пострадал. В груди ноет ледяным и терпким, давит, крутит, рвёт. Вина. Он бы убил, — напоминает сам себе Феликс. — Убил бы Ёнджуна точно. Убил не думая. Я должен был. Блять, да Хёнджин заслужил не просто удара по голове, он заслужил ебаной прилюдной казни за всё, что натворил! Собственные мысли сжимают лёгкие и горло, мешая дышать. Феликс глотает спазмы, отгоняя желание разрыдаться. Невозможно заставить себя прекратить чувствовать вину рациональностью, Феликсу плохо от того, что он сделал с Хёнджином с такой силой, будто сделал плохо самому себе. — Он живой, всё хорошо, — бормочет одними губами. — Найдёт нас и убьёт. А ты всё равно по нему ноешь. Посмешище. Конечно, убьёт. Если и не убьёт, так изувечит точно. Хёнджин предателей не прощает. А меня бы простил? Феликс яростно трясёт головой. Нет, не простил бы. Точно не сейчас. Он ещё слишком зол. Пиздец как зол. Не время лезть под несущийся на полной скорости грузовик с тупой надеждой, что пронесёт. Не пронесёт. Не сейчас. Позже можно будет поговорить. Просто не сейчас. Только не сейчас. Спуститься на самый нижний этаж, пройти четырнадцать шагов прямо, сразу после лестницы, а потом повернуть вправо и пройти ещё девять, до того, как вытянутая рука упрётся ладонью в твёрдую поверхность. Феликс дёргает ручку вниз, открывая металлическую дверь, и заходит в комнату, закрывая обратно. Достаёт фонарь, включая, и освещает лежащего без движения на пуфе Ёнджуна. — Я тут, — сообщает тихо. Ёнджун медленно, с явным трудом, поднимается, садясь на пуфе, фокусирует взгляд на Феликсе. — Ты вернулся, — говорит негромко, встречаясь взглядами. — Конечно вернулся, — хмурится Феликс. — Сегодня, кстати без приключений. Приключения бывают редко, в те дни, когда Феликс, например, по собственной глупости решает пройти дальше от леса, в сторону родного гетто. Там есть аптека, а ещё гораздо большее количество машин вокруг из-за ближайшего расположения к местному бару. Там же Феликс и столкнулся лицом к лицу с шавками Хёнджина. Пришлось прятаться за машинами на старой парковке, а затем бежать, игнорируя боль, до того, как аптека полностью исчезла из вида. Этого столкновения было достаточно, чтобы понять две вещи: первое, их ищут; второе — их ищут активно. Услышанный краем уха обрывок разговора дал понять, что поиски проходят, двигаясь в разные уголки штата. Непонятно, как именно и как скоро поиск доберётся до окраины, но понятно, что Хёнджин отступать даже не планирует. От понимания этого Феликс почувствовал предательскую радость, вместо необходимого страха. Хёнджин жив, отдаёт свои тупые приказы. Получается он в относительном порядке. По крайней мере мозг не повреждён слишком сильно, раз соображает. Ёнджун молча съедает принесённый Феликсом смятый до осыпавшихся крошек бургер и долго смотрит в пустоту, бормоча что-то беззвучно, пока Феликс собирает мусор, закидывая в опустошённый для этого строительный пакет. Иногда Феликсу кажется, что Ёнджун говорит с кем-то жутко. После этих разговоров он всегда более вялый, чем обычно, поэтому Феликс торопится отвлечь: — Как думаешь, твоя опекунша уже знает про дом? Ёнджун отвечает не сразу, признаётся совершенно сухим тоном: — Моя опекунша в больнице и оттуда не вернётся. Ложась на спину, Феликс кладёт голову Ёнджуну на бёдра, наслаждаясь мягкими прикосновениями к волосам. Спрашивает осторожно: — Она плохо с тобой обращалась? — Нет, — отзывается Ёнджун. — Она... хотела воспитать из меня хорошего человека. Исправить моё прошлое. — Прошлое нельзя исправить. — Верно. Но она пыталась замолить мои грехи. Открывая глаза, Феликс рассматривает лицо Ёнджуна снизу вверх. Почувствовав взгляд, тот опускает голову вниз. — Она католичка, — объясняет. Ожидаемо. По одному лишь внешнему виду дома можно было это понять. — Нет у тебя грехов, — хмурится Феликс. — И быть не может, потому что бога нет. Протягивая руку к лицу Ёнджуна, Феликс касается холодной щеки, очерчивает белёсые полоски шрамов. Ёнджун молчит. Глаза его больше не такие бесцветные, зато теперь с неподъёмным грузом усталости и сожаления. Даже спя большую часть времени, Ёнджун выглядит измотанным, будто не в состоянии отдохнуть вообще. — Ты хороший, — шепчет Феликс. — Очень хороший. — Я убил... — ломающимся голосом шепчет тот. — Ты спас, — твёрдо чеканит Феликс. — Меня спас. Тебе пришлось. Видит, как Ёнджун поджимает губы, и торопится притянуть его за заднюю часть шеи ближе, заставляя наклониться ниже. Прижимается лбом ко лбу, повторяет с нажимом, всеми силами стараясь быть услышанным: — Ты спас. Спас. Ты хороший человек, Ёнджун. Очень важный для меня. — Ты тоже для меня. Самый важный, — сломано выдыхает Ёнджун. Несмотря на летнюю погоду на улице, холод вокруг пронизывает до костей. — Если возможно... — шепчет Ёнджун едва слышно, — если возможно в следующей жизни... Давай будем семьёй в следующей жизни... Глаза Феликса распахиваются, проскользнувший намёк слишком яркий, чтобы его не заметить не смей делать этого!. Сильнее сжимая шею Ёнджуна, опасно щурясь, Феликс произносит, чеканя каждое слово: — Нет. Будем в этой. Понятия, что такое настоящая семья, у Феликса никогда не было. Ни от пассивного в своём безразличии к сыну отца, попадающего в тюрьму слишком часто, ни от алкашки матери, ведущей себя больше как ребёнок, чем как родитель. Феликс всегда выживал сам, всегда сам лез в проблемы и сам же их решал. Один. В детстве, когда Феликс ещё не научился предоставлять правильные эмоциональные реакции для других, дети его сторонились. Многие вещи, что он считал нормальным или весёлым, для остальных казались отвратительными. Феликс был чужаком, изгоем и фриком, его не принимали. И если бы не Эрик, на кой-то чёрт решивший подружиться, Феликс так бы и таскался один всё детство, пока не научился достаточно хорошо подражать другим людям. Незапланированный, нежеланный ребёнок, имя которому дала медсестра, вместо родной матери. Ненужный. С малых лет Феликс знал, что чтобы жить, нужно бороться, не гнушаясь никакими из способов. Научись вызывать жалость, но не обычную, а ту, что не раздражает, за которую люди готовы тебе помогать, готовы делиться едой, деньгами, временем. Только не показывай, какой ты на самом деле, людям не нравится видеть сгнившее нутро, слишком сильно отличающееся от них самих. Если голоден, разбейся в лепёшку, но найди еду. Воруй, обманывай, клянчи, жри из мусорки — плевать. Выживи. Болеть нельзя, на лечение нет денег. Плакать нет смысла, никто тебе не поможет. Борись или сдохни. И Феликс боролся, боролся каждый день своей жизни. Сначала за себя одного, потом и за такую же нежеланную Лили, когда мать в очередной раз решила свалить из дома. Феликс боролся так долго, что разучился жить спокойно, без страха снова остаться без еды. Боролся, кажется, целую вечность, не позволяя себе сдаться. Боролся всю сознательную жизнь. И ненавидел делать это так же давно. Ненавидел быть один, ненавидел справляться один, ненавидел защищаться и выживать. Ненавидел всегда так же сильно, как ненавидел факт своего рождения. Обхватив Ёнджуна за шею обеими руками, обнимая, Феликс прижимается щекой к его щеке. — Не бросай меня, — просит надрывно, сдаваясь под тяжестью собственного эгоизма. — Пожалуйста, не бросай. Я очень тебя люблю. Останься со мной. Пожалуйста. И чувствует, как Ёнджун мягко обнимает в ответ, поглаживая по спине: — Не брошу.

.҉.҉.҉

Даже зная, что область поисков неуклонно расширяется, всё ближе подбираясь к окраине города, Феликс всё равно как последний идиот тянет до последнего. Поэтому непривычный шум в лесу под утро, когда он, задержавшись слишком долго по пути с заправки из-за обострившейся боли в ноге, тревожит до упавшего в пятки сердца. Феликс, уверенный, что это шавки или вот блять полиция, сначала злится как смогли найти?! Но злость сменяется на животный страх, заставляя куском тупого мяса замереть на месте, стоит услышать знакомый хриплый голос: — Пройтись по всему лесу. Хёнджин. Хёнджин. Взгляд невольно мечется по стоящей вдалеке фигуре, снизу вверх и обратно, голодно изучая каждый сантиметр. Страх мешается с радостью в сладко-остром месиве Хёнджин Хёнджин Хёнджин!, и губы совсем не к месту и не ко времени тянутся в улыбке. Это срабатывает само собой, Феликс просто не может не чувствовать радость. Потому что он идиот, с затянутым на шее ошейником, сцепленным с таким же ошейником на шее Хвана. Прочно привязаны друг к другу, ни шагу в сторону хотя бы один из них точно от этого погибнет. — Мы проверяли тут утром, — несмело сообщает шавка. — Его тут не было. И по описанию не видели никого со светлыми волосами. Это быстро возвращает Феликса в реальность, прямо сюда, посреди леса, посреди людей, пришедших по его душу. Улыбка исчезает с лица, Феликс прогоняет её, как только приходит в чувства. Всё плохо. Всё очень-очень плохо. Шавки тут, Хёнджин тут. И Ёнджун тоже тут. Как давно они были в лесу раньше? Нашли ли заброшенный торговый центр или поленились идти в самую глубь? И какого хуя? В тот единственный раз, когда шавки его нашли, Феликс не ушёл до тех пор, пока не увёл их совсем в другую сторону. Тогда как заметили, что нужно искать здесь? И известно ли им уже про Ёнджуна? Известно ли полиции, раз известно шавкам? И то, что подключился сам Хёнджин делает ситуацию в разы хуже, ведь он, в отличие от туповатых шавок, подходит к делу куда твёрже. Найдёт, обязательно найдёт. Нельзя дать ему обыскать лес, — проносится в голове Феликс. — Он точно найдёт Ёнджуна. — Значит хуёво проверяли, — категорично заявляет Хёнджин, раздражённо цокая языком. — Пока не отыщете эту тварь, не выйдете отсюда. Поворачивает голову в сторону, разглядывая-сканируя местность, явно обдумывая с чего начать. Значит присоединится к поискам полноценно блять блять вот же блять! Хёнджин резко делает шаг правой ногой, становясь вполоборота к Феликсу, и тут же морщится, переступая на левую ногу. От неожиданного движения, Феликс, испугавшись, невольно отшатывается назад, естественно наступая на сухую ветку, что сотнями разбросаны вокруг. Тихий, едва уловимый треск звучит громче некуда, Феликс замирает, молясь, чтобы пронесло. Слишком поздно. Хёнджин реагирует сразу, быстро оборачиваясь, смотрит через плечо, выискивая взглядом источник звука. И узнаёт мгновенно, распахивая глаза. Под его взглядом, от нахлынувшего цунами чувств, Феликс не может пошевелиться. У Хёнджина над правым ухом торчит шов, спрятанный под плотным бинтом, лицо белое, усталое. Вина жжёт пищевод, прокатываясь разрядами по телу. Непонятно откуда вновь возникший радостный трепет рвётся сквозь неё и накативший страх, но быстро смолкает, когда Феликс встречается с тёмными как самый чёрный цвет глазами Хёнджина. Шавки, также обернувшись на звук, смотрят на Феликса, как свора голодных псов. В лесу становится так тихо, что закладывает уши. Смолкают птицы, смолкает ветер и треск сухих стволов деревьев. Мёртвая тишина, что бывает, когда рядом рыскает опасный дикий зверь. Феликс смотрит такому зверю прямо в глаза, не моргая, и видит как там бурлит, поднимаясь гнилой, ядовитой массой то, что когда-то было блестящей, водяной гладью стоялой воды. Ненависть. Во рту сухо до боли в горле, Феликс тщетно пытается избавиться от сухости, но ничего не помогает. Напротив, всё становится хуже, стоит Хёнджину повернуться к нему всем корпусом. — Взять? — вежливо уточняет у того один из шавок. — Нет, — отвечает Хёнджин обжигающе холодно, не сводя глаз с глаз Феликса. — Не трогать. Лёд в голосе Хвана обманчив, потому что льда в нём нет в принципе. По венам Хёнджина течёт раскалённый металл, никак не талый снег. Это не холодная отстранённость, это попытка сдержать рвущееся наружу бешенство за стеной фальшивого айсберга. Чтобы не убить здесь и сейчас, — понимает Феликс с ужасом. Молчание затягивается, Феликс чувствует долбящееся в грудной клетке сердце и делает первое движение: осторожный, едва заметный шаг назад. Но Хёнджин замечает сразу и реагирует тоже сразу, опасно щурясь, чеканит стальным тоном: — Не смей. Феликс подчиняется. Глупо было бы не подчиниться, учитывая в каком он сейчас положении. Даже если Хван сказал, чтобы его не трогали шавки, с травмой ноги Феликс не сможет уйти слишком далеко. Говно. Полное говно. Убьёт? — проносится паникой в голове. — Отрубит ноги, чтобы больше не убегал? Ударит по голове, чтобы отомстить? Отвезёт в горы и бросит там? Варианты развития событий мелькают один за другим, усиливая панику. Насколько больно умирать? Если я умру, что будет с Ёнджуном? Успею ли я попросить прощения? — Свалите, — сухо бросает Хёнджин. — Пять человек на каждую сторону. Шавки недоумённо смотрят на него, совсем не ожидая такой команды. От их заминки Хёнджин заметно раздражается, всё хуже и хуже в состоянии держать лавой бурлящую внутри злость. — Глухие? — шипит сквозь зубы, поворачивая голову к застывшим рядом шавкам. — Свалите и оцепите лес вокруг. Живо. Заметив его недовольство, шавки тут же бросаются в разных направлениях, двигаясь к выходу как ударная волна от эпицентра. Хёнджин поворачивает голову обратно к Феликсу, молчит, пока звуки шагов не стихают вдали, и только тогда произносит медленно, с напускным спокойствием: — Скажи мне хоть одну причину, почему я не должен убить тебя прямо здесь и сейчас. Феликс быстро, нервно облизывается, отвечает севшим голосом: — Я тебя люблю. Снова молчание. Такое напряжённое, что давит на голову и лёгкие, плюща. Хёнджин наклоняет голову набок, взгляд у него совсем дикий. — Ты пробил мне голову, — напоминает. Они продолжают смотреть друг другу в глаза. — Ты меня любишь, — тихо говорит Феликс, тщетно сглатывая спазмы в горле. Хёнджин кивает, произносит таким тоном, что внутри всё трясёт аварийным бедствием: — Поэтому у тебя есть десять секунд. Беги так быстро, как сможешь, любовь моя. Потому что когда я тебя поймаю, то разорву и выпотрошу. А затем произносит: — Один. Сердце дёргается и оседает в желудок, придавленное пылающим страхом. Хёнджин не пытается запугать, нет. Он констатирует факт. — Два. И Феликс срывается с места вглубь леса, непонятно куда, главное — в обратную сторону от заброшки. Бежать с травмированной ногой невыносимо, боль отдаётся при каждом шаге, прокатываясь по позвоночнику и тазу. Феликс сжимает зубы, изо всех сил двигаясь вперёд. В голове паника и страх, вымещают все остальные чувства. Бежать, бежать, бежать. Неизвестно зачем всё равно не смогу, но когда тебе в спину дышит разъярённый зверь, времени думать об этом нет. Слишком острая боль простреливает ногу от ступни до ягодицы, Феликс стонет сдавленно и падает на землю. От быстрого дыхания и подскочившего адреналина кружится голова, перед глазами мелькает мутной пеленой. Феликс, боясь упустить Хёнджина из виду, переворачивается на задницу, всеми силами пытаясь ползти спиной вперёд. А когда видит насколько тот близко, по телу проходит холодный озноб. Хёнджин не бежит, он, не сводя взгляда с Феликса, идёт к нему навстречу, неторопливо, как хищник, решивший поиграть с добычей перед тем, как её сожрать. Нога при каждом движении отдаёт яркой болью, мешая свободно двигаться. Трясясь будто от зимнего ветра, Феликс, царапая ладонь единственной функционирующей руки, пытается отползти хоть куда-то, подальше. Хёнджин оказывается совсем близко, смотрит сверху вниз своей могильной бездной чёрных глаз. Зубы начинают стучать друг об друга, Феликс видит в этих глазах свою смерть. Паника растёт, стучит громким барабаном по ушным перепонкам. Феликс натыкается ладонью на острый камень и, вскрикивая, падает на спину. Торопливо приподнимается на локте загребая в еле двигающуюся от травмы плеча руку мелкие ветки, кидая их в неуклонно приближающуюся фигуру. Как глупо. Будто какой-то лесной мусор сможет спасти от неминуемой погибели. Феликс не будет молить о пощаде, нет, никогда и ни за что. Даже если глаза слезятся от безысходности, а двигаться больше нет сил. Обессилено рухнув на спину, Феликс сорвано дышит. Хёнджин останавливается над ним, загораживая собой тусклое рассветное солнце. Отчаянно зарычав, Феликс пинает его по ноге, за что сразу получает удар в ответ по своей травмированной. От резкой боли темнеет перед глазами и распахивается рот. Ужас увеличивается в своём размере, потому что Хёнджин его ударил. Значит правило неприкасаемости отменено, значит никакой защиты у Феликса больше нет. Хёнджин на самом деле может его убить. Ступня давит на больное бедро сильнее, заставляя Феликса метаться по земле, пытаясь выбраться из пытки. Стоит ему затихнуть, окончательно истратив все силы, и ступня исчезает. Хёнджин опускается коленями на мокрую от росы траву, усаживаясь сверху, на бёдра Феликса. От тяжести хочется взвыть, Феликс и воет, вяло пытаясь спихнуть трясущейся рукой Хвана с себя, но натыкаясь на его взгляд останавливается, обессилено замерев. Хёнджин смотрит в глаза не моргая, так пристально, что сложно дышать. А может дышать сложно от быстрого бега или от того, как щемит в груди при взгляде на плотную марлю, торчащую из-под бинта над ухом. — Пробил башку, — произносит Хёнджин медленно, с рычащими нотами злобы, — и ни разу не навестил. Совесть у тебя есть? Пытаясь защититься, Феликс нападает единственным оружием, что у него осталось, — словами. — А должен был?! — выплёвывает ядовито. — С чего бы, блять?! — Не должен был, — отвечает Хёнджин спокойно. — И не хотел. Да? Продолжает смотреть в глаза внимательно, обжигающе-яростно, выискивая что-то понятное только ему одному. Феликс не знает, что можно увидеть там, потому что сам не понимает, что чувствует, задыхаясь от смешанных, выжигающих нутро чувств. — Да! — шипит, натягивая на губы язвительную улыбку. — Кому ты нужен, тупое животное?! К глазам подкатывают слёзы, Феликс смаргивает их торопливо и громко, фальшиво смеётся. — Думал, я переживал за тебя?! — плюётся ядом, внутри дрожа от переполняющих до краёв эмоций. — С чего бы?! Лучше бы ты сдох! Собственные слова больно ударяют под дых, Феликс пугается их сильнее, чем возможной смерти, вздрагивая и резко замолкая. Улыбка, и так держащаяся на честном слове, сползает с лица быстро и неуловимо. Феликс дрожит, внутри сжигает, тянет, бьёт, ломает. Поток слитых в месиве чувств просится наружу, грозясь утопить. Феликс не знает, что с ними делать, не знает, как спастись от приближающейся истерики, потому что Хёнджин бы умер умер бы и это была моя вина он мог умереть исчезнуть навсегда мог бы мог бы. Не сводя глаз с его лица Хёнджин наклоняется ближе, рассматривая, сканирует глаза, брови, губы. — Правда не переживал? — спрашивает до интимного тихо. Будучи загнанным в ловушку во всех смыслах, Феликс чувствует себя уязвимее некуда, впервые настолько сильно и настолько безысходно. И всё же не может ничего с собой поделать, защищаясь до последнего. Смотрит в глаза Хвана с вызовом, хотя сам до жалкого едва сдерживает слезы, в горле душит спазмом от ядовитой лжи: — Да! Да, да, да! Тысячу, блять, раз да! Хёнджин моргает, не двигается ещё несколько секунд, как будто анализируя. — Я понял, — выдыхает. У уха шуршит травой, когда Хёнджин резко наклоняется ближе, опёршись рукой возле головы Феликса. И целует. Яростно, голодно, вымещая злобу и обиду. Кусает, прокусывая губы до крови, сжимает свободной рукой горло Феликса с таким нажимом, что вырывается хрип. Феликс хватается за его шею с отчаянием, как тонущий в Саргассовом море за спасательный круг, целует в ответ с жадностью, притягивая к себе ближе. Так близко, чтобы чувствовать горячую кожу даже через одежду. Их поцелуй полон злобы, полон бешенства и жестокости, нацеленный на причинение как можно большей боли. Лица пачкаются в крови, Хёнджин кусает за щёки, за шею, за подбородок. На коже от его зубов остаются болезненные вмятины, из-за его пальцев на горле сложно делать полные вдохи. Сердце Феликса колотится где-то там же, в горле, сжатое в ладони Хёнджина. В голове из потока орущего «Как же я скучал! Как же скучал!», выныривает сигнальной сиреной «Ему нельзя узнать, что Ёнджун тоже здесь!» Хёнджин в бешенстве. Целует, не давая отдышаться, смещает руку на талию Феликса, хватая до болезненного стона. С губ Феликса крупными каплями катится, размазываясь по щекам, кровь. Хёнджин дёрганным движением спускается к шее, кусает, пробивая кожу и там. Жрёт. Живьём жрёт, вырывая сдавленные крики. Больно до вспышек перед глазами и крупной дрожи в руках. Хёнджин зол до безумия и кто-то должен принять весь его гнев на себя, сместив внимание с Ёнджуна настолько, насколько это возможно. Бегать больше нет смысла, пришло время сдохнуть в пасти разъярённого зверя.