help yourself

Голова болит ужасно, мерный писк непонятного аппарата рядом это только усугубляет. Хёнджин стонет, открывая слипшиеся глаза. — Где Феликс? — спрашивает первым делом и сам не узнаёт свой сиплый как после крика голос. Пытается сесть, чувствуя натяжение трубки капельницы, воткнутой в вену на руке. А это ещё что за хуйня? Бомгю тут же вскакивает с места, мягко толкая в грудь, тем самым не давая встать. — Лежи, блять! — шипит. — У тебя постельный режим, долбоёб! — Феликс где? — повторяет Хёнджин. Картинка перед глазами нечёткая, искрится и плывёт, а в правом глазу и вовсе затемнена, как за тонированным стеклом. Но Хёнджин всё равно, игнорируя головокружение от движения, оглядывает палату, пытаясь выискать белобрысую башку. Если я в больнице, значит и он тоже. Где? — О себе бы лучше подумал, придурок, — мрачно отвечает Бомгю, привлекая внимание к себе. Глаза его блестят от слёз и злобы, лицо припухло от синяков. Пластырь на разбитом носу, марля на покрасневшей щеке, тихие стоны от любого движения. — Кто тебя отхуярил? — кое-как выговаривает Хёнджин заплетающимся языком. — Феликс, — чеканит Бомгю. — Разбил тебе голову, избил меня и съебался. Бред какой-то. Хёнджин издаёт короткий смешок, но видя серьёзность в глазах тут же хмурится. — Что ты несёшь? С чего бы- — Не помнишь? — перебивает Бомгю, натягивая на разбитые губы язвительную улыбку. — Это не страшно, обязательно вспомнишь! Так даже лучше, знаешь? Выражение его лица разом мрачнеет, убирая напускную весёлость, Бомгю подаётся вперёд, впиваясь в Хёнджина обжигающим взглядом. — Прочувствуешь всё это ещё разок, — шипит, опасно щурясь. — Чтобы закрепить результат и запомнить, мать твою, что меня всегда нужно слушать! Ярость затапливает глаза Бомгю до потемнения карей радужки. Таким отчаянно злым Хёнджин его ещё не видел. — Я сказал, что эта падаль тебя прожуёт и выплюнет! — продолжает сокрушаться Бомгю. Его громкий голос болезненным звоном отдаётся в голове. Хёнджин морщится, касаясь перевязанного бинтом лба правой рукой и с удивлением замечая, что она двигается непривычно скованно. — Завали, — просит. — Голова болит. — Конечно болит! — раздражённо цокает языком Бомгю. — У тебя трещина в черепе! В палате частной клиники Чхве Хёнджин был всего единожды: когда получил перелом во время матча. Что тогда, что сейчас, рядом только Бомгю, сидящий в мягком кресле у койки. И никого больше. За грудиной крутит и рвёт, лопая, скользит густым, доселе неизведанным по венам. Рука опускается со лба на ноги, скрытые под тонким одеялом. Хёнджин смотрит на неё невидящим взглядом, пока тонет внутри в плотной жиже, не в состоянии даже понять, что это за чувство. Интерпретация своих же эмоций всегда давалась ему тяжело. Большую часть того, что Хёнджин чувствует, он не может толком обозначить, в арсенале не хватает слов, в определении — опыта. Хёнджин знает, как ощущается боль и злость, как ощущается страх и волнение, как ощущается веселье и радость — и смежные им. Другие, даже показанные на примере, будто изначально в нём отсутствуют. Даже располагая знаниями в таком мизерном количестве эмоций, Хёнджин смог научиться считывать выражения лиц других людей. А если не хватает отличительных черт, достаточно всего немного надавить и тогда всё нужное полезет наружу. «Кто вызывает страх, тот сильнее, а кто сильнее, тому будут подчиняться». Отец научил этому ещё когда Хёнджину было четыре. Научил как следует, чётко показывая границы дозволенного у сильного и слабого человека. Научил не только этому, но и другим важным вещам… — …Запомни, засранец, — любил говорить отец. — Будешь предан — будешь предан. Уяснил, мелкий уродец? Он возвышался над Хёнджином подобно гигантской горе, закрывая собой свет от висящей на проводе лампы под потолком. Рёбра болели так сильно, что Хёнджин едва мог сделать вдох, по щеке из приоткрытого в немом крике рта струилась слюна, капая на бетонный пол подвала. Разбитым носом едва удавалось почувствовать запах сырости и железа вокруг. Подошва армейского ботинка отца безжалостно ударила по животу, выбивая последние остатки воздуха. Хёнджин не мог даже застонать, только открыл рот шире и распахнул слезящиеся глаза. Удары у отца всегда были тяжёлыми. — Уяснил? — повторил тот стальным голосом. Едва в состоянии двигаться, Хёнджин приложил все силы, чтобы кивнуть. — Ты предан кому-то? — отчеканил отец, опустившись рядом на корточки. — Отвечай. В глазах плыло от боли, тело горело огнём, расползаясь от рёбер. — ...нет... — совсем тихо прошептал Хёнджин. Резко и грубо схватив сына за голову, отец не щадя приложил его лбом об пол, вдавив в сырой от влажности бетон. Боль окатила горячей волной, полоснув по глазным яблокам и разбитому носу. Хёнджин вздрогнул и покорно замер, не издавая ни одного звука. Плакать равно показывать слабость. Слабых отец не любил. — Громче, сука! — рявкнул отец. Говорить было до болезненного тяжело, но Хёнджин сжал пальцы в кулаки, заставляя себя это сделать. — Нет, — повторил громче, потратив весь накопленный в лёгких воздух. Довольно хмыкнув, отец отпустил его голову, вставая на ноги, достал пачку сигарет и, черкнув спичкой об помятый коробок, поджёг одну. — Пятьдесят отжиманий, — отчеканил. — Пятьдесят приседаний. И сто прыжков. Выполнять. Невыполнение приказа равно отсутствию возможности выйти из вонючего подвала, чтобы поссать, попить или добыть себе еду. Доступной еды дома никогда не водилось. Отец покупал исключительно на себя. Таковы были правила. Каждый сам за себя. И если маму отец благородно спонсировал, выполняя тем самым функции мужа, у Хёнджина такого преимущества не было. Сандара моя жена, — говорил отец, вдавливая тело Хёнджина в пол подошвой тяжёлых армейских сапог. — Я за неё отвечаю как муж. А ты мой сын, Самюэль. Я отвечаю за твоё воспитание как отец. Хочешь жрать — раздобудь еду сам. И скажи спасибо, что я вообще трачу на тебя время, воспитывая из такого мусора достойного человека! Хёнджин спасибо не говорил, отцу оно и не было надо. Ему было надо смирение, подчинение, чувство превосходства. Подчиняться нужно тому, кто сильнее, — понял Хёнджин однажды в детстве. Так работает градация власти. Если ты сильнее, значит ты главный. Борись за своё место под солнцем или сдохни. Отец считал так же. Подвергая сына усиленным тренировкам и жестоким побоям, он предоставлял всё те же варианты: борись или сдохни. И Хёнджин выбрал первый. За невыполнение требований следовало наказание. Со свежими ушибами было сложно двигаться, Хёнджин смог сделать четыре отжимания и упал. Конечно, отец был разочарован. Отпинав под рёбра ещё несколько раз, он, грозно ступая по скрипучей деревянной лестнице, ушёл не оглядываясь, закрыв за собой тяжёлую дверь подвала. Хёнджин был заперт до тех пор, пока отец не был бы удовлетворён результатом исполнения приказа. Пролежав без движения ещё какое-то время, пока боль не подутихла, Хёнджин медленно встал. Валяться без дела было глупо, если он хотел поскорее отсюда выйти, то должен был доказать своё право. И он собирался сделать это так же, как и всегда. С каждым месяцем количество повторов неуклонно росло, как и время наказания за их невыполнение, но Хёнджин сдаться просто не мог. Слабые умирают, а он слабым не был. Ни за что. Пятьдесят отжиманий, пятьдесят приседаний, сто прыжков. Тело ныло от синяков, из-за тягучей боли в рёбрах сбивалось дыхание. Хёнджин падал и снова вставал, падал и вставал. Пятьдесят отжиманий, пятьдесят приседаний, сто прыжков. Сделал нужное количество один раз, второй, упал, сделал снова. До тех пор, пока тело не привыкнет к нагрузке, игнорируя боль. Отец должен был прийти проверять через три дня, и если Хёнджин сделал бы всё без единой запинки, то он смог бы выйти отсюда. Поэтому снова, ещё и ещё, пока тело не адаптируется к нагрузке. Пятьдесят отжиманий, пятьдесят приседаний, сто прыжков. Снова, снова, снова. Отец вышел из подвала, небрежно оставив дверь открытой, спустя неделю. Измождённый голодом и жаждой, Хёнджин упрямо шагал по лестнице вверх, к утреннему свету. Он справился. Смог. Даже если не сразу, но со второй попытки, смог. Доказал отцу, доказал себе. Губы тянулись в безумной улыбке смог смог смог. Хёнджин, тяжело дыша и истекая потом, плёлся в кухню, к воде. Схватив бутылку воды, жадно прильнул к горлышку, торопливо глотая. Пить воду было так невыносимо приятно, не было ничего вкуснее в эти моменты. Сложно сосчитать сколько раз за всю эту неделю Хёнджин терял сознание, исполняя приказ отца. Впереди новое испытание: поиск еды. Сил на это не было, Хёнджин едва стоял на ногах. И всё же... Выживает тот, кто сильнее. Он просто не мог сдохнуть. — Хёнджин-а, — раздался дрожащий голос мамы за спиной. Вяло обернувшись, натыкаясь взглядом на грустный взгляд, Хёнджин устало моргнул — от голода тянуло в сон. Он знал, как выглядит грусть, потому что часто видел её на лице мамы, прямо как сейчас. Сам Хёнджин грусти не чувствовал, а потому не знал каково это. Подойдя ближе, мама трясущимися руками прижимала его к себе. — 내 아이, — прошептала. Она источала тепло и пахла стиральным порошком, как постельное бельё. Хёнджин уткнулся испачканным лицом в плечо мамы и молчал. Рядом с ней всегда было спокойно. Хоть большую часть времени и не было понятно, о чём она говорит, Хёнджин выцеплял знакомые слова. — 너도 네 아버지처럼 괴물이 될 거야, — продолжила шептать мама, гладя его по голове. — 차라리 네가 태어나기 전에 죽여버렸더라면. 네 탄생은 내 두 번째 실수다. 차라리 네가 죽었으면 좋겠다, Хёнджин-а. Услышав своё имя, Хёнджин поднял голову, заглядывая в заполненные слезами глаза. Мама всегда называла его так и только так. Было ли это глупое упрямство против воли отца, давшего сыну иное имя, или что-то другое — Хёнджин не знал. Но когда данное мамой имя срывалось с её губ, было приятно где-то глубоко внутри. Хёнджин не знал, любил ли маму. Не знал, как должна выглядеть любовь в принципе. Наверное, это была она или быть может просто реакция на редкую ласку. Рядом с мамой Хёнджин мог расслабиться, хотя бы на несколько секунд снять с себя состояние полной боевой готовности. Мама же когда была рядом, всегда плакала и плакала, будто это было единственное, что она хотела делать. Плакала она и когда готовила, и когда убирала, и когда неподвижно сидела в гостиной. Хёнджин не знал почему, не понимал, как работает грусть, потому что сам её испытывал всего ничего. Когда уличная кошка зашипела, царапнув руку, стоило Хёнджину её погладить, было грустно. Мама сказала на ломаном английском: «Тебе нужно нежно. Котик больно. Нельзя сильно». Хёнджин понимал, о чём она, но поделать ничего с собой не мог: быть нежным просто не выходило. Проводя взросление в постоянной боли, Хёнджин умел лишь причинять такую же боль. Вскоре мама и вовсе перестала подпускать Хёнджина к животным в их редкие прогулки, оттаскивая сына при любой его попытке подойти к кому-то из дворняг ближе. Тогда тоже было грустно. Хёнджину нравились животные, даже если они шарахались его как огня. — Снять, — сказала мама, вставая с кровати. Хёнджин послушно встал следом, хоть двигаться и было тяжело. Кое-как стянул с себя грязную от пыли и капель крови футболку. От голода тряслись руки и кружилась голова, Хёнджин не давал себе грохнуться вниз, упрямо стоя на месте даже когда перед глазами поплыло. Мама вернулась с аптечкой, отточенными движениями аккуратно стёрла с кожи сына прилипшую пыль, прошлась ваткой смоченной спиртом по свежим ссадинам. Чувствуя как жжёт кожа, Хёнджин не издал ни звука, не вздрогнул. Быть слабым нельзя, слабые умирают. Хёнджин умирать не хотел, он хотел показать отцу, что способен на всё, способен стать сильным, сильнее его самого. Хёнджин горел злобой, горел яростью и ненавистью, у него было топливо для мотивации. Проведя в подвале неделю без еды, воды, туалета и солнечного света, Хёнджин упрямо стоял на ногах, не давая слабости взять верх. Подчиняться нужно тому кто сильнее, — понял он однажды. — Но если ты сильнее всех, значит и подчиняться никому не нужно. Без еды было обыденно. Хёнджин мог голодать две недели подряд, находить несъеденную еду на помойке и воровать из супермаркета. Всему научился сам, как и полагается. Хочешь жрать — добудь жратву, — повторял отец. — И никакого, сука, сладкого! Сильные не жрут сахар! Он считал сахар чистым злом, бесполезным и вредным для здоровья. Потому сладкое было запрещено в доме так же, как и наличие еды вообще. До четырёх лет отец позволял матери кормить сына, после — категорически запрещал, наказывая звонкими пощёчинами за попытки перечить. Маму отец бил редко и только в том случае, когда его слова не были услышаны с первого раза. Из всех людей мама была единственной, кого отец слушал в принципе. Наверное, он любил её, а может просто терпел. Хёнджин не знал, хоть из них двоих он всегда был больше похож на отца, как внешне, так и внутренне. Как папа, — часто говорила мама с грустной улыбкой и кажется её улыбка была грустной всегда. В полной мере Хёнджин мог есть только на школьных обедах, жадно сметая всё до последней крошки. Вся еда тут была оплачена матерью в секрете от отца, с расчётом всего на две позиции из меню. Учитывая, что это были единственные приёмы пищи, после которых Хёнджин долго не чувствовал голод, школьные обеды были его любимым временем. Хочешь есть ещё? Добудь еду сам. Нет денег (а карманных Хёнджину не давали ни разу)? Найди сам. Из развлечений — учёба, физические тренировки, побои и удержание в подвале. Это была жизнь Хёнджина, он варился в ней с того времени, когда начал осознавать себя как человека. Хотя был ли он человеком? Другие дети Хёнджина боялись. Причин для этого было предостаточно. Склонность к агрессии и жестокость начали проявляться в нём очень рано. Злости было много, она плескалась лавой, а при появлении причины поднималась подобно извержению вулкана, сжигая всё. Противостоять своим взрывным эмоциям Хёнджин просто не мог. Любой слишком «не такой» взгляд расценивался как угроза, касание как нападение. Не дожидаясь атаки, Хёнджин всегда бил первым. Либо ты, либо тебя. Постоянно в состоянии боевой готовности. Мир вокруг — опасный. Все против тебя, все хотят навредить, все хотят сделать больно. Хёнджин выучил это хорошо, а потому бил, разбивая кулаки, бил, ломая лица, бил, бил, бил со всей присущей ему яростью и гневом на окружающих. Из-за подобного поведения в школе остальные дети его сторонились. Агрессия пугала в том числе и учителей, хотя самому Хёнджину всегда казалась в порядке вещей. Ну сломал он руку тому лыбящемуся педриле и что? Заслуженно ведь, за дело! Сухие, короткие объяснения не возымели успеха, учителя вызывали родителей Хёнджина в школу, отводили к директору, читали нотации. Ученики шарахались от одного взгляда и Хёнджин быстро стал изгоем. В этом не было ничего ужасного, он не нуждался в общении, не нуждался в других людях. Хёнджину всегда было плевать. У него был один человек, который не боялся прикоснуться к нему, и этого было достаточно. Вот только... В кабинете школьной медсестры несло медикаментами. Этот запах был Хёнджину знаком, как и терпкий аромат спирта. С абсолютно пустыми глазами он следил за тем, как медсестра в панике носилась по кабинету, доставая то бинты, то вату, то шприц. Мальчик, сидящий на койке, визжал от боли, его лицо покраснело как томат, а сам он задыхался в рыданиях, размазывая сопли и слюни по губам. С его дрожащей будто в припадке руки сочилась яркая кровь, стекая по пальцам и падая вниз, на плитку пола. В пробитой насквозь ладони торчали ножницы. Хёнджин смотрел на творящееся вокруг с раздражением и непониманием. Причина такой реакции на обычную ситуацию была ему неизвестна. — Больно!! — кричал надрывно мальчик. Уши заложило, Хёнджин поморщился жалкий кусок говна. Пробивать руку было весело, Хёнджин думал, что так и должно быть, когда делаешь кому-то больно. Но мама, пришедшая за ним в школу, посмотрела таким взглядом, что в горле что-то закололо. Хёнджин не понимал, что это за эмоция, просто знал, что она не позитивная. — Зачем сделал, Хёнджин-а? — дрожащим голосом спросила мама, опустившись на корточки и такими же дрожащими руками схватив его за плечи. — Он посмеялся, — глядя ей в глаза честно, как и всегда, ответил Хёнджин; склонил голову набок. — Я тоже хотел посмеяться. — Мальчик больно. Делать больно плохо. — Почему? — искренне удивился Хёнджин. — Он заслужил. Мне захотелось, чтобы ему было больно. Улыбнулся, вспоминая, как тот визжал, стоило лезвию ножниц пройти насквозь. Брови мамы заломились вверх, она выглядела странно, вмиг став чужой. Хёнджин не знал достаточно эмоций, чтобы это объяснить, но он чувствовал, что что-то не так. Не мог описать, не хватало словарного запаса и опыта. Просто видел, просто знал. Медленно убрав руки с его плеч, мама прошептала едва слышно: — 괴물... И больше ни разу не коснулась. Ни разу, за весь остаток своей жизни. С каждым последующим днём мама становилась медленнее и медленнее. Её взгляд был направлен в никуда, волосы часто и много выпадали, устелив длинными чёрными линиями пол, кожа быстро сохла. Превратившись в тень себя, мама редко говорила, редко двигалась и редко выходила на улицу. В один из дней Хёнджин застал её именно такой. Мама сидела в гостиной не двигаясь, её глаза были пустыми, как у кукол, что Хёнджин видел в школьном кабинете искусства. Услышав шаги, мама повернулась на звук. Тёмные глаза кое-как сфокусировались на сыне, а лицо приняло уж совсем печальный вид. Бледные, сухие губы зашевелились, слова были больше похожи на шелест бумаги: — 널 낳지 말았어야 했어. 정말 싫어요. 제 인생이 낭비되는 건 당신 둘 때문이에요. 내 삶이 싫어요. 모든 게 싫어요. 넌 괴물이야 괴물, Хёнджин-а. Услышав своё имя, Хёнджин склонил голову набок, пытаясь понять, что это значит. Мама не сказала больше ни слова, уронив голову вниз и вновь застыв как каменная статуя. Говорила ли она, что любит его? Было ли это прощанием? Хёнджин не знал. На следующее утро мама висела под потолком здесь же, в гостиной. Хрипы разносились по дому и Хёнджин пришёл на них, едва проснувшись. Мама пыталась выбраться из удавки на шее, тело отчаянно дёргалось раскачиваясь. Мама хрипела и булькала. Побелевшие пальцы вцепились в петлю на шее в совершенно идиотской попытке оттянуть. Дыхание стало рваным, обрывочным, пока не пропало вовсе. Мама умирала. Смотрела своими распахнутыми, будто выкатившимися наружу глазными яблоками прямо на Хёнджина, шокировано застывшего посреди гостиной. Спустя ещё какое-то время, мама задёргалась, её конечности, как конечности марионетки, от которой отрезали нитки, приподнялись и упали, переставая двигаться вообще. В доме стало очень тихо. Лучи утреннего солнца затапливали гостиную, окрашивая мебель в яркий, золотистый цвет. В этом свете, будто объятая слепящим свечением за спиной, висела мама. Её босые ноги болтались туда и сюда, туда и сюда, как маятник старых часов, стоящих в кабинете отца. Туда и сюда. Туда и сюда. Туда и Горло сжало тисками, такими сильными и плотными, что напрочь перекрыло доступ к воздуху. В груди сдавило до острой боли и лопнуло, растекаясь по телу ледяным ознобом. Сознание качнуло в сторону, прямо в такт с мамой, а затем ударило осознанием произошедшего по голове, разносясь громким писком в ушах. Хёнджин не успел понять, как оказался на полу, дрожащий и задыхающийся от спазмов в горле. Воздуха было предостаточно, но Хёнджин не мог его вдохнуть. Перед глазами потемнело, сердце стучало так быстро, будто он бежал. В ушах нарастал противный писк и тело само собой начало слабеть. Хёнджин не знал, что с ним происходит, и изо всех сил пытался справиться с помутнением, не давая себе потерять сознание. Старался, сжав до острой боли своё запястье, царапая его ногтями, раздирая до крови. Только он сам мог командовать своим телом. Только он один, а не хуй пойми каких приступы! Превозмогая помутнение и нехватку кислорода, Хёнджин схватился за угол стены и встал на ватные ноги. Задышал тяжело, рвано, чувствуя как по лицу крупными каплями катится пот. И, бросив ещё один взгляд на маму, развернулся, уходя в кухню. Там дрожащими руками налил себе полный стакан воды из графина, выпил всё залпом, пытаясь прояснить ум. Постоял, пялясь в пол и не думая вообще ни о чём непонятно сколько времени. А затем, придя в себя достаточно, чтобы здраво соображать, взял стационарный телефон, набирая номер военной части отца. — Что? — прозвучало строгое, когда звонок перевели в нужный кабинет. — Мама висит, — ответил Хёнджин сквозь стучащие друг об друга зубы. — Где? — На верёвке. В гостиной. На том конце замолчали, пока Хёнджин слушал своё сбитое, прерывистое дыхание. — Мертва? — мрачно уточнил отец. — Да. — Проверь. Хёнджин сглотнул, отправляя слюну во вновь ставшее сухим горло. Возвращаться в гостиную не хотелось. — Проверь пульс, — со стальным нажимом повторил отец. — Сейчас. Повинуясь, Хёнджин на деревянных ногах пошёл обратно. Мама выглядела мерзко, с её рта капало, кожа посинела. Чёрные длинные пряди на повисшей вниз голове скрывали большую часть лица и Хёнджин был этому рад. Смотреть на маму было противно. Превозмогая рвотный рефлекс, Хёнджин подошёл ближе, коснулся дрожащими пальцами остывающей руки, нащупывая пульс на запястье. — Нет, — сообщил отцу в трубку. — Мертва. Тот раздражённо цокнул языком, прошипел: — Эта тупая дура... Что ей не хватало, блять?! Больше Гуччи?! — а затем откомандовал: — Сиди на месте. Сейчас буду. В трубке запищало оборванным звонком, Хёнджин опустил руку с зажатым в ней телефоном. Это был первый раз, когда он видел мёртвое тело вживую. До этого отец привозил с собой снимки из командировок с телами, разбросанными по полю, с ошмётками, бывшими раньше людьми. Заставлял смотреть снова и снова, пока Хёнджин не перестал чувствовать вообще хоть что-то при взгляде на них. Смерть всегда была для него в порядке вещей, то, что неминуемо произойдёт со всеми. Разница лишь в том, как ты умрёшь. Сильный убивает слабого, — учил отец. — Слабый убивает сам себя. Это естественный отбор. Слабые должны сдохнуть. Значит мама была очень слабой, — решил Хёнджин, разглядывая её исцарапанную ногтями шею, в глупой попытке стянуть верёвку. — А слабые умирают. Таковы правила жизни, Хёнджин понимал это отчётливо. Но почему тогда внутри грудной клетки что-то неустанно скреблось? Видеть гостиную при ярком солнечном свете было невыносимо противно. Хёнджин закрыл окна плотными шторами в день похорон и не открывал их с того времени ни разу. После смерти матери ничего не изменилось. В доме было так же тихо, как и всегда, даже живя здесь мама практически не создавала шума. Отец всё чаще проводил время в военной части, пропадая в командировках и фактически живя вне дома большую часть времени. Хёнджин был один, справлялся сам, как и всегда, не испытывая трудности с тем, чтобы самостоятельно следить за собой. Всё равно и раньше помощи в этом у него было всего ничего. В любом случае дома было лучше, чем в школе. Школа казалась местом, полным идиотов. Почему другие дети собирались в группы? Почему таскались друг с другом? Почему вели себя так, будто это не их потенциальные враги вокруг? Хёнджин не понимал. Взаимодействия между людьми всегда вводили его в ступор. Те друг с другом смеялись, обнимались, играли что за тупизм? Сам Хёнджин ни разу в игры не играл, у него и возможности такой не было. Загруженный поиском еды, учёбой и бесконечными тренировками от отца, Хёнджин не имел времени даже пытаться научиться играть в баскетбол или компьютерные игры. У него и компьютера-то никогда не было: в доме из электрических приборов имелся разве что чайник и микроволновка с холодильником. Но это не имело значения, Хёнджин никогда в играх не нуждался, а то, что остальные дети сторонились, так это хорошо, это правильно, пусть боятся. Причину, почему при взгляде на то, как другие дети носятся по полю с мячом, вызывало странную горечь на языке, он так и не нашёл. Среди враждебного окружения, выводившего Хёнджина из себя, Бомгю стал первым, кто выбился из общей массы. В плохом смысле этого слова. Искусно умея отображать на лице любую необходимую эмоцию, Бомгю врал всем вокруг, давая ту информацию, которая была ему удобна. Это лицемерие Хёнджина бесило. При этом в Бомгю было что-то, что тот старательно прятал, Хёнджин мог увидеть, как это что-то пробивается наружу каждый раз, когда Бомгю не получал желаемого результата на свои тупые попытки «поладить». Это веселило. Доводить его было забавно. Давить сильнее, сильнее и сильнее, достигая желанного Хёнджином апогея. Вывести такого как он из себя было весело. Бомгю мучился почём зря. Ну какое «поладить»? Пиздёж чистой воды. Они были слишком разными, то, как дружелюбно Бомгю себя вёл, вызывало желание поморщиться и разбить ему лицо. Правды не говорил, всё врал и врал, страдая непонятной Хёнджину хуйнёй. Хёнджин всегда был прямолинеен и честен, и ждал того же от других. Мысли выходили словами, он не пытался укрыть что-то, потому что не видел в этом никакого смысла. И задавая вопросы, Хёнджин ожидал получить на них ответы, а не заготовленный хуй пойми зачем текст. Бомгю же был воплощением того, что Хёнджина в людях бесило больше всего. Тем не менее по итогу Бомгю оказался тем, кто, хоть и не в полной мере, но смог Хёнджина понять. Бомгю сказал, что не будет ему, Хёнджину, врать. Так работает дружба? Значение слова «друг» было неизвестным, Хёнджин точно слышал его раньше, хотя сам ни к кому не применял. В любом случае как называть их взаимоотношения, Хёнджину было плевать. Сам в голове он обозначал нахождение рядом с Бомгю комфортным, иногда раздражающим и весёлым. Веселье было важнее всего. Ну и склад ума Бомгю приятно удивил. Друг так друг, — легко согласился Хёнджин. Было много вещей, которых он в Бомгю не понимал. Например, его тяги таскать рядом с собой кучу немощей, играя для них представления святой доброты, вызывало желание раздражённо поморщиться. Вот всралось Бомгю это? Плевать, что там пиздит мать, разве она главный авторитет? В глазах Хёнджина отец вот перестал быть авторитетом ещё в средней школе, растеряв власть отдавать приказы, и замены ему не нашлось. Она и не была нужна, Хёнджин стал своим авторитетом сам. Ориентируясь на собственные рекорды, Хёнджин упорно стремился их превзойти, доказывая самому себе, на что способен. Физическая нагрузка приносила удовольствие, энергии в Хёнджине было хоть отбавляй. Это и неконтролируемые приступы агрессии, с ярким желанием причинять другим боль, стало причиной, почему отец засунул его в MMA, называя это подарком на день рождения. Первый подарок, к слову, который Хёнджин получил за всю свою жизнь. И он оказался лучше некуда. Тренировки, составленные оплаченным отцом тренером, оказались слишком щадящими, Хёнджина это не устраивало. Поэтому он составил для себя другие, куда жёстче. Даже так, чтобы ходить в зал всё равно нужны были деньги, поэтому Хёнджин активно начал искать новые источники их добывания. Кража становилась всё более и более скучной. Даже принося чувство азарта и веселья, Хёнджин не чувствовал удовлетворения. Деньги добывались слишком легко и ощущались чем-то пустым. Хёнджин хотел чувствовать их тяжесть в руках. Стандартные виды работы ему не нравились, поэтому Хёнджин нашёл подходящие для себя. Отпинать кого-то за деньги? С удовольствием. Разгрузить строительную фуру? Да пожалуйста. Теперь каждая копейка вызывала гордость. Хоть денег и было недостаточно, Хёнджин без каких-либо трудностей жил на них, успевая покупать себе еду и сигареты. В доме было пусто, отец не возвращался туда, то оставаясь жить в военной части, то разъезжая по штатам. И в конце концов ожидаемо отправился в горячую точку, не в состоянии сдержать свою тягу к жестокости. У Хёнджина тоже была эта тяга: именно поэтому работа, что предложил ему Бомгю, была просто охуенным вариантом. Всегда будучи грубым во всём, что бы он ни делал, Хёнджин далеко не сразу (потому что ему было плевать) понял, что это не соответствует нормам социума. Оказывается, в социуме есть какие-то там нормы в принципе. Хёнджину было на них насрать, у него были свои, более приемлемые. Не удивительно, что отношения с другими людьми не строились (хотя не то чтобы Хёнджин вообще пытался что-то там строить). Единственный, кто мог с ним общаться, был Бомгю, что сам не соответствовал этим сраным нормам, но хорошо маскировался под них, обманывая окружающих. Хёнджина, с момента начала их дружбы?, Бомгю больше не обманывал, как и обещал. По отношению к Хёнджину не использовал ложь вообще, если только это не было необходимое шоу для других людей. Позже к Бомгю присоединился Ёнджун. Тихий, хорошо делающий свою работу парень не задающий ненужных вопросов и умеющий пользоваться мозгом. Отношения с ним Хёнджин «дружбой» назвать не мог, он не мог назвать как-то эти отношения в принципе, потому что, возможно, не подбиралось нужное слово. Ёнджуну Хёнджин доверял, потому что того привёл Бомгю. Да и сам Ёнджун не раз подтверждал свою надёжность. Остальные подчинённые, которых Хёнджин лично отобрал для упрощения работы с наркотой и собиранию долгов, были никем. Безликие в его глазах, хоть Хёнджин и знал имена самых полезных, как и все остальные люди. К другим не тянуло вообще, и так хватало веселья, глядя на то, как любил кривиться Бомгю, выказывая своё недовольно. Зачем ещё-то? У тебя рожа жуткая, — говорил Бомгю закатив глаза в своей излюбленной манере. — Улыбайся не так жутко, люди и без того шарахаются. Ну и пусть шарахаются, — неизменно отвечал Хёнджин. — Нахуй они мне сдались? «Нахуй» дошло вместе с неспадающим стояком. Хёнджин, не испытывающий такого ранее, был неприятно удивлён. Дрочка помогала всего ничего, а из-за неудовлетворения поднималось и раздражение, заставляя Хёнджина вспыхивать из-за любой незначительной для него мелочи. — Либидо у тебя просто высокое, — небрежно бросил Бомгю, когда Хёнджин в очередном порыве злобы разбил какому-то пареньку губу за слишком громкий смех. — Потрахайся и пройдёт. Заплати какому-нибудь парню, чтоб жопу подставил, под тебя ж добровольно никто не ляжет, бешеный. Бросив хмурый взгляд, Хёнджин подавлял внутри желание разбить пиздлявый рот и ему тоже. Бомгю был прав, трахаться хотелось жутко, и Хёнджин просто поверить не мог, что он единственный чувствует себя так. Из того, что они проходили по биологии, страдать от полового созревания должны были все, а они не страдали, им будто вообще было никак. — И где я тогда высру такого, кто под меня ляжет, если никто не хочет, блять? — раздражённо цокнул языком Хёнджин, яростно вгрызаясь в сникерс. Факт, что ему нравятся хуи, Хёнджин принял с лёгкостью. Не то чтобы это имело хоть какое-то значение. Ему было плевать. — За-пла-ти, — с нажимом повторил Бомгю. — Деньги решают всё. Хёнджин готов был поспорить, но желания не было. Даже если тренировки в зале помогали сбрасывать напряжение, этого всё равно было недостаточно. Член болел от дрочки, Хёнджина трясло как какого-то ебанутого спермотоксикозника. Делать с этим нужно было что-то. И срочно. Парень нашёлся не сразу, Хёнджин отвалил ему пятьдесят долларов и ещё пятьдесят сверху «за грубость». Этот самый парень, уверяющий в начале, что даже его девственность не окажется проблемой, ведь он любит пожёстче, быстро начал орать и плакать. Хрипел и плакал, пока Хёнджин вдалбливался в его и без того неприятно тугой анус. Плакал, плакал, плакал... Это вмиг вывело и так бывшего на грани Хёнджина из себя окончательно. Какого хуя? Нахрен было врать?! Ради чего?! В голове ударило до писка яростью, растекаясь горячим по венам. Хёнджин схватил парня за горло, сжимая. Сильнее, сильнее и сильнее, пока тот барахтался в его руках, пытаясь выбраться. Тело забилось в судорогах, тонкая кость шеи щёлкнула, ломаясь. И парень затих. Он был мёртв. Сука, худший вторник. Приехавший устранять труп Ёнджун не сказал ни слова, зато подъехавший с ним за каким-то хуем Бомгю очень даже. — Ты как умудрился, блять?! — негодовал он. — Представляешь мозгом своим недоразвитым, как сложно было найти хоть кого-то готового на твой член сесть, с такой-то репутацией?! Проходя мимо Ёнджуна, к выходу из грязной комнаты придорожного мотеля, Хёнджин кивнул ему головой на труп: — Деньги у него забери. Условия не выполнил, возврат. Крики Бомгю проигнорировал. Нахуй их слушать? Паршивейшая новость была в том, что Хёнджин так и не кончил: этот придурок сначала лежал бревном, а потом начал орать как резаный. Хуй упал сразу. Говняный, говняный вторник. Остальные попытки оказались не лучше: даже те, кто клялись, что любят погрубее, орали, вырывались, проклинали и называли ёбнутым, стоило Хёнджину начать. — Никто не будет с тобой трахаться, если ты его живьём ешь! — гаркнул один из них, собирая свои шмотки и кидая заплаченные ему деньги на смятую кровать. — Это, блять, не больно. Это больно! Что не так Хёнджин не понимал, но мог объяснить, принимая во внимание свою отличимость от других людей. Он не был привлекателен и не вызывал симпатии, и теперь трахаться с ним не хотели даже за деньги. Хёнджин уяснил урок, переводя фокус на тренировки и оплачивая исключительно минеты. Секс с проникновением стал табу, снова слышать оры и плач Хёнджин не хотел. А потом появился Феликс. Конечно, сначала ничего, кроме раздражения и желания придушить он к Феликсу не испытывал. Узнав, что кто-то из должников умудрился ныкаться, избегая выплаты, уже месяц, Хёнджин сначала не мог в это поверить. Не мог поверить, что есть кто-то настолько тупой, чтобы играть с ним в свои дурацкие игры. И чем дольше Феликса не могли поймать, тем сильнее Хёнджин закипал, в итоге окончательно выходя в состояние бешенства. Это был первый раз, когда кто-то конкретный смог настолько вывести его из себя. Настолько, что Хёнджин решил выловить его сам. Найти Феликса, имея на руках данные о нём и сбитое описание от подчинённых, не составило труда. Феликс, под стать своему имени, которым часто называли котов, вёл себя соответствующе. И в первую же встречу после долгой разлуки, полез в помойку, как настоящий дворовый кот. А ещё оказался до неприятного пиздлявым. Хёнджин знал: если схватить кота слишком сильно, то он начнёт шипеть и царапаться. А потому хватал так, чтоб было побольнее заслужил. Хватал, бил, запугивал, угрожал. Но настоящее веселье началось потом. Феликс оказался ещё хуже, чем просто тупым лживым пиздюком. Он оказался больным на голову, упрямым тупым лживым пиздюком. Раньше никогда Хёнджин на себе не испытывал чьи-то жадные, пристальные взгляды. Откровенно говоря никто, если убрать Бомгю и Ёнджуна, на Хёнджина прямо не смотрел. Боясь, люди обходили его стороной, пряча взгляд. Хёнджин вызывал страх и неприязнь, он знал прекрасно, как выглядит, и ему всегда было на свой внешний вид насрать. Люди его боялись, а это главное. И Феликс боялся тоже, но не так. Даже видя в его глазах страх, Хёнджин мог разглядеть и другое, горячее, жадное, искреннее. Феликс его, Хёнджина, хотел. Как последний кретин бросался в пасть снова и снова, руша и без того хрупкое терпение. В полной мере Феликса понять, как бы Хёнджин ни пытался, он не мог. Видел истинную натуру насквозь, будто смотрелся в перевернутое зеркало, но интерпретировать все эмоции не выходило. В Феликсе было всё и сразу. Эмоции на лице сменяли друг друга с невероятной скоростью, пересекаясь, смешиваясь и сбиваясь в кучу. Сильнее всего Хёнджин ненавидел, когда ему врали, а Феликс врал постоянно, по поводу и без. По сравнению с Бомгю, причину лжи которого Хёнджин понимал, Феликс, казалось, просто наслаждается, обманывая его. И даже видя все эти манипуляции насквозь, в какой-то момент Хёнджин осознал, что просто позволяет Феликсу это делать. Позволяет врать, позволяет устраивать ебанутые выходки, манипулировать, подставлять других, вести свои совершенно тупые игры. Позволяет, потому что это весело. Хёнджину впервые было весело с кем-то настолько сильно, что глупая улыбка не слезала с лица. Да, Феликс был больным на голову, вот только в том же направлении, что и сам Хёнджин. Они были похожи. И чем больше Хёнджин изучал Феликса, тем сильнее в этом убеждался. Вынужденно проводя вместе время, Хёнджин и сам не заметил, как начал чувствовать себя по-другому. Злобу и раздражение потеснило, усаживаясь рядом, сперва разросшееся веселье, а затем и что-то совсем иное. Феликс оказался первым человеком, который Хёнджина понял. Когда Хёнджин был груб, когда был жесток, когда был жаден, когда просто был собой, не пытаясь контролировать свои порывы, Феликс смотрел так, будто всё понимает и принимает. Более того, Феликс просил этого, просил быть собой, потому что настоящая натура Хёнджина ему нравилась. Впервые встретив кого-то принимающего, не шарахающегося и искренне наслаждающегося их агрессивным общением, Хёнджин трепетал внутри. Что-то щекотало кости и пинало сердце. Что-то заставляло улыбаться при одном взгляде на бесконечно покрытое ранами наглое лицо. Что-то, чего Хёнджин не понимал, потому что раньше не испытывал. Феликс не просто подставлялся и терпел, о нет. Он отвечал, нападал сам и кончал во время секса. Ещё никогда Хёнджин не испытывал ничего подобного. Феликс подходил ему на сто процентов, их уровень либидо был одинаково высоким, их предпочтения и вкусы — всё совпадало. Феликс был идеальным в своей ебанутости партнёром. Человеческая жизнь никогда не была для Хёнджина важна. Слабые должны сдохнуть, зачем с ними нежничать? Однако потерять такую удобную дырку, как Феликс, было бы крайне нежелательно, хотя бы потому, что другого такого конченого найти проблематично. Потому Хёнджин и старался бить, не задевая жизненно важные органы. Хотя, откровенно говоря, вдарить хотелось почти постоянно, чтоб от всей души, не щадя. Наглость Феликса бесила. Возбуждение было главным двигателем их отношений. Сексуальное, от ярости, от нетерпения — рядом с Феликсом Хёнджин по разным причинам был на взводе всегда. Оно же и было основной причиной, почему Хёнджин Феликса терпел. До того момента, пока не пришло внезапное осознание, когда Феликс приполз к нему в тренировочный зал, кое-как стоя на ногах. Он может сдохнуть. Он способен сдохнуть. — Хёнджин, — выдохнул Феликс, уткнувшись горячим лбом ему в грудь. Заплакал тихо, пачкая горячими слезами футболку и шмыгая носом. Внутри сжалось и взорвалось, Хёнджин поражённо застыл. Если его бить, то он может сдохнуть, — сказал себе мысленно, закрепляя это в голове, когда вернувшись с решающего матча застал Феликса в своей кровати. — Сдохнуть на самом деле, как мама или все эти тупые отбросы. И тогда я больше его не увижу. Феликс не был хрупким, он был излишне худым, но точно не хрупким. Мог за себя постоять, мог атаковать в ответ. Но сам факт, что один слишком сильный удар может привести к тому, что Феликс навсегда исчезнет из его, Хёнджина, жизни, был невыносимо неприятным. Это сильно треснуло по восприятию мира. Феликса бить больше не хотелось вдруг правда сдохнет? Что такое любовь Хёнджин не знал. Как она ощущается и что вызывает, всё это было загадкой. Тем не менее когда новое чувство коснулось его самого, понял сразу. Это было странно, было приятно, было радостно. Хёнджин понимал, что это за чувство не имея ни одного примера в прошлом. Просто понимал, где-то на уровне отсутствующих инстинктов чувствовал на сто процентов из ста. Феликса он любит. Любит эту наглую, сучью рожу, любит кривые улыбки, любит недовольные взгляды. Любит всего целиком. Понял и принял этот факт с лёгкостью. Почему такое вообще должно волновать? Приятное ведь чувство. По кусочкам собирая информацию о Феликсе, Хёнджин вносил всё новые и новые правки, рядом с уже имеющимися, в своё мировосприятие. Если схватить кота слишком крепко, то он начнёт шипеть и царапаться. Если ударить слишком сильно, то Феликс умрёт. Если Феликс хочет есть, я должен его накормить. Если Феликсу плохо, я должен его вылечить. Должен ли я защищать его или научить лучше защищаться самостоятельно? Стоит ли делать и то, и другое? Хёнджин старался жить с учётом новых правил, игнорируя орущую на всю гордость. Пытался давать самое сытное, потому что нужно быть сильным, чтобы выжить. Пытался давать самое вкусное, потому что это вкусно. Пытался трогать осторожно, чтобы не шипел и не царапался. Пытался проявлять нежность, которую никогда проявлять не умел. Понять, где грань между нежно и больно, Хёнджин не мог, но упорно её искал, проверяя каждую реакцию на свои прикосновения. Старался учиться жить с любовью к Феликсу, хоть та никогда и не была чистой в своём проявлении, смешиваясь с крупицами других чувств. Хёнджин старался, правда старался, а Феликс продолжал кричать, плеваться ядом и шарахаться в страхе. Страх этот был заметен лучше некуда, Хёнджин видел прекрасно, как Феликс испуганно пытался спрятать свои новые чувства, не позволяя разглядеть. Тщетно. Хёнджин научился читать его, будто глядя в перевёрнутое зеркало. Приступы агрессии на нелепую попытку проявить заботу бесили, но, как Феликс понимал и принимал Хёнджина таким, как есть, Хёнджин старался делать то же самое и для Феликса. Рядом с ним Хёнджин испытывал такую ядрёную бурю эмоций, что кружилась голова. Злоба, раздражение, восторг, умиление, ярость, веселье, любовь... И всё же. И всё же. Не ненавидеть Феликса всегда было таким же невозможным, как его же и не любить. ...Воспоминания начинают всплывать в памяти спустя час. Обрывочно, по крупицам они с каждым часом формируются в полноценную картину. Всё, что случилось после злополучного рассекречивания ебаного Ёнджуна. — Вам очень повезло, — с дежурной улыбкой говорит доктор, услышав это. — Обычно восстановление памяти занимает от нескольких дней, но ваш организм, похоже, достаточно сильный. Это прекрасно. Хёнджин готов поспорить. Он был бы рад, если бы не вспомнил вообще. И того, что Феликс сделал, и его горящих яростью глаз, и его безжалостности. И того, как Хёнджин, заключённый в ловушку собственных внутренних правил, не мог сделать ничего в ответ. «Будешь предан — будешь предан», — любил говорить отец. — У вас ушиб головного мозга, — продолжает доктор. — Вы ранее уже просыпались, но не приходили в ясное сознание. То, что вы смогли сделать это, уже хороший знак, однако в клинике придётся задержаться, чтобы ослабить некоторые... последствия травмы. Восстановление займёт от трёх до шести недель и... — Рука, — перебивает Хёнджин хрипло, — будет работать как нужно? Взгляд врача напрягается. Натянуто улыбаясь ещё шире, он увиливает от ответа, тем самым выводя Хёнджина из себя: — Мы не можем ничего говорить сейчас, когда вы всё ещё в процессе лече- — Глаз, — вновь перебивает его Хёнджин, на этот раз твёрже. — Рука. Ухо. Что из этого может не восстановиться вообще? Слишком долгое молчание давит. — Вы спортсмен, я понимаю ваше беспокойство, — тщетно пытается смягчить ситуацию доктор. — Говори, как есть. От мысли, что будущей спортивной карьере конец, сжимает горло. MMA единственное, что даёт Хёнджину так много нужных эмоций, очень важно и необходимо. MMA и Феликс. — Есть вероятность, что не восстановится, — наконец даёт прямой ответ доктор. — Но мы сделаем всё возможное, чтобы последствия были минимальные. Блять. — Надо что-то? — спрашивает Бомгю, когда тот заканчивает осмотр. Доктор качает головой: — Всё необходимое в клинике имеется, благодарю. Вас, мистер Чхве, попрошу позвать медсестру, когда захотите вернуться в свою палату. И уходит, оставляя их наедине. — А тебе? — спрашивает Бомгю, выдержав минутное молчание. — Надо что-то? — Телефон, — хрипит Хёнджин. Бомгю молча кивает на прикроватную тумбу. Взяв в левую руку айфон, Хёнджин смотрит на тёмный экран. Спросить Феликса «Какого хуя?» хочется сильно, и в то же время Хёнджину страшно. Это кажется нереальным, что он может бояться хоть чего-то. Хуйня, — хмурится Хёнджин, отгоняя странные мысли. И, разблокировав телефон, набирает нужный контакт. — Номер, на который вы звоните, недоступен, — сообщает механический голос на том конце. Хёнджин медленно опускает телефон вниз, продолжая сжимать его в руке. Смотрит пустым взглядом вперёд, пытаясь понять, что сделал не так. Феликс проявил силу, это похвально, это то, что Хёнджин в людях ценит. Но Феликс проявил силу по отношению к нему, Хёнджину, это... было больно. Хёнджин не может описать, такая боль не похожа на ту, с которой он сталкивался ранее. Больнее, чем сломанные рёбра, больнее, чем треснутый череп. Хёнджин видел в Феликсе понимание, видел доверие, видел любовь. Глаза Феликса пылали тем самым, что Хёнджин замечал в своих, стоя напротив зеркала в ванной. Знал, что это оно, это любовь, его любят, на самом деле любят. Хоть Феликс и боялся показывать это, прячась и обманывая их обоих, Хёнджин позволял, подыгрывал. Постоянно позволял то, что не позволял никому. И вот чем всё это обернулось. «Будешь предан — будешь предан», — любил говорить отец. Старый уёбок был прав. — Что с Ёнджуном делать? — спрашивает Бомгю, очень кстати выводя из неприятных мыслей. Точно. Сначала нужно разобраться с предательством, потом уже с причиной поступка Феликса. Повернув к Бомгю голову, Хёнджин говорит… — Рюкзак заберу, — сообщает Феликс. А получив кивок от Ёнджуна, следит за тем, как тот выходит за дверь, чтобы подогнать машину из гаража. И только после поднимается по деревянной, скрипучей лестнице на второй этаж, заходя в нужную комнату. Хватает полупустой рюкзак, стоящий у стены, и оглядывается. — Буду скучать, — бормочет Феликс, проходясь взглядом по кровати. Поднимая взгляд выше, на большой деревянный крест, морщится: — По тебе не буду. Поправляет лямку рюкзака, разворачиваясь. И напряжённо замирает, слыша шум снаружи дома. Это Ёнджун? Кожа вмиг покрывается неприятными мурашками, когда в нос ударяет знакомый резкий запах. Бензин! — проносится в голове. В ту же секунду раздается треск. — …Привести ко мне. Сам убью. Он не буйный, сопротивляться не должен, отправь двоих, этого хватит. Деньги забрать, как возмещение того, что украл. Дом поджечь. Машину тоже. Всё имущество уничтожить. Пусть прочувствует, что такое потеря. Бомгю приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать, но вместо этого растянул губы в улыбке. — Что? — нахмурился Хёнджин, увидев его реакцию. Тот покачал головой. — Сейчас передам, — ответил. — А ты поправляйся. И, встав с места, хромая вышел из палаты… Дом вмиг вспыхивает огнём, тело охватывает жар. Феликс испуганно рвётся к двери, но открыв её шарахается назад, вглубь комнаты. Языки пламени застилают всё, деревянный дом пылает так же хорошо, как сухие брёвна в костре. Сердце, сжираемое паникой, испуганно колотится в груди и горле. умруумруумруумруурму Свозь треск огня он слышит со стороны окна надрывно-громкое: — Феликс!! точно, окно! Подбегает к нему, непослушными от дрожи руками распахивая створки, и смотрит вниз. Там, в неохваченном ещё пламенем куске, стоит мертвецки белый Ёнджун. Грязные красные капли на его лице смотрятся особенно ярко, как и перепачканные кровью руки. Ёнджун дрожит, его глаза широко распахнуты от ужаса. Увидев Феликса в окне, он невольно подаётся ближе, небезопасно подходя к самому дому. — Прыгай!! — кричит в ярости страха. — Живо!! Высота двух этажей пугает не на шутку сломаю себе руку сломаю себе ногу разобью голову, но огонь, стремительно простирающийся по дому, пугает куда сильнее. Феликс хватается за оконную раму, заставляя непослушные ноги перекинуться наружу сломаю себе руку сломаю себе ногу разобью голову сломаю себе руку сломаю себе ногу разобью голову сломаю себе руку — Прыгай!! — молит Ёнджун. И Феликс прыгает.