help yourself

К моменту, когда Феликс успевает выплакать себе все глаза и почти заснуть, прижавшись к Хвану, в дверь раздаётся тихий стук. Оставляя Феликса укрытым, будто пряча от чужих глаз, Хёнджин высовывает из-под пледа голову, произнося: — Входи. Дверь щёлкает ручкой, отрываясь. — Пора ехать, — доносится голос Ёнджуна. Феликс слышит его размыто, всё становится таким странным. И до этого мир кружился, но Феликс хотя бы понимал, где он. Теперь же всё вокруг смешалось и сбилось, в голове нарастающая путаница. Дверь снова закрывается, её щёлк одновременно кажется невероятно тихим и невероятно громким. Тело горит, усиливающаяся тошнота подходит к горлу. Щёки стягивает от высохших слёз. — Вставай, — слышит он голос Хёнджина и не может ответить. От наваливающейся и усугубляющейся с каждой минутой спутанности сознания становится страшно. Феликс не может встать, пытается сказать что-то заплетающимся языком, но выходит ничего не значащее мычание. Только и может, что сжимать ткань футболки Хёнджина, боясь провалиться куда-то вниз. Пальцы касаются шеи, Феликс стонет, когда они задевают свежий ожог. Хван трогает неосторожно, потому что осторожно просто не умеет, давит, проверяя пульс. — Встать можешь? — спрашивает напряжённо. А получая слабое покачивание головы, напрягается ещё сильнее. Поднимается с кровати и, скинув с Феликса плед, дёргает его тело вверх, поднимая на руки. От резкого движения Феликс испуганно хватается слабеющей рукой за чужое предплечье. Тошнота становится совсем невыносимой, кислота подступает ко рту, обжигая горло, Феликс успевает дёрнуть головой в сторону, выблёвывая кажется всю выпитую воду на пол. Хван замирает наверное зол до усрачки за такое. Перед глазами темнеет и Феликс закрывает их, обессиленно упираясь щекой ему в грудь. Одна из ладоней Хвана держит за плечо, не касаясь лопаток, вторая за поясницу. Феликс хочет глупо пошутить, что-нибудь про принцессу и принца, но сил нет даже на то, чтобы раскрыть рот. Про опустошение желудка на его, Хёнджина, паркет, последний ничего не говорит. Перехватывает Феликса поудобнее, прижав к своей груди, чтобы не полетел вниз туда же, к блевоте. И Феликсу чудится в растущей лихорадке, что Хван несёт его с попыткой в аккуратность, пытаясь лишний раз не трясти. Глаза слипаются, Феликс не может открыть их вообще. Чувствует, как спускается по лестнице и сразу слышит неприятно бьющий по ушным перепонкам голос Бомгю: — Почему шторы открыты? — Потому что нихуя не видно, — сухо отвечает Хёнджин. — А этот почему тут? — с неприязнью. — Этот тебя прекрасно слышит, так что придержи маску вежливости, зайка. — Хватит с него. Значит Хёнджин знает, какой Бомгю на самом деле человек? — думает Феликс вяло. Отвечая на его мысленный вопрос, Бомгю раздражённо шипит: — Блять, нахуя вообще его спасать? Оставить подыхать было бы куда проще! — Рот закрыл, — мрачно, — и пошёл в машину Даниэля. — Но- — Живо. И Феликс не помнит, когда Хван хоть раз разговаривал с Бомгю так строго. Заминка, затем быстрые шаги и громкий хлопок входной двери, отдающийся волной головой боли. Сука. На улице прохладно, а тело Хёнджина источает жар, Феликс жмётся к нему, дрожа от озноба. Чувствует себя в безусловной защищённости, будто будучи с Хваном с ним, Феликсом, ничего плохого случиться не может априори. И это самое тупое, что вообще можно чувствовать рядом с Хёнджином. Рядом с ебаным жестоким, безжалостным монстром, забивающим людей до смерти. Но Феликс чувствует. И ему никогда не было настолько безопасно. — …Открыл ёбаные шторы из-за этого подобия на человека! — слышится негодующий голос Бомгю, стоит Хвану открыть дверь машины. — И на приступы тебе уже похуй, да?! Отупел совсем?! Мозг на место вставить?! Я могу! Под его крики спереди, Хван опускает Феликса на заднее сидение на бок, садясь туда же. — Ты выбрал хуёвый вариант, Хёнджин! — продолжает сокрушаться Бомгю, плюясь ядом. — Он тебя прожуёт и выплюнет! Вот увидишь! Я узнал о нём достаточно, чтобы- — Тихо! — гаркает Хван. Бомгю действительно замолкает, тем не менее намеренно громко, недовольно дышит, показывая своё отношение ко всей этой ситуации. Машина трогается с места и тело Феликса по инерции слабо дёргается тоже. Хван опускает руку ему на плечо, не давая упасть, держит крепко, уверенно, будто так и нужно. Так и нужно. В частной медицинской клинике воняет спиртом и хлоркой, Феликс терпит все процедуры и вопросы от доктора, пока сам доктор вежливо улыбается. Такие улыбки вызывают эффект зловещей долины, когда губы вроде и растянуты, а глаза не улыбаются вообще. У Ёнджуна такое выражение лица выходит лучше всего. А где Ёнджун? — пропуская слова доктора мимо ушей, Феликс, сидя на кушетке, оглядывается через плечо. Там, стоя у входа и скрестив руки на груди, мрачный Хёнджин. Ёнджуна рядом нет и Феликс чувствует укол разочарования: увидь он сейчас Даниэля, стало бы спокойнее. От вида Хёнджина же спокойнее не становится, тот источает напряжение и недовольство, и вообще выглядит так, будто сейчас убьёт кого-нибудь предположительно меня. От болезненных уколов, что сделала милая медсестра пару минут назад, становится полегче, как и от холодного компресса на затылке, что заботливо держит всё та же медсестра. — …можем говорить о запоздалом травматическом шоке, — слышит Феликс голос доктора и разворачивается обратно к нему. Тот говорит, почему-то, с Хёнджином, перестав смотреть на Феликса вообще. — Также имеется травма головы, — продолжает доктор. — Сотрясение мозга. Уместна госпитализация. — Нет, — чеканит Хван. — Нет необходимости. Даже не пытаясь спорить, доктор всё с той же вежливой улыбкой кивает, отходя к своему столу. — Выпишу рецепт на лекарства, также напишу рекомендации и остальные необходимые медикаменты, — говорит он, быстро чиркая ручкой. — Рану зашили, нужно будет прийти снять шов. Постельный режим минимум три дня. При ухудшении симптомов, вызовите скорую. Закончив писать, доктор подходит к Хвану, протягивая ему несколько листов, улыбается так широко, что кажется губы сейчас треснут от натяжения: — Точную сумму к оплате вам скажут на ресепшене. Спасибо, что обратились к нам и передавайте привет мистеру Чхве. Хёнджин не отвечает, молча кивнув подходит к Феликсу, смотрит с минуту. — Могу идти, — понимая его взгляд говорит Феликс. И осторожно слазит с кушетки, держась за неё, чтобы не упасть от головокружения. На Феликсе нет обуви, когда Хван тащил его в машину, очевидно, не прихватил кеды. Кафель отдаёт холодом, Феликс игнорирует это, зато не игнорирует медсестра, заботливо ставя перед ним тапочки какой сервис… интересно, сколько бабла стоит вся эта услужливость? Феликс идёт медленно, ноги всё ещё ватные, а от слабости то и дело шатает из стороны в сторону. Но всё равно упрямо идёт сам, и так уже достаточно опозорился перед самим собой, позволив Хвану тащить по больнице до нужного кабинета. Всплывший в мыслях Хван идёт рядом, периодически бросая на Феликса странные взгляды. Когда они выходят к ресепшену, Феликс становится возле Хёнджина, пока тот заполняет какие-то бумаги. Замечает мелькнувшее в подписи чужое имя и вопросов не задаёт. — Картой, наличными или по страховке? — вежливо уточняет администратор. — Наличка, — бросает Хван не отвлекаясь. Получая новую бумагу, ставит подпись и там, указав себя как Чхве Бомгю. Заметив сумму в чеке, Феликс нервно сглатывает, по коже проходит озноб. Дёргает Хвана за руку, а когда тот чуть нагибается в его сторону, шепчет на ухо, чувствуя как горят от стыда щёки: — Не надо, я столько не верну. Пусть лучше на меня оформят кредит. — Мозг мне не еби, — раздражённо выдыхает в ответ Хёнджин. Упёршись взглядом в чек, Феликс нервно облизывает губы, следя как рука Хвана продолжает аккуратным почерком выводить данные в бланке. Заканчивая, тот небрежно достаёт свой кошелёк, высовывая крупные купюры и кладя на стойку. От их вида Феликсу становится нехорошо я ему всю жизнь отрабатывать буду что ли? Обратно до дома Хвана какого хуя опять к нему? они доезжают в тишине: Ёнджун за рулём не говорит ни слова и старается не смотреть, Бомгю рядом с ним кажется ещё более выбешенным славно, а сам Хван активно печатает что-то в телефоне. Сидя боком, лицом к окну, и откинувшись виском на спинку кресла, Феликс лениво следит за пролетающим мимо пейзажем. Опять тянет спать. Через зеркало бокового вида ловит на себе внимательный взгляд Ёнджуна и слабо улыбается ему, мол, всё хорошо. Тот в ответ едва заметно поджимает губы, отворачиваясь обратно к дороге. Переживает. Хочется обратно домой, где уютно, комфортно и спокойно. Феликс искренне не понимает, почему Хван решил отвезти его к себе, а не отпустить на все четыре стороны. Разве ему к соревам готовиться не нужно? Сам ведь бесится, когда отвлекают. Феликс плохо помнит прошедший день в целом, в голове всё путается, а после большой дозы обезболивающего тянет спать до состояния подкашивающихся ног. Поэтому только добравшись до комнаты Хвана, куда сам её владелец откомандовал пойти, оставшись на первом этаже с Бомгю и Ёнджуном, Феликс падает на кровать, проваливаясь в крепкий, липкий сон. Просыпается всего раз, посреди ночи, от хлопка двери комнаты. Сбрасывая по дороге вещи, в полной темноте Хван идёт в ванную. Почти сразу Феликс засыпает снова: спать в шуме ему не впервой. Спустя какое-то время чувствует во сне, как его притягивают ближе, к влажной голой груди, и окончательно расслабляется, когда чужая рука опускается на поясницу.

.҉.҉.҉

Полностью выбрасывает из сна Феликса так же резко, как туда и забросило. Он дёргается, просыпаясь и вскидывая голову. За окном яркое солнце, слепит глаза, заставляя щуриться. Сонно моргая, Феликс зевает и испуганно замирает от неожиданности. Тянувшейся до этого к нему Хёнджин, такой мокрый после душа, что с волос всё ещё капает вода, замирает тоже, останавливая руку на полпути. Это первый раз, когда Феликс спит в его, Хёнджина, кровати и они не трахались перед этим, наверное поэтому утро ощущается так странно. Они смотрят друг на друга, не отводя взгляда, будто каждый ожидает нападения. — Привет, — говорит Хёнджин, делая ситуацию ещё более странной. — Привет, — отвечает Феликс тихо. Отводя взгляд первым, чтобы внимательно осмотреть тело Феликса, Хёнджин возвращается к его глазам, снова замирая на них. Феликс осторожно приподнимается, чувствуя слабость в теле и растущее головокружение. Глядя Хвану куда-то в голую шею, Феликс произносит, будто пробуя на вкус: — Хёнджин. И ждёт реакции. Хван склоняет голову набок, отзываясь коротким: — Что? Позволяет. И Феликс впервые не знает, что сказать. Спасибо за то, что помог? Сколько теперь должен? Или съязвить, пытаясь спасти остатки гордости? Он хочет сказать что-то, правда хочет, но нужные слова всё никак не приходят на ум, оставаясь терпким привкусом недосказанности на языке. Кажется Хёнджин не находит слов тоже, продолжая неподвижно стоять напротив. — Жрать будешь? — наконец спрашивает он, заставляя Феликса растерянно заморгать. Аппетита нет, более того, Феликса всё ещё подташнивает, но почему-то ответить «Нет» язык не поворачивается. Осторожно кивнув, Феликс видит как Хван зеркалит его, тоже кивая. Завтракать на кухне дома Самюэля Хвана — самое сюрреалистичное, что в принципе с Феликсом происходило. Всё это кажется каким-то вызванным так и не прошедшей лихорадкой сном. Феликс заторможено смотрит на хлопья плавающие в молоке в глубокой миске и не знает как реагировать на происходящее. Пиздец какой-то… Может я всё ещё сплю и на самом деле сдох ещё в том заброшенном доме? — У меня нет другой еды, — бросает Хёнджин небрежно, видя растерянность на лице Феликса. — Хлопья или сэндвич. Всё. — Хлопья норм, — бормочет тот, опускаясь за стол. — Я всеядный. Подставлять Хвану задницу было легче лёгкого, Феликс ни разу не чувствовал себя смущенно или неловко беря в рот его член. Зато чувствует себя неловко и смущенно сейчас, сидя за одним столом и вместе завтракая. Отвернувшись в разные стороны, они не смотрят друг на друга вообще. Феликс изучает содержимое миски, будто не в курсе, что плавает в молоке, Хёнджин жуёт сэндвич, глядя в окно, будто там происходит что-то крайне важное. Оба осторожничают, не имея ни малейшего понятия, как правильно себя вести. От неловкости хочется рассмеяться и расплакаться одновременно. Но не от дискомфорта. Да, сейчас рядом с Хваном ощущается до жопы странно, но дискомфортом тут даже не пахнет, Феликс чувствует себя прекрасно, относительно того насколько прекрасно можно себя чувствовать с разбитой башкой и отсутствием некоторых кусков на теле. Переводя взгляд на свою дрожащую руку, сжимающую ложку, Феликс разглядывает полное отсутствие ногтей. Напоминающие о себе каждую секунду тягучей болью раны успели затянуться красной коркой, из-под которой кусками выглядывает мясо. Выглядит уродливо. На спине, должно быть, ещё хуже, — думает Феликс мрачно, погружая в рот ложку с хлопьями. — Как долго такое вообще заживает? Даже с моей регенерацией и терпимостью к подобным вещам, шрамы ведь останутся. И явно не маленькие. Ну хотя бы не на лице, — думает следом. — А то у Хвана перестал бы вставать, было бы хуёво полностью лишиться качественного секса. Хотя учитывая, что просить подставить зад Хёнджин не особо горит, возможно этого самого секса ещё долго не будет. Ложка замирает возле рта, Феликс впирается невидящим взглядом в стол. Ему вдруг становится страшно, что Хван действительно не прогнётся, сдастся получить желаемое и просто найдёт кого получше. Заметив его заминку, Хёнджин говорит, продолжая неторопливо есть: — Только не наблюй прямо на стол. Это страшно до сдавливания лёгких, до боли в горле, до быстро колотящегося сердца. Это — осознание, что Хван ему нужен, что он, Феликс, боится его потерять насовсем. Нервно сглатывая, Феликс испуганно застывает, не зная, что делать с ударившим по голове не хуже арматуры осознанием. Не надо, — просит сам себя с растущей паникой. — Прекрати думать, тупой ты гандон. Хватит. — Эй, — зовёт Хёнджин, когда Феликс продолжает сидеть в одной позе. Вскидывая на него напряжённый взгляд исподлобья, Феликс прикусывает губу до крови, приводя себя в чувства. Он разрешил называть себя Хёнджином, — думает, переводя мысли в более правильное направление. — Значит я для него так же близок, как Бомгю или Ёнджун. Значит я для него важен. Значит ошейник на шее Хвана уже защёлкнулся. И как бы он ни упирался, как бы это ни отрицал, поздно рыпаться. Он мой. Верно? Стоит ли проверить его лояльность? И как это сделать? Попросить что-то, чего раньше не просил? Спросить что-то личное? В глазах Хвана нет ничего нового, всё те же всплески стоялой, протухшей воды и бездонная пустота похуже чёрной дыры. Надо ли действовать аккуратно или он уже полностью мой? И если да, то осознаёт ли это? — Хёнджин, — произносит Феликс негромко. Тот вопросительно вскидывает бровь и возражать на такое обращение даже не планирует, всё так же сидя в расслабленной позе, опёршись локтями об стол. — Феликс, — произносит в ответ, так и не дождавшись продолжения. От его взгляда Феликс чувствует себя голым не снаружи, а там, внутри, куда Хвану лезть не нужно уж точно. А потому щетинится почти на автомате, бросаясь язвительным: — Ты готовить что ли не умеешь? Питаешься как пятилетка. И ждёт, когда Хван взорвётся, начнёт огрызаться и, что очень вероятно, ещё и ударит. Но тот говорит так спокойно, будто слова Феликса его вообще не задели: — Я хуёво готовлю, — и следом спрашивает флегматично, откусывая сэндвич: — А ты умеешь? Сбитый таким ответом, Феликс растерянно моргает. Какого хуя? — тут же думает с раздражением. — Разозлись! Наори на меня, блять! Ударь! Дай мне повод ненавидеть тебя так же сильно и дальше. Это путает, возводя странность поведения Хвана в абсолют. Потому что такой Хван своим непривычным спокойствием пугает куда сильнее обычного. Так нельзя, Феликс и без того чувствует неуверенность из-за всей этой ситуации, а тут ещё и эта совсем неподходящая для Хёнджина реакция добавляет дров в костёр разгорающейся паники. — Стыдоба, — скалится криво Феликс, игнорируя вопрос и выискивая больную точку, на которую можно было бы надавить. Щурится, всматриваясь в лицо Хвана, следя за реакцией. Тот легко пожимает плечами, подхватывает пустую тарелку, закончив есть, и ставит её в посудомойку. — Даже мыть тарелки не умеешь? — продолжает пытаться Феликс. — Пиздец просто. Бытовой инвалид. Хёнджин разворачивается, на его лице нет и намёка на злость, Феликсу страшно. Вскакивая со стула и переборов возникшее от этого головокружение, Феликс следует за Хваном, когда тот идёт к выходу из дома. Становится рядом, наблюдая, как Хёнджин собирается, натягивая спортивный бомбер поверх безрукавки. — Наверное, когда срать ходишь, то за тебя задницу подтирают, да? — складывает руки на груди Феликс, в идиотской попытке спрятаться от собственной неуверенности и стучащего на виски страха. — А когда- Но Хёнджин его перебивает, беря обувь с полки. — Ёнджун придёт перевязать раны ближе к обеду, — говорит. Да блять! Какого хуя?! Феликс чувствует себя непривычно до уязвимости, потому что Хван ведёт себя не так, как нужно, не так, как должен. И, если ошейник на самом деле успешно надет, то и не так совсем, как полагается ручной псине. Даже будучи на цепи, он бы точно рвал и метал, пытаясь как минимум от неё отвязаться, а как максимум откусить руку тому, кто держит поводок. Но Хван ведёт себя так спокойно, будто на привязи из них двоих и не он вовсе. Это бесит до дрожащих рук. Это пугает до тисков в горле. — Даже не скажешь, чтобы я сидел и не рыпался? — огрызается Феликс. — Может я тут расхуярю всё. Не страшно? — Если я скажу тебе чего-то не делать, — флегматично отзывается Хёнджин, надевая кроссовки, — то ты обязательно сделаешь это мне назло. Если я скажу что-то сделать, то ты сделаешь это мне назло хуёво. Есть ли смысл вообще что-то говорить? Нервно облизывая сочащуюся кровью губу, Феликс хмурится. Блять, так хорошо меня знает? Нет, он не может. Он не должен. Следит, как Хван подхватывает спортивную сумку и, не удержавшись от рвущегося вопроса, быстро выпаливает: — А ты? Выпрямившись, Хёнджин смотрит на него вопросительно. — Что я? — спрашивает. Под натиском зубов тонкая кожа на губе почти лопает снова, щёки обжигает жаром. Феликс отводит взгляд, рассматривая носки кроссовок Хвана, бормочет: — Вернёшься когда ты, блять? Какое-то время Хёнджин молчит, Феликс чувствует на себе его пронзительный взгляд и упорно не смотрит в ответ. — Ночью, — отвечает Хван. — Очень поздно. — Зачем мне тут торчать? — сглатывает Феликс, продолжая хмуриться и терзать свои губы. — Я уйду. От растущего стыда и из-за собственных неясных чувств начинает мутить сильнее, чем от травмы головы. Вскидывает полный упрямства взгляд на глазах Хёнджина. И чувствует как дрожь проходит по телу, когда заглядывая в чёрную бездну видит там насмешку. Хван скалится, смотрит так, будто Феликс сказал что-то уморительное. Не отвечая, разворачивается и, хлопнув входной дверью, уходит, оставляя Феликса одного. Слыша как щелкает замок, Феликс не может двинуться с места. Кожа покрывается холодным потом, дыхание сбивается. Он знает. Знает, что я никуда не уйду. Всё утро до обеда Феликс проводит на нервах, не в состоянии смириться с таким положением дел. Хочется разгромить Хвану весь дом, хочется сбежать и хочется остаться, хочется, чтобы Хван свалил навсегда и хочется, чтобы он никогда не уходил. От противоречивых чувств разрывает грудную клетку, Феликс носится по дому, пытаясь утихомирить мысли. И останавливается, только когда входная дверь щёлкает, открываясь. На пороге Ёнджун смотрит удивлённо на тяжело дышащего, вспотевшего Феликса, застывшего между кухней и гостиной. — Чего ты на ногах, придурок? — хмурится, заходя в дом. — У тебя постельный режим минимум три дня. Феликс бледный и выдохшийся, быстрая ходьба ощущается по состоянию как полноценный марафон. От резкой остановки в голову ударяет головокружением, комната начинает качаться и Феликс почти падает на пол, чувствуя тяжёлую усталость. Быстро подскочивший к нему Ёнджун подхватывает под руки, удерживая от встречи с полом. — Всё тебе неймётся отойти на тот свет? — спрашивает взволнованно-недовольно, пока помогает дойти до дивана. — Он держит меня тут! — рычит Феликс хрипло, пытаясь отдышаться. — Как своё домашнее, мать его, животное! О ком идёт речь Ёнджун понимает сразу, смотрит нечитаемо, а затем отвечает этим своим тоном, каким обычно объясняют очевидные вещи детям. Без издёвки, но Феликс всё равно тушуется, глядя на него напряжённо. — Ключи лежат рядом со входной дверью, котёныш. Ты можешь уйти. — Не могу, — шипит в ответ Феликс, насупившись. — Можешь, — возражает Ёнджун мягко. — Просто не хочешь. Озвученная правда заставляет Феликса испуганно замереть, бегая взглядом по комнате будто в попытке найти ход к отступлению. Рука Ёнджуна ласково касается щеки, отлепляя пластырь и бросая его на журнальный столик. — Ты ел? — спрашивает Ёнджун, кажется намеренно переводя тему, когда видит реакцию на свои слова. — Да, — сипит Феликс, нервно сглотнув. — Я принес суп. Съешь, как закончим, хорошо? Кивает в ответ Феликс на автомате, продолжая блуждать в своих мыслях. Тревожных и неприятных мыслях. Ёнджун обрабатывает раны неторопливо, предварительно вколов Феликсу обезболивающее. Но даже с учётом этого, сырое мясо на лопатках всё равно жжёт обжигающей болью, хоть и не такой сильной, как могло бы. Понимая это, Ёнджун пытается касаться как можно осторожнее, самыми кончиками пальцев, Хван так не умеет. — Люблю тебя, — говорит Феликс тихо. — И я тебя, — так же тихо отзывается Ёнджун. Произносит с такой лёгкостью, с такой мягкостью, что у Феликса щемит в груди. Любить Ёнджуна легко, он само воплощение всего того, что Феликс так отчаянно хотел и так отчаянно от себя отталкивал. Пресловутый старший брат, которым старался быть Крис, но не смог. Кто-то близкий и родной. Кто-то, кто точно не бросит. Феликс в Ёнджуне уверен, доверяет как никому другому, по этой причине признание так легко срывается с губ. — Я ненавижу всё это, — шепчет Феликс севшим голосом, потому что это Ёнджун, потому что держать в себе всё и дальше просто до режущей при вздохе боли невозможно. Слушая молча и даже не пытаясь перебивать, Ёнджун продолжает наносить на обнажённое мясо под лопатками мазь. — Схожу с ума, — прикусывает губу Феликс, терзая её до тех пор, пока из затянувшегося прокуса не начинает течь свежая кровь, пачкая рот и подбородок. — Он делает ебанутые вещи, мне страшно. И замолкает, не зная как объяснить. — Например? — мягко подталкивает Ёнджун. — Например, — осторожно произносит Феликс, — смотрит. Или трогает. Не могу его понять. Кусает губу снова и снова, размазывая языком кровь. Феликс сидит на месте, но по быстрому стуку сердца больше похоже, что несётся куда-то сломя голову. Куда-то в непроглядную жопу. — Хёнджин ведёт себя не как обычно и это тебя пугает? — переспрашивает Ёнджун. Кивнув в ответ, Феликс замолкает. Наверное страшнее только то, что он, Феликс, ведёт себя не как обычно тоже. Очень старается словить ту самую волну, войти в кураж, но просто не может. Все утренние огрызания на Хвана кажутся до некомфортного нелепыми, потому что тот даже не ответил злостью, только смотрел этим своим странным, вгрызающимся в самое нутро взглядом и задавал тупые вопросы, вроде, «А ты?». Всё кажется хаотичным и спутанным, в том числе у Феликса в голове. Особенно там. Феликс чувствует себя глубоководной рыбой, силой волн выкинутой на берег и теперь барахтающейся на песке, отчаянно пытаясь дышать тем, чем никогда не умела. Закончив с обработкой и заклеив уродливые голые куски мяса марлей, Ёнджун сообщает: — Для школы у тебя больничный на три недели. Вопросов не будет. И если нужно больничный продлят. — Бомгю постарался? — сухо уточняет Феликс, вспоминая имя в чеке. — Да. Хёнджин его попросил. Логично, что Хван проявляет беспокойство, потерять такую удобную дырку было бы большим упущением. Пока Ёнджун пакует медикаменты обратно в аптечку, Феликс продолжает сидеть. Двигаться не хочется совсем, усталость доводит до закрывающихся глаз и зевков. — Тебе нужно меньше двигаться, — напоминает Ёнджун. — Отлежись хотя бы эти три дня, я тебя прошу. — Хорошо, папуля, — заплетающимся языком отвечает Феликс. Зевает особенно широко, заваливаясь на спинку дивана. Ёнджун вздыхает. — Пошли, — говорит, мягко касаясь плеча. — Отведу тебя в спальню. Стоит голове коснуться подушки и Феликс проваливается в беспокойный сон. Ему снится, как его режут, отрезая кожу и откидывая её в сторону, отрезая и откидывая, отрезая и откидывая. Липкий, холодный пот покрывает тело, Феликс дрожит, скрутившись клубком. Просыпается, тяжело дыша и пытаясь избавиться от тяжёлых воспоминаний о нескончаемой боли. А затем засыпает снова, чтобы провалиться в точно такой же тревожный сон. Как и обещал, Хёнджин приходит поздно ночью. Чувствуя как прогибается кровать рядом, Феликс, едва проснувшись от очередного кошмара, в полной темноте, по не ясной даже ему причине, двигается к Хвану, упираясь лбом в голую грудь. От Хёнджина пахнет мылом и сигаретами, Феликс трётся об его горячую кожу лицом и расслабляется, когда тот приобнимает за поясницу, поглаживая через ткань футболки. — Хёнджин, — бормочет очень тихо, хрипло, хватаясь рукой за его плечо. Смещает дрожащую ладонь к спине, обнимая. Хван замирает, не двигается несколько тягучих минут, а затем шумно выдыхает, обнимая в ответ. — Хёнджин, — повторяет Феликс. — М? — тихо отзывается тот. Феликс и сам не знает, что хочет сказать, просто продолжает повторять его имя, пока губы Хвана не касаются его губ. В этом поцелуе нет страсти, нет желания или голода, его и поцелуем-то сложно назвать, просто касание. Но Феликс никогда не чувствовал ничего лучше, даже в те моменты, когда Хван ебал его до яркого оргазма. В руках Хвана комфортно, в руках Хвана правильно. И Феликс просто не может противиться текущей от его касаний волне расслабления. Сам тыкается в губы, сам придвигается ближе и сам крепко обнимает, будто боясь, что Хёнджин сейчас испарится вместе с ночными кошмарами. Всё это ощущается до незаконного странно, но вокруг темно и ничего не видно, а значит ничего не было. Они забудут об этом к утру, стоит солнцу осветить комнату. Так какая разница, что происходит в темноте? Феликс жмётся к Хёнджину всем своим телом, всем своим естеством. И шепчет его имя до тех пор, пока не засыпает.

.҉.҉.҉

Это продолжается каждый день. Хёнджин уходит утром, возвращается ночью. Феликс чувствует себя его домашним питомцем, запертым в доме, но фактически не будучи запертым вообще. Повседневность в виде долгого беспокойного дневного сна и нескончаемой усталости разбавляет Ёнджун. Тот обязательно заходит в обед, чтоб перевязать раны и принести еду. Гладит по голове, спрашивает как самочувствие, колет лекарства и уходит, как только Феликс вновь засыпает. Спустя несколько дней, Феликс чувствует себя лучше, сонливость спадает, усталость уже не кажется такой невозможно тяжёлой. Сил вполне хватает на то, чтобы осмотреть весь дом. Феликс заглядывает во все комнаты, обшаривает все шкафы и полки. И не находит ровным счётом ничего. Ни одной личной вещи, кроме одежды и ноутбука, ни одной книги, кроме учебников. Ни-че-го. В этом доме Хёнджина не чувствуется совсем, как будто тот здесь и не живёт. Вокруг не так стерильно, как в доме Бомгю, но так же по-больничному холодно. Находиться где-то кроме комнаты Хёнджина Феликсу некомфортно, поэтому он старается сидеть там, развлекая себя сном и собственными мыслями. Аппетит возвращается вместе с растущей каждый день энергией. Феликс чувствует, как от голода крутит живот уже спустя два часа после заботливо принесённого Ёнджуном обеда. Спускается на кухню, впервые изучая холодильник, и не видит там ничего, кроме пресловутых хлопьев их даже не нужно хранить в холоде, нахуя они тут?, двух кусков хлеба серьёзно, блять? и почти полностью пустой бутылки молока выбросить мозгов не хватило?. Феликс довольствуется остатками хлопьев, съедая их всухомятку и запивая водой из графина. А просыпаясь на следующее утро не упускает возможности за завтраком с Хваном прокомментировать состояние его холодильника. — Ты совсем инвалид, да? — показатель кривит лицо в напускном сочувствии, сжимая в руках свежий сэндвич с ветчиной (и где взял только?). — По холодильнику очень заметно. Не отвлекаясь от своей еды, Хван смотрит Феликсу в глаза, отвечая: — Я не ем дома. Только завтракаю, если есть время. А ты? Его тупые вопросы, продолжающие поступать с будничной легкостью, Феликса раздражают. Потому что какого хуя Хвана вообще волнует, что там у Феликса? У них не такие отношения, у них вообще нет никаких отношений, кроме роли половых партнёров. А Хван пытается узнать то, что изначально его не касается, пытается забраться в голову, пытается забраться под кожу, куда ты лезешь, блять?! Из-за этого, каждое чёртово утро, в тот маленький промежуток, пока они завтракают, Феликс впрыскивает как можно больше яда, не теряя возможности съязвить или бросить колкость. Старается, всеми силами старается восстановить то общение, что было между ними с самого начала, пытаясь вернуть всё на круги своя. Но Хван, по какой-то ебанутой причине, ни в какую этого сделать не даёт, продолжая отвечать на любую злобную фразу ледяным спокойствием. И это бесит только сильнее, подначивая Феликса продолжать и увеличивая градус накала. Феликс кричит, дерётся и ругается, каждое утро обкладывает Хвана хуями, бросается яростным «иди нахуй» и токсичным «ненавижу». Делает это снова и снова, глядя как в глазах напротив не отражается и капли злости. А по ночам жмётся отчаянно, боясь, что Хван устанет, что бросит, что найдёт замену. Лучше избей меня, лучше снова сломай руку, лучше убей. — Хёнджин, — шепчет Феликс едва слышно. — Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин. — М? — отзывается тот так же тихо. Гладит по пояснице в неумелом проявлении нежности, касается голой кожи на затылке, царапая ногтями. Феликс вдыхает запах его кожи, прячет лицо в шее, чувствуя как дрожит собственное тело от страха и сдерживаемых эмоций. Страшно, как же страшно, до невозможности страшно. Хёнджин худший из возможных вариантов, привязаться к такому равносильно найти оазис в пустыне и идти к нему с тупой надеждой, что это не иллюзия. Феликсу страшно. Быть зависимым от кого-то, показать себя, открыться — больше похоже на сюжет к фильму ужасов. И Феликс не может, просто не может сделать этого, не имея гарантии, что Хван никуда не исчезнет, оставляя его одного с дырой в груди. Феликс просто не может рисковать. А Хван всё лезет и лезет, прямо под кожу, выворачивая внутренности, вынимая душу. Поглотить и быть поглощенным. Феликс боится этого до смерти и желает до сжимающих сердце плотных тисков. Мы сожрём друг друга, — думает Феликс, прижимаясь губами к губам Хёнджина. — Под конец от нас совсем ничего не останется. Потому что они оба жадные. Феликс просто не может так рисковать. Просыпаясь от грубого потрясывания за плечо, Феликс стонет. Нехотя открывает глаза, сразу натыкаясь взглядом на довольную рожу Хвана, сияющую поярче утреннего солнца. — Собирайся, — командует тот, выпрямляясь и затягивая шнурки на своих спортивных штанах. Торопливо моргая, Феликс пытается согнать желание снова уснуть, хрипит сонно: — Куда? Хёнджин поднимает взгляд, скалясь, в его глазах плескается напополам с весельем нетерпение: — Развлекаться.