help yourself

Утро ощущается паршивее некуда. Феликс засыпает на полу рядом с Ёнджуном и спит меньше трёх часов, прежде чем Ёнджун будит его, мягко коснувшись плеча. От сна на твёрдом деревянном полу болит спина, Феликс стонет, пытаясь её размять, пока готовит себе кофе. — У Хёнджина соревнования. Финальные в этом сезоне, — сообщает Ёнджун, сидя напротив за кухонным столом. — Завтра перестанет ходить в школу. Кивнув Феликс уточняет: — Неделя подготовки и неделя соревнований? — Да. Оно и к лучшему, проголодается ещё сильнее. А значит попросить вежливо всё же придётся, — думает Феликс злорадно, неторопливо отпивая кофе по крепости больше похожий на горькую вязкую жижу. В школе нудно и скучно, Феликс слушает новую тему по физике подперев голову рукой и периодически широко зевая. И на доску не смотрит вообще, вместо этого вперившись взглядом в затылок на ряд впереди. Волосы Хвана немного отросли, смотрится непривычно точно опять сбреет их перед поездкой на соревы. Спускаясь взглядом вниз, Феликс рассматривает широкую спину, обтянутую футболкой. Даже подрочив перед школой в душе, Феликсу, естественно, мало. Удовлетворить себя полностью без Хвана кажется чем-то невозможным блядство. И его не будет две недели это дохуя целых две недели я не буду видеть его рожу две недели охуеть можно это много. Будто почувствовав на себе взгляд, Самюэль оборачивается и Феликс даже не пытается притворяться, что не глазел на него. Смотрит всё также прямо, только на этот раз в тёмные глаза. Лицо у Хвана непроницаемое, понять о чём он думает не получается, но можно включить логику и фантазию, чтобы догадаться. Самюэль злой из-за неудовлетворения и его, Феликса, наглого поведения. Точно хочет прибить, сдерживаясь то ли из-за начала диеты, то ли из-за нежелания потерять единственную доступную дырку. Взгляд у Самюэля пристальный и раздражённый, будто в самую душу смотрит, пытаясь убить там всё живое. Доводить его весело, хоть и самому Феликсу от вынужденного воздержания на стену лезть хочется. Улыбаясь самой очаровательной из своих фальшивых улыбок, Феликс не сводит глаз с глаз Хвана. Тот сжимает зубы и заметно мрачнеет, резко отворачиваясь обратно чтобы не придушить прямо тут, понимаю. Теперь улыбка на губах Феликса искренняя, видеть Хвана в мучениях не особо тяжёлых, но всё же приятно. На обед в столовую Хван не приходит, его шавки дружелюбно кивают Феликсу, когда тот проходит мимо, в качестве приветствия и Феликс кивает им в ответ. За пустым столом ни разу не одиноко, Феликс специально открывает переписку с Ёнджуном, пока ест. Смотрит, как тот периодически пялится в свой телефон, отвечая на глупые сообщения. Скидывая ему очередной мем с идиотской подписью, Феликс улыбается, посмеиваясь, получив озадаченное «Что это значит?». Улыбка сползает с его губ очень быстро, когда напротив скрипит стул, отодвигаясь. Если это опять ебаный Эрик, то я прямо тут ему пробью и вторую ногу и может тогда до него дойдёт, что- Резко вскинув голову и опасно сощурив глаза, Феликс в ту же секунду меняется в лице, растерянно моргая. — Привет, — несмело улыбается Кай, опуская поднос на стол. — Привет, — отвечает Феликс. Сердце взволнованно ускоряет темп, Феликс нервно облизывает губы, следя как Кай садится на стул. Тот протягивает сэндвич, опуская его на поднос Феликса. — Я обещал тебя кормить, — говорит тихо. В груди сжимает от чувства вины, Феликс торопится отвести взгляд, чтобы не смотреть ни на Кая, ни на сэндвич перед собой. — Не надо тебе со мной общаться, — советует. — Я понимаю, что ты сделал плохую вещь, — голос Кая звучит тихо и взволнованно. — Но я не могу перестать считать тебя своим другом. А стоило бы. — Не надо со мной общаться, — повторяет Феликс с нажимом. Хмурится, упорно смотря куда-то в сторону, разглядывая плитку пола. Кай добрый той наивной добротой, когда веришь, что дружба — это чудо, а любовь способна излечить смертельную болезнь. И Феликс не хочет рушить его хрустальные замки. В конце концов у Кая есть будущее: у него полная любящая семья с доходом выше среднего, хватает друзей и прекрасная внешность. У Кая есть всё, что нужно, водиться с таким, как Феликс, ему явно не стоит и дружит он со мной из жалости. — Но я- — Нет, — прерывает Феликс слишком резко, повторяет уже мягче, с заметной просьбой в голосе: — Нет. Я и так слишком долго тобой пользовался. — Я знаю, что обстоятельства вынудили тебя, — снова пытается Кай. Почувствовав волну раздражения из-за его упрямства, Феликс не сдерживаясь бьёт кулаком по пластиковой поверхности, разнося грохот по столовой и сотрясая ветхий стол. Вскидывает взгляд на Кая, глядя озлобленно на самого себя исподлобья. — Нет! — рычит. — Никто меня не заставлял! Я сам! Я такой, блять, человек, Кай! И ты совсем идиот, раз в упор этого не видишь! Он хочет обидеть, хочет сделать побольнее, чтобы Кай точно передумал и отстал. Но видя, как глаза напротив поблескивают от слёз обиды, Феликс чувствует, как сдавливает грудную клетку вина. И торопится снова опустить взгляд, просто, чтобы не видеть. — Уйди, — просит. — Не надо тебе со мной общаться. Стол трясётся, когда Кай резко вскакивает со стула, хватая свой поднос. Это первый раз на памяти Феликса, когда он вот так вспыхивает непривычно. — Сам решу, придурок! — громко произносит Кай, заставляя Феликса с удивлением на него таращиться. Щеки Кая пылают от злости, а глаза пылают раздражением, он бросает, глядя точно в глаза: — Проработай свой тревожно-избегающий тип привязанности! И стремительно уходит, оставляя Феликса в одиночестве. — Чего? — бормочет тот непонимающе. Опускает голову, разглядывая купленный Каем сэндвич. Сам ты придурок! — думает, когда растерянность быстро сменяется раздражением от чужой недоходчивости. — Такие добрячки, как ты, погибают первыми!

— Я предупреждала, — строго говорит владелица, стоит Феликсу прийти на вечернюю смену. Она злая как сука, смотрит с таким бешенством, будто прямо сейчас готова придушить собственными руками. Блять. Очевидно вчерашняя истерика, устроенная в забегаловке, ей не понравилась. — Это… — неуверенно начинает Феликс, нервно поправляя лямку рюкзака на плече. — Я смотрела запись камер, — чеканит владелица, раздражённо швыряя полотенце, стараниями Феликса больше похожее на тряпку, на пол. — Мы закончили сотрудничество, Ли. Пошёл вон, пока я не вызвала полицию. Повторять два раза Феликсу не нужно, он сжимает зубы и стремительно уходит. Несётся по улице чувствуя как пылают щеки, торопясь к автобусной остановке. Конечно он прекрасно знает, что виноват, но пошла нахуй, шлюха! Пусть твоя забегаловка вонючая сгорит и ты вместе с ней! Факт, что теперь придётся искать новую работу, раздражает даже сильнее, чем факт самого увольнения. Опять обходить всё вокруг, пока не согласятся взять хоть куда-то блять! В Феликсе пылает ядовитым пожаром ненависть: к владелице этой припизженной, к окружающим людям, проходящим мимо по улице, к своей куртке, потому что в ней уже слишком жарко, к яркому солнцу, потому что оно бесит. И апогеем этого всего, как вишенка на торте, не покидающие ни на секунду чувство неудовлетворения. Обиднее всего, конечно, за него — не перекрывающееся ничем сексуальное возбуждение. Феликс не думал даже, что будет так плохо, до стоящего колом члена от одной мысли о члене Хвана. — Ебануться можно! — в сердцах кричит Феликс, от всей души пиная дорожный знак «Стоп». Пинает снова, снова и снова, пока железный штырь, воткнутый в землю, не начинает крениться в сторону. — Говно, говно, говно! — рычит Феликс разозлённо, пугая проходящих мимо людей. Резко останавливается, тяжело дыша, проводит рукой по лицу, стирая выступивший пот. А затем замахивается и со всей силы хлестает себя ладонью по щеке, приводя в чувства. — Соберись, мать твою! — шипит, сквозь стиснутые зубы, продолжая бить до ярко пылающего алым следа на коже. Это не работает так же эффективно, как выходит у Самюэля, но явно прочищает затуманенный от злобы рассудок. Нечего тут впадать в истерику и так полно дел, лучше заняться ими. Например, начать искать новую работу уже сегодня и начать дрочить почаще, пока желание не спадёт хотя бы до уровня «Терпимо». Поправив рюкзак и убрав упавшие на глаза пряди назад, Феликс продолжает свой прерванный путь, стремительно идя к остановке. Ещё не помешало бы покраситься и постричься, — думает, проверяя время на телефоне. Нужно обойти магазины возле дома Ёнджуна, может там кому-то нужны сотрудники. Учитывая совсем недавний опыт поиска работы, брать школьника никто особо не горит. Оно и понятно. Но что насчёт заправки? Той, что подальше, с другой стороны от леса, — нахмурившись размышляет Феликс, нервно стуча пальцами по поручню, пока едет в автобусе. — Конечно она не так популярна как остальные, но учитывая какой старпёр владелец, помощь ему точно не помешает. Попробовать стоит, мало ли, вдруг повезёт.

.҉.҉.҉

Хван перестаёт приходить на следующий день, не появляясь на уроках и в школе в принципе. От того, что его нет в поле зрения хотя бы минуту в день, Феликс чувствует себя странно тоскливо я к нему привык. Плохо. Эта диета точно пойдёт нам обоим на пользу, даже если по ощущениям смерти подобна, — думает Феликс, барабаня пальцами по парте. Один из одноклассников оборачивается к нему, явно раздражённый звуком, но, увидев лицо Феликса, тут же торопливо отворачивается обратно. В последние дни Хвана рядом вообще не наблюдается, но это не мешает ученикам всё так же шарахаться Феликса как огня. Чёрная метка будет на мне до конца обучения? Зато шавки теперь всегда вежливо кивают, стоит столкнуться с кем-нибудь из них в коридоре. Даже Ёнджун бросается фальшиво-яркой улыбкой, показательно здороваясь. Отношение в шайке Самюэля к нему, Феликсу, явно изменилось в лучшую сторону. Интересно, что именно послужило причиной? Да какая нахуй разница? — думает Феликс флегматично. На мнение шавок ему плевать, лишь бы не мешались. А вот снующий туда-сюда по школе Эрик раздражает ужасно. Он выглядит до отвратительного довольным, кружит вокруг Феликса как надоедливая навозная муха и не устаёт спрашивать с наигранным сочувствием как дела. Пробить ему башку хочется страшно или хотя бы просто вдарить по лицу, Феликс каждый раз пытается, но мешают то проходящие мимо учителя, то ненормальная прыть самого Эрика, быстро отпрыгивающего в сторону и продолжающего язвить. Кажется он уверен на все сто, что Хван больше Феликса трахать не хочет и вообще потерял интерес. Переубеждать его Феликс не планирует, вместо этого обдумывая план, как бы зажать Эрика где-нибудь в тёмном углу, проколов в этот раз руку, а лучше язык, чтобы меньше пиздел. Представляя яркие картинки расправы, Феликс расплывается в мечтательной улыбке. Как раз повод согнать накопившуюся злость. Возможность подловить Эрика предоставляется сама собой после уроков. Будто сам просясь в руки, тот, похрамывая, идёт домой через старую школьную парковку, заворачивая на узкую тропинку между двумя зданиями. Стремительно подлетая к нему, Феликс пихает Эрика к стене, придавливая собой. На лице последнего нет ни капли страха, только самодовольство и яркая улыбка. Феликс понимает, что что-то не так, напрягаясь, но не успевает среагировать, когда кто-то, подкравшись сзади, бьет его по голове, оглушая. Картинка перед глазами начинает с сумасшедшей скоростью вращаться, к горлу подступает тошнота, а место удара горит обжигающей болью. Чувствуя влажность на затылке, Феликс, из-за навалившейся ужасной слабости не в состоянии даже коснуться, проверив есть ли там кровь. Он падает на землю бесформенным мешком, кое-как успевая выставить вперед ладони, чтобы не разбить лицо. Где-то на фоне, приглушённый тонной воды, злорадно хохочет Эрик, пока Феликс теряет сознание. Сначала Феликс слышит отвратительный звон в ушах, постепенно превращающийся в надоедливый писк. Голова болит ужасно, расползаясь от места удара волнами по всей черепной коробке. Во рту сухо, нет даже капли слюны, жажда такая сильная, что горло стягивает кашлем, от которого тут же начинает сильнее болеть голова. От резко выдыхаемого воздуха пыль и песок вздымают вверх, залетая в носоглотку и вызывая новый приступ кашля. Щека ноет свежей ссадиной, будто кто-то швырнул его лицом в землю, расцарапав кожу об мелкие камни. Феликс даёт сигнал телу подняться и не двигается с места. Конечности не слушаются, поднять их кажется невозможным. Совсем нет сил. — Доброе утро, спящая красавица! — нараспев произносит Эрик откуда-то сбоку, борясь своим голосом за внимание Феликса наравне с незамолкающим ни на мгновение писком. — Ты так легко попался, даже не верится! Как отдохнул? Пора просыпаться! Рядом доносятся издевательские смешки. Постепенно приходя в себя, Феликс с растущим ужасом осознаёт, в каком он находится положении. Я один хуй знает где, хуй знает с кем. И этот «кем» точно не на разговоры меня позвал. Торопливо открывая глаза и пытаясь сморгать пелену перед ними, чтобы разглядеть хоть что-то, Феликс видит старые кроссовки. Носок одного из этих самых кроссовок безжалостно и не медля ни секунды проходит по лицу Феликса, разрывая щеку во рту об зубы. На язык скользит металлическим вкусом свежая кровь, Феликс слизывает ее жадно, пытаясь справиться с жаждой. Медленно осознавая, где находится, Феликс обнаруживает себя лежащим на животе. Под щекой острые мелкие песчинки, впивающиеся в и так разодранную скорее всего ими же кожу. Помещение похоже на недостроенный и заброшенный дом, успевший прорасти травой. То тут, то там стоят незнакомые парни, все одеты в похожую одежду. Чья-то ступня опускается между лопаток, выбивая весь воздух из лёгких. Феликс шумно хрипит, задыхаясь. Голос Эрика приближается с каждым сказанным словом: — Я пришёл за извинениями, мразь, и я их получу, если жить хочешь! Резкий удар в живот заставляет застонать. Пытаясь спрятаться, свернувшись в комок, Феликс получает всё новые и новые удары. Эрик бьёт хоть и не очень точно, зато нещадно и быстро, покрывая тело синяками. — Давай! — орёт он. — Проси прощения! Феликс, сквозь рваное дыхание и рвущиеся наружу стоны, пытается ответить: — П… п… Услышав это Эрик останавливается, на его губах играет победная улыбка, которая быстро исчезает, стоит Феликсу выговорить: — По… соси… Новый, ещё более агрессивный и болезненный поток ударов не заставляет себя ждать. — Ты! — визжит Эрик, продолжая пинать везде без разбора. — Ты эгоистичное, самовлюблённое чудовище! Признай, что был не прав и я тебя прощу! За всё прощу! Или..! Он резко прекращает бить, опускаясь вниз и хватая руку Феликса, крепко сжимая за запястье, шипит рядом с ухом: — Или будет очень, очень больно! Лучше пусть будет больно, чем извиняться перед такой сукой, — с отвращением думает Феликс, прожигая убийственным взглядом лицо Эрика. — Не собираешься извиняться?! — опасно щурится тот, сильнее сжимая его запястье. — Ну ничего, времени передумать у тебя будет полно, скотина! Он кивает головой стоящему рядом парню, тот предвкушающе улыбается, перехватывая руку Феликса и выворачивая её за спину. Больно, но ни в какое сравнение не идёт с тем, как становится больно после, когда что-то металлическое касается подушечки пальца, выдирая ноготь. Резкая боль оглушает, отдаваясь новой волной звонкого писка в ушах. Это так до ужасающего невыносимо, что Феликс на мгновение перестаёт дышать, распахнув рот и глаза. Кричит, не в состоянии сдержаться, кричит, срывая голос. В глазах стоят слёзы, Феликс не может дышать от острой, ни с чем несравнимой боли. Даже когда Хван ломал ему руку, не было так больно, как сейчас. Это пытка, самая настоящая пытка. Кровь струится по пальцу, пачкая ладонь и скатываясь дальше по локтю под рукав толстовки. Феликс трясётся, будто снова упал в прорубь, как тогда, в детстве, чудом избежав неминуемой смерти. — Как тебе, а? — с восторгом смеётся Эрик, сообщает с гордостью: — Я вступил в банду! Крупную и опасную, мать его, банду! Прошёл посвящение, сделал, блять, всё! Ты даже не представляешь, как много всего я пережил ради этого, сука! Кранч, слыхал про таких?! Они не только в Колорадо есть, по всей Америке имеются! Твой тупой Самюэль против нас не попрёт! Да и нахуй ты ему сдался вообще?! Он же с тобой уже наигрался! Прерываясь на заливистый злорадный смех, Эрик отходит в сторону. А закончив кивает тому же парню, что удерживает Феликса: — Развлекайтесь, пока не начнёт молить! Феликс видит, как его оторванный ноготь падает на землю. Стуча зубами от дикой боли, он из всех сил пытается вырваться, когда чувствует прикосновение плоскогубцев к другому пальцу. И орёт, срывая голос, от новой волны боли, проносящейся по телу обжигающей лавиной и покрывающей кожу липким потом. больно больно больно мне больно как же больнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольно!.. Следующий ноготь отлетает в сторону, горячая кровь струится по руке и Феликс, слыша оглушающий стук сердца, теряет сознание. Когда Феликс открывает глаза снова, приходя в себя, в помещении темно. Потому мелкий огонёк зажжённой сигареты, мелькающий перед лицом, кажется особенно ярким. — Доброе утречко! — радостно произносит Эрик перед тем, как небрежным жестом скинуть пепел на голову Феликса. — Готов извиниться? Спутанность сознания проходит не сразу, Феликс не успевает даже в полной мере прийти в себя, когда сигарета впечатывается ему в шею, обжигая. Сил кричать нет, Феликс стонет от боли, чувствуя как прожигает кожу. — Извиняйся, — плюётся ядом Эрик. — За всё. — Н… х… — еле слышно выдыхает Феликс, горло саднит от криков. Услужливо наклоняясь ближе, пытаясь расслышать слова, Эрик хмурится. — На… хуй… те… бя… — кое-как выговаривает Феликс. И сразу чувствует болезненную хватку на своих волосах, Эрик дёргает его голову вверх, смотрит в глаза пылающим злостью и ненавистью взглядом. Феликс отвечает ему тем же и даже слабо улыбается, видя все эти жалкие потуги. — Проси прощения, сука! — кричит Эрик, тряся его из стороны в сторону. — Моли меня простить! Давай! От резких движений к горлу подкатывает тошнота, перед глазами плывёт. Тяжело дыша, Феликс чувствует, что не может сдержаться, выворачивая желудок прямо на ноги Эрика. Тот звереет, с силой откидывая Феликса к ближайшей стене. Удар спиной об твердую поверхность выбивает воздух и остаток и без того жалких сил. Феликс валится на землю, ударяясь подбородком и чудом не откусывая себе язык. Рядом загорается фонарь, ослепляя и без того слезящиеся глаза. Плакать себе Феликс не даёт категорически, как и просить прощения у такой мрази, как Эрик лучше сдохну лучше сдохну лучше я точно сдохну. К нему подходят двое парней, грубо задирая толстовку так, что ткань полностью накрывает голову на затылке. Где-то за их массивными спинами суетливо взглядывает Эрик, напоминая: — Вы обещали, что он точно начнёт молить! — Помним, пиздюк, не мешайся, — отзывается один из парней. — Крепкий попался. В темноте щёлкает складной нож, Феликс хочет вырваться, но сил хватает только на то, чтобы незначительно отползти в сторону. Видя это один из банды издаёт издевательский смешок, опускаясь на корточки перед Феликсом. Острое лезвие касается голых лопаток, а затем становится очень больно. Даже с сорванным голосом Феликс кричит так, что закладывает уши, когда лезвие разрезает кожу, входя под неё и безжалостно медленно срезая пласт. Горячая кровь струится по спине, собираясь лужицей на пояснице и стекая с неё на землю, Феликса бьет крупной дрожью от невозможно сильной боли. Перед глазами темнеет и он даже рад, что сможет вновь провалиться в спасительную темноту. Вот только сделать этого не дают, со всей дури ударяя по травмированной щеке, приводя в чувства. Пытки, ужасающие в своей жёсткости, Феликс задыхается от боли, чувствуя как от него отрезают кожу кусок за куском, обнажая мясо. этотакбольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольно мнетакбольнотакбольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольнобольно Б О Л Ь Н О Феликс никогда не чувствовал себя хуже, ни одна боль не идёт в сравнение с этим. н е в ы н о с и м о Боль такая сильная и интенсивная, что даже несмотря на продолжающие обрушиваться на щёку удары, Феликс то и дело теряет сознание, приходя в себя от следующего надреза. Отрезанные куски его собственной кожи отлетают на землю, падая аккурат перед лицом. В нос ударяет запах крови, Феликса трясёт так, что тело ходит ходуном. От нового надреза под лопаткой снова темнеет перед глазами, Феликс скулит и воет. Он не верит в бога, но сейчас готов начать молиться, готов просить кого угодно. — Проси прощения! — орёт Эрик. Но только не его. Это непрекращающаяся агония. Куски кожи срезают и откидывают, срезают и откидывают, срезают и откидывают. Феликс кричит, проклинает каждого, желает смерти, желает ада. И ни единого раза не молит остановиться. Спустя бесконечное количество времени, они возвращаются к ногтям Феликса, отрывая их и вдавливая пальцами в истекающую кровью ногтевую пластину. Феликса вырывает ещё несколько раз, пока в желудке не остаётся пусто совсем. Получить извинения уёбки сдаются, когда за окном виднеется рассвет. — Вот ведь упрямый малец, — почти с восхищением произносит один из банды, вытирая испачканный кровью нож об штанину. — Времени у нас больше нет с ним маяться, — говорит другой, зевая, кивает головой на замершего на полу в луже собственной крови Феликса: — Что делать будем-то? — Оставим тут, — пожимает плечами третий. — Он всё равно не выживет. — Захочешь жить — выживешь, — ядовито выплёвывает Эрик. Со всей дури пинает Феликса в бок и, довольно скалясь, взмахивает рукой в небрежном жесте, бросая насмешливое: — Пока, Ликс! Они уходят неторопливо, прихватив свои вещи и громко хлопнув металлической дверью. Высохшая на теле кровь ощущается не так мерзко, как высохшая на щеке блевота, Феликс чувствует её резкий запах, вместе с кислотой во рту. Сил двигаться нет вообще. Как и жить. Значит я просто умру здесь, — вяло работающим мозгом решает Феликс. — Умру здесь один. Раны на теле горят огнём от любого движения, ужасная тяжесть в теле сравнима разве что с придавливанием бетонной стеной. Глаза закрываются сами собой, уверенность в том, что стоит им полностью сомкнуться и это точно конец, ударяет по голове. Я умру. На самом деле умру. С невозможным в своём преодолении трудом, Феликс пытается встать. Сделать это с первого раза не выходит, тело отказывается слушаться вообще. Как и со второго. Но вот с третьего Феликсу удаётся приподняться на дрожащей руке, чтобы снова рухнуть вниз через секунду. Нет, — сжимая зубы думает Феликс, не оставляя попыток встать. — Я не сдохну тут, в своей блевоте! Ни за что! Не сдохну, пока не отомщу каждому из этих тварей! Каж-до-му! Забью их до смерти, срежу кожу с их рож и заставляю сожрать! Подгоняясь отчаянной злобой, Феликсу удаётся встать спустя ещё несколько болезненных неудачных попыток. Куртка остаётся валяться на земле, в то время как толстовка сама сползает вниз, пряча голый торс и задевая тканью обнажённое мясо на спине. На мгновение от боли немеет тело, Феликс застывает, пытаясь переждать её. Окровавленные пальцы осторожно щупают карманы штанов. Телефона там нет, как нет и денег ещё и обокрали, чудно. Я их всех разорву! — думает Феликс переполненный ненавистью, с трудом делая шаг в сторону выхода. — Эти бляди будут корчиться от боли, но я не дам им спастись, о-о-о, нет! Буду мучать их, пока не сдохнут! Каждую мразь найду и забью своим руками! Переставляя еле-еле идущие ноги, Феликс сжимает зубы, не давая себе остановиться, и идёт вперёд, к выходу. Мне нужен Хван. Да, мне нужен Хван. Я должен рассказать ему, должен показать. Тогда он разозлится, что его собственность кто-то посмел трогать. Разозлится и даст возможность их всех переубивать! Выходя из недостроенного здания, Феликс не сразу узнаёт местность. Не так далеко от школы, как он ожидал, но всё также далеко от места, куда ему нужно. Конечно, добраться домой было бы разумнее, но Феликс, накинув на голову капюшон просторной толстовки и терпя ставшую надоедливым фоновым шумом боль, едет на автобусе до здания спортзала. И если Хван не там, то это конец, потому что силы Феликса на исходе. До нужного здания он доходит на последнем издыхании, подгоняемый разве что горящей лавовой бурей в груди жаждой отмщения. Он думает, что умрёт по дороге. Он уверен, что умрёт. Нет. Я не сдохну. Сначала передам Хвану, а после этого можно будет расслабиться. Отдохну на матах, потом приду домой, к Ёнджуну, он поможет обработать раны и всё будет пиздато. Да. Именно так и никак, мать твою, иначе. Найти нужный тренировочный зал сразу не получается, но проходящий мимо спортсмен, предварительно окинув Феликса скептическим взглядом, подсказывает направление. — Сэм занят, — чеканит один из стоящих у входа шавок. — Нахуй иди, — хрипло бросает Феликс, продолжая двигаться к двери. Дёргает, открывая и жадно выискивая взглядом знакомую фигуру. Хван колотит грушу на ринге, отрабатывая удары, видя его, Феликс сразу идёт вперёд, вяло переставляя ногами. Тело такое ватное, каждый шаг ощущается до ужаса тяжёлым и Феликс сам поверить не может что прошёл весь этот путь сам. Руки горят от боли, как и истерзанная спина, толстовка липнет к ране, отражаясь перед глазами яркими вспышками боли. Феликс прямо идёт вперёд, к Самюэлю. — Эй! — кричит предупреждающе всё тот же шавка, хватая Феликса за плечо в попытке остановить. Только почувствовав прикосновение к свежей ране, Феликс готов расплакаться от боли. Шипит громко, сжимая зубы и дышит рвано. Блять сука как же больно как же мать его больно! Заметив его, Хван командует, спрыгивая с ринга: — Пусти. Стягивает с рук защитные перчатки, бросая их на стул. — Я же сказал тебе, тварь, мне на глаза не показываться! — рычит раздражённо, стремительно подходя ближе. Феликс хочет сказать что-нибудь язвительное в ответ, выплёскивая злобу, но с губ вдруг срывается хриплое и тихое: — Хёнджин. Хван останавливается, его глаза распахиваются, чтобы уже через мгновение начать сканировать Феликса, останавливаясь пристальным взглядом на лице. Тот подходит ближе, идёт до тех пор, пока не ударяется лбом Хвану в грудь. И только тогда замирает. Хван замирает тоже. Мышцы под лицом вмиг напрягаются, Феликс слышит как там, под грудной клеткой, сначала замерло, а затем забилось быстро-быстро чужое сердце. В возникшей напряжённой тишине еле слышный всхлип Феликса звучит слишком отчётливо. Он даже не знает, почему плачет, в плане этого точно не было. Да и это неразумно: Самюэля плачем не разжалобить, ему вообще насрать. Именно, гораздо эффективнее будет надавить на его гордость как было, например, с тем же Дагом, — думает Феликс и противореча здравым рассуждениям не может прекратить плакать, изо всех сил душа в себе всхлипы. — Выйти, — командует Хван. — Всем. Заминка, а затем звуки удаляющихся шагов, дверь открывается и хлопает, закрываясь обратно. Феликс дрожит, всеми силами заставляя себя успокоиться. Нужно взять себя в руки, Хван истерики и слёзы просто ненавидит соберись, блять! Грубо отстраняя Феликса от себя, Самюэль заглядывает ему в глаза. Взгляд скользит по лицу, задерживаясь на щеках, затем на шее. Пальцы Хвана пробираются под растянутый ворот толстовки, оттягивая на спине, и Феликс шипит от резкой боли, когда ткань отдирается от обнажённого мяса. Дёргается в сторону, но Хван крепко держит второй рукой за предплечье, не давая отстраниться. Феликс видит как тот сжимает зубы, прежде чем снова посмотреть в глаза. Взгляд у Хвана тёмный, злобный, а ещё там, на глубине чёрной бездонной бездны мелькает что-то новое, что-то совершенно другое, непонятное и необъяснимое, становясь всё ярче и ярче. За непрошенные слёзы стыдно, Феликс злостно трёт глаза, в бесполезной попытке их стереть. — Какого хуя ты припёрся сюда? — раздражённо и холодно говорит Хёнджин, отпуская его толстовку. — У меня нет времени на это. — Знаю, — давя новый всхлип отвечает Феликс, голос хрипит, горло режет от боли. Видит, как Хван смотрит нечитаемо, и подаётся вперёд, вновь утыкаясь лицом ему в грудь. Они молчат, пока Феликс глушит свои всхлипы, Хван не отталкивает, стоит неподвижно. — Кто? — спрашивает наконец. А когда Феликс молчит, чеканит строго: — Ты ведь пришёл нажаловаться. Так жалуйся уже, блять. Кто? — Эрик Питерсон, — сипло. — Ещё кто? — Не знаю. Их было много. — Где? — Рядом со школой. — Что сделали? Поджимая губы, Феликс какое-то время молчит, подбирая правильные слова: — Испортили твою собственность. Ущерб на пять из пяти. Теперь молчит Хван, Феликс чувствует, как вздымается его грудь. Спустя несколько длинных минут, дверь снова открывается, Хван вскидывает взгляд. — Пригони машину, — просит. Раз просит, а не командует, значит пришел Ёнджун. Тот уходит так же тихо, как и зашёл. — Иди на улицу и жди меня в машине Даниэля. Понял? — говорит Хёнджин. Феликс кивает. Когда Феликс падает на заднее сидение мерседеса, прижимаясь лицом к обивке, потревоженная кожа на спине невыносимо болит. Феликс закрывает глаза, пытаясь не думать о ней, пытаясь не думать ни о чём. — Котёныш, — зовёт мягко сидящий за рулём Ёнджун, пытаясь хоть как-то поддержать. Услышав это нежное обращение, Феликс всхлипывает, прижимая колени к груди. Не может прекратить плакать, хоть и очень старается. — Я обработаю раны, когда приедем, и станет полегче, — обещает Ёнджун всё тем же мягким тоном. Хван приходит быстро, садится на заднее сидение, рядом с головой Феликса, бросает: — Ко мне. Это сбивает с толку, потому что по всем правилам поехать они должны были домой к Ёнджуну, как было с передозом. А в противовес этому они едут почему-то к Хвану какой смысл? Едва ощутимо мажа рукой по лицу Феликса, убирая волосы со щеки, Хван смотрит на разорванную кожу. И если бы Феликс не знал, что у Самюэля нет сердца, то точно решил бы, что в его прикосновениях есть нежность. — Нужны имена каждого, — чеканит Хёнджин, доставая телефон. — Найди на них всё. В отражении зеркала заднего вида, Ёнджун кивает, не отводя глаз от дороги. — Ещё заедь в аптеку, купи, что надо, — продолжает Хван. — А что надо? — отзывается Ёнджун с фальшивой флегматичностью в голосе. Отвлекаясь от экрана своего телефона, Хван проходится оценивающим взглядом по телу Феликса, слишком пристальным и тяжёлым. — Порезы, ушибы, ожоги, срезали кожу, вырвали ногти, — перечисляет Хёнджин отстранённо. — Умеешь обрабатывать? — Да, — бесцветно. — Отлично. Дальше они едут в гробовом молчании, Феликс прекращает беззвучно плакать спустя несколько минут, пустым взглядом смотря перед собой на обивку мерседеса. В салоне воняет лимонами и сигаретами, и, конечно, в этих ароматах нет ничего ужасного, но Феликса фактически тошнит от боли и яркие запахи делают всё только хуже. Ужасно хочется спать и чтобы всё это закончилось. В доме Хвана так же темно, как и всегда, Феликс уверен, что споткнётся и разобьёт себе то, что осталось от лица во всей этой темени. И удивлённо моргает, когда Хван резким движением отодвигает шторы, ослепляя ярким утренним солнцем. Феликс видит его дом в первый раз, растерянно застыв посреди гостиной и щурясь от неприятного света. — Сел, — кивает на диван Хёнджин, проходя мимо, на кухню. При свете дня дом не кажется таким зловещим, хотя тёмно-серая гостиная и выглядит слишком строгой и мрачной. Опускаясь на кожаный диван, Феликс осторожно оглядывается, пока Хёнджин пропадает на кухне, чем-то гремя. Сглатывает подступившую от боли тошноту и впирается пустым взглядом в стеклянный журнальный столик перед собой. Ёнджун должен вернуться совсем скоро из аптеки. Привезёт лекарства и станет легче. Да, осталось чуть-чуть потерпеть, я и так столько вытерпел, а тут совсем немного осталось. Подошедший Хван кидает на диван рядом упаковку кеторола и бутылку воды, командует: — Прими четыре таблетки, жди, пока подействует, и вали в ванную. Феликс возражать не планирует, об обезболивающих он мечтал сильно, сильнее только о воде. Проглотив таблетки и осушив всю бутылку, Феликс осторожно опускается на диван, замерев в ожидании. На боку лежать не так больно, как на покрытом синяками животе или, что намного хуже, спине. Замечает странный взгляд Хвана, его лицо искажено непонятной гримасой вкупе с нахмуренными бровями. Разобрать что это за эмоция Феликс не может, да и не хочет, только не сейчас. Обезболивающее начинают мало-мальски помогать, когда возвращается Ёнджун, принося увесистый пакет из аптеки. До этого застывший напротив Феликса Хёнджин оживает. — В ванную, — чеканит. — Живо. Теперь двигаться не так болезненно-тяжело, но Феликса всё ещё покачивает из стороны в сторону, когда он идёт к лестнице, явно рискуя с неё упасть, сломав шею. — Не туда, — тут же подлетает Хван, хватая за локоть и, раздражённо цокнув, тянет в сторону двери рядом с кухней. Все его движения грубые и рваные, только вот Феликсу от них не больно. Он чувствует себя расслабленно, когда Хван таскает его вот так, полностью отдаваясь в его власть. — Я тебе не нянька, — шипит тот, впихивая Феликса в душевую кабинку. Не глядя взяв сложенную на полке стопку с одеждой, бросает её на тумбу, рядом с полотенцем, чеканит: — У тебя пять минут. Хёнджин уходит, слишком резко захлопнув дверь. Осторожно смывая с себя кровь и грязь, Феликс шипит от боли, сдерживая желание оставить все эти попытки и выйти так. Засохшая красная плёнка отмывается не с первой попытки, а раны, даже с учётом проглоченного обезболивающего, дают о себе знать от соприкосновения с водой. Феликс стонет, упёршись лбом в стену душевой и боясь даже лишний раз пошевелиться, чтобы не сделать хуже. Тремор не прекращается ни на секунду, даже уже будучи в безопасности, Феликс не может в полной мере расслабиться, дергаясь от каждого постороннего шума. Кое-как выбравшись из душевой и вытеревшись полотенцем, оставляя на махровой светлой ткани заметные красные уродливые разводы, Феликс тянется к стопке вещей. Одежда Хвана большая, приходится то и дело придерживать штаны рукой, чтобы не спали. Каждый шаг отдаётся головокружением вместе с накатившей тошнотой, Феликсу кажется, что он упадёт прямо тут и умрёт. Тело горит, дышать сложно и ужасно клонит в сон, что-то такое уже было, когда Феликс наглотался тех колёс на вечеринке и чуть не сдох. А в этот раз может и сдохну, — думает, идя в гостиную. — И Хвану придётся трахать мой труп. Хотя труп трахать он не будет, слишком скучно. Феликс успевает уловить часть диалога, прежде чем войти. — …уточни у Дэвида сам, — произносит Ёнджун негромко. — Это объявление войны! — злобно рычит Хван. — Насмешка в мою, блять, сторону! — Сначала уточни у Дэвида, — спокойно возражает Ёнджун. — Он может не знать. Стоит Феликсу войти и оба замолкают сразу, повернув головы в его сторону. И тот ловит на себе два совершенно разных по своему значению взгляда: Ёнджун смотрит со рвущимся через маску безразличия волнением, смешивающимся с болью; Хван смотрит с пылающей яростью, бурлящей стоялой, грязной водой, и чем-то ещё, что не получается интерпретировать. Наверное из-за искажённого от боли и нарастающий лихорадки восприятия, Феликсу кажется, что это что-то — это беспокойство. — Садись, — говорит Ёнджун, опускаясь на диван первым. Роется в пакете, доставая бинты, марлю и различные бутылки. Бросив на Феликса ещё один нечитаемый взгляд, Хван, прихватив телефон, уходит из дома, громко хлопнув входной дверью. Ёнджун обрабатывает раны медленно и дотошно, со всей возможной аккуратностью, пока Феликс из всех сил старается не отключиться. — Выпей ещё обезболивающее, — тихо произносит Ёнджун, когда Феликс дёргается от прикосновения к ране на лопатке. В ответ тот вяло качает головой, произносит заплетающимся языком: — Хочу спать. — Ты сможешь, как только я закончу, — мягко. — Если уснёшь сейчас, то я буду будить тебя. — Я потерял ключи, — признаётся Феликс. — И телефон у меня забрали. Прости. — Это ерунда. Не переживай об этом. — Мне правда жаль, я не хотел тебе проблем доставлять. Только Хвану. Услышав это Ёнджун издаёт смешок, от его нервной улыбки Феликсу и самому хочется улыбаться. Он и улыбается, слабо и криво, глядя на лицо Ёнджуна из-под полуопущенных век. С обработкой ран Ёнджун возится долго, делая всё максимально осторожно. Принять ещё кеторол приходится, потому что боль нарастает с новой силой, когда очередь доходит до ногтей. В дом Хван возвращается, когда Ёнджун заканчивает наклеивать повязку на спину Феликса, предварительно нанеся мазь. Влетает разозлённым вихрем, сжимая зубы и телефон. Глаза у Хвана чёрные как чёрная дыра, такие же опасные и обещающие мучительную смерть. — Ну что? — спрашивает Ёнджун, переходя к затылку Феликса, аккуратно приподнимая волосы. И тут же замирает, напрягшись. — Эти уёбки!.. — рычит Хван, со всей дури пиная журнальный столик с такой силой, что стоящие на нём бутылки дребезжат. — Тупые дегенераты! Каждого по кругу пущу! А заметив как застыл Ёнджун, напрягается сам, в два шага приближаясь и смотря туда, куда направлен взгляд последнего. — Блять, — выдыхает Хван, нервно сглатывая. Опускаясь на корточки, чтобы заглянуть Феликсу в глаза, щёлкает пальцами, привлекая внимание. — Эй, — зовёт. — Тебя тошнит? Феликс вяло кивает. — Его рвало, — мрачно сообщает Ёнджун. Резко выдыхая, Хван хватает Феликса за подбородок заглядывая в глаза. Тот смотрит в ответ кое-как заставляя себя держать веки открытыми. — Он в адеквате, — говорит Ёнджун. — Но если это ушиб, то… — Знаю, — резко обрывает Хван, поднимаясь на ноги. Теперь страх в его глазах виден отчётливо, мелькает как предупреждающая неоновая вывеска в ночи, мешаясь с горящим бешенством. Вновь хватая свой телефон, Хван торопливо тапает по экрану, поднося динамик к уху. — Отведи его в мою комнату, пусть полежит, — бросает Хван, отвлекаясь на звонок и стремительно выходя обратно на улицу: — Бомгю, нужен твой… Честно говоря, Феликс ожидал, что Хван скажет ему свалить как минимум к Ёнджуну, как максимум нахуй. Ложась на бок на знакомую кровать, придерживаемый Ёнджуном, чтоб не упасть от накатившего головокружения, Феликс стонет. От давящей на виски усталости не хочется двигаться вообще, Феликс и не может толком, силы окончательно закончились. Рука Ёнджуна ложится ему на лоб, поверяя температуру, глаза горят беспокойством и страхом, Феликс смотрит в них, подставляясь под ласку, когда ладонь нежно гладит по здоровой щеке. — Если ты умрёшь, — очень тихо говорит Ёнджун, его голос дрожит, — то я нарисую на твоей могиле хуи. — Не воруй мои шутки, — сипло шепчет Феликс. — Свои придумай. Пытается улыбнуться ободряюще, мол, всё хорошо, но выходит однобоко и уродливо. Внизу слышатся стремительные шаги, Ёнджун торопливо выпрямляется. — Съезди с ним, — просит Хван. Кивнув, Ёнджун быстро уходит из комнаты, прикрывая дверь и оставляя их одних. Феликс ждёт, что Хван уйдёт тоже, но вместо этого тот осторожно ложится на бок рядом, лицом к лицу. Смотрит пристально, нечитаемо своими тёмными-тёмными глазами, и Феликс смотрит в ответ. Отвернувшись на мгновение, Хван хватает лежащий на тумбе плотный плед, накрывая им себя, придерживает край. Стоит Феликсу едва заметно придвинуться ближе и Хван укрывает их обоих с головой, имитируя ночную темноту. Раны на спине ноют, даже под слоем марли, Феликс чувствует каждую из них. Ему плохо, так паршиво, что хочется забиться в угол, но Феликс и так фактически загнан между Хваном и окном за спиной, бежать некуда. Феликс бежать и не хочет, он пододвигается ближе, замирая совсем рядом с Хваном. Тот поднимает руку, позволяя уткнуться лицом в свою грудь, а затем осторожно, будто боясь спугнуть, опускает руку на талию Феликса. Не притягивает ближе, просто кладёт ладонь и замирает. Есть в этом что-то успокаивающее, Феликс чувствует себя защищённо, напряжение постепенно спадает, заставляя зажатые мышцы, наконец, расслабиться. Рука на талии кажется чем-то безопасным и важным, как спасательный якорь в безграничной холодной воде Тихого океана. Не сдержавшись, Феликс громко всхлипывает, кусая губу, трясётся от плача, уродливо шмыгая носом и задыхаясь от слёз. Теперь можно не бояться и не прятаться, потому что темно и ничего не видно. А если не видно, значит это не считается, верно? Ладонь Хёнджина несмело поглаживает бок, в совершенно неумелой попытке успокоить. Хватаясь дрожащими руками за футболку на его груди, Феликс прячет мокрое от слёз лицо в пропахшей сигаретами и потом ткани. Вдыхает запах кожи и жмётся так близко, что между ним и Хваном не остаётся свободного пространства вообще. В действиях Феликса нет сексуального подтекста и в действиях Хвана его нет тоже. Это кажется чем-то диким и ненормальным: лежать с ним вот так, обливаясь слезами и чувствуя как напряжение с каждым новым всхлипом покидает тело. Феликсу больно, но Хван причинял боли не меньше. Поэтому и странно, почему он был первым, кто пришёл на ум. Потому что может защитить. Потому что может помочь отомстить. Потому что — Хёнджин, — шепчет Феликс сиплым голосом. Тот молчит, продолжая водить ладонью по пояснице. Вскидывая голову Феликс пачкает солью от слез его губы, целуя. Нет. Целуя. Но этого не было. Потому что вокруг темно и ничего не видно. А если никто не видел, значит этого никогда и не происходило. Верно?