help yourself

После седьмого Феликс идёт в курилку, накинув на плечи куртку. Хван точно будет наказывать за поведение в столовой, но, откровенно говоря, Феликсу насрать. Он так сильно хочет спать, что кажется прямо сейчас сознание потеряет и без помощи Хвана. Паршиво хоть вой. На улице снегопад, весь школьный двор занесло снегом, в том числе и условную курилку, расположенную за небольшим зданием со спортивным инвентарём. Хвана тут нет, Феликс опускается на скамейку, предварительно скинув с неё снег, и запрокидывает голову, разглядывая серое небо. Ледяной ветер проникает через распахнутую куртку, покрывает кожу под футболкой неприятными мурашками, перед глазами плывёт, голова кружится туда и сюда, из стороны в сторону. Феликса мутит, а ещё ужасно давит в висках, это плохо, потому что в последний раз когда такое было он отрубился на добрые полдня, потеряв сознание и сразу после провалившись в сон. Вот же говно. Хван приходит не сразу, Феликс успевает откровенно заскучать, дожидаясь его. — Должен ли я дать тебе пощёчину за каждую минуту опоздания? — флегматично интересуется Феликс, упёршись взглядом в небо. Не стоит шутить, Хван и без того точно раздражён, Феликс понимает это прекрасно и даже готов начать получать по шее прямо сейчас. Но Хван не бьёт, вместо этого останавливается напротив, командуя: — Руку. Съязвить, что рука у него нерабочая для того, чтобы её давать, хочется страшно, Феликс сдерживается, проглатывая колкость и протягивая здоровую. И шипит тут же от неожиданной боли: Хван впивается зубами в запястье, почти прокусывая вены. Это больно достаточно сильно, чтобы сознание прояснилось. Феликс дёргает головой, резко поворачиваясь лицом к Хвану, и натыкается на пристальный взгляд тёмных глаз. Хван смотрит не моргая, продолжая впиваться зубами в кожу, входя зубами глубже, ещё чуть-чуть и точно прокусит так, что придётся идти зашивать. По руке, к локтю, из пробитой кожи катятся горячие капли крови. Хван смотрит в глаза Феликса не разжимая зубы и от его взгляда в желудке приятно скручивает, ударяя по паху возбуждающей волной. Самюэль разжимает зубы неторопливо, поворачивает руку Феликса, слизывая кровь с его локтя. Феликс сглатывает сухость во рту, сердце колотится быстрее от появившихся будоражащих картинок того, что должно быть дальше. Неужели член сегодня я всё же увижу? Замечая его взгляд, Хван усмехается, дёргает за руку на себя, заставляя встать со скамьи. Сжимает пальцы на запястье ровно на укусе, делая больнее и пачкая свою ладонь кровью. Феликс смотрит как заворожённый на вымазанные красным губы, следит за тем как язык Хвана проходит по ним, не убирая кровавые разводы, а, напротив, оставляя новые. — Нравится? — хмыкает Хван, замечая его взгляд. Феликс без раздумий кивает. Поцеловать Хвана, когда он вот такой, хочется страшно, и Феликс даже наклоняется, собираясь сделать это, но Самюэль отворачивает голову, резко кусая в щёку. Острая боль прошибает кожу, укус глубокий достаточно, чтобы оставить выраженный след от зубов, но недостаточно, чтобы пошла кровь. Хван не мешкает, хватает Феликса за волосы на затылке, наклоняя голову назад, и кусает прямо под подбородком так сильно, что на глаза выступают слёзы. Там, где рот Хвана касается кожи, влажно от слюны и свежей крови, у Феликса голова идёт кругом. Когда Хван отстраняется, с аппетитом облизываясь, Феликс смотрит на него мутным от возбуждения взглядом. В голове вертится на повторе «Ещё ещё ещё». Феликс тянется, в новой попытке поцеловать, Хван этого сделать не позволяет, сильнее сжимает пальцами волосы на затылке, натягивая до острой боли. Смотрит мрачно и спрашивает холодно: — Что за цирк ты устроил в столовой? Феликс, игнорируя вопрос, вертит головой в попытке высвободится из хватки. Хван сжимает укус на его запястье так сильно, что выходит новая порция крови, капая на снег под ногами. Из-за возни куртка спадает с плеч Феликса туда же, ледяной ветер тут же обдаёт голые руки, пробирается под тонкую ткань футболки, от мороза ощутимо трясёт. Хван склоняет голову набок, щурится, скользя взглядом по лицу Феликса, ожидая ответа. — Ну что? — хмурится сильнее Феликс, раздражённо глядя в тёмные глаза напротив. Не получая желаемое по голове бьёт обжигающей злостью. Какого хера?! Феликс и так на какой-то совсем уже хлипкой грани от того, чтобы окончательно ебануться от своей жизни, каждый день сплошной кнут, где же, блять, пряник?! — Что за цирк был в столовой? — чеканит Хван. Феликс разочарованно стонет, оставляя тщетные попытки впиться в его губы, замирает взглядом на небольшом красном пятне в уголке. Слизать его хочется до такой степени, что щиплет язык. — Хватит, а? — хриплым от возросшего возбуждения голосом просит Феликс. — Сделай уже со мной хоть что-нибудь. — На вопрос отвечай. Вот пристал! Феликс вскидывает на Самюэля злобный взгляд, скопившееся раздражение выходит наружу ядовитым потоком слов: — Как же ты меня заебал! Не можешь трахнуть нормально, так избей хотя бы, тупица! Или покусай! Да, точно, покусай меня ещё! Ещё раз, ну! — глаза лихорадочно блестят, злость мешается с возбуждённым нетерпением. Феликсу до безумия хочется чувствовать зубы Хвана, его губы и его руки. Ещё, ещё и ещё. — Некуда кусать, — отзывается Хван подозрительно спокойно. — Все доступные места закончились. — Значит пора переходить на недоступные, не думаешь? — шипит Феликс. Самюэль смотрит нечитаемо, но Феликс и так знает о чём он думает (спасибо Даниэлю). Правда показывать, что знает такую личную информацию, нельзя, сразу пойдут вопросы откуда. Действовать нужно аккуратно. Феликс дёргано вытягивает руку, игнорируя тут же ставшую болезненно сильной хватку на ней, и подносит к губам Хвана: — Ну пальцы ещё остались, будешь? Самюэль молчит, возможно решая для себя что-то. Феликс очень надеется, что именно поэтому, тыкает фалангами в его губы, рука дрожит от нетерпения и холода. Хван не реагирует мучительно долгие несколько минут, а затем приоткрывает рот, впуская пальцы. Смотрит в глаза Феликса своим потяжелевшим взглядом, облизывая костяшки, прикусывая их. Феликс следит за этим как загипнотизированный, произносит резко севшим голосом: — Блять, как же я тебя хочу. В глазах Хвана, прямо из беспросветной бездны, мелькает что-то, искрясь как порванный электрический провод, воткнутый в розетку. Феликс готов начать плакать от невозможно сильного, распирающего до боли в паху и желудке возбуждения. Ветер усиливается, бьёт по лицу и торсу колким снегом, от холода немеет лицо. Поэтому горячее дыхание, опаляющее губы, когда Хван медленно наклонятся ближе, играет на будоражащем контрасте. Не целует, просто замирает рядом, тяжело дыша. Феликс дышит тяжело тоже, смотрит ему в глаза, рассматривая с упоением пробирающееся наружу, сквозь возведённую стену напускной флегматичности, жгучее желание. С каждой секундой становится всё холоднее, Феликса заметно трясёт, но взгляд отвести или двинуться с места он не смеет, жадно высматривая разгорающийся ярче и ярче чёрный пожар в глазах напротив. Хван выпускает его пальцы из своего рта, наклоняет голову ниже, едва касаясь губами губ Феликса, проводит по ним языком, будто пробуя на вкус, а затем резко врывается в рот грубым, требовательным поцелуем. Феликс стонет от удовольствия ну наконец!, открывает рот шире, позволяя кусать, вылизывать и целовать глубже, отвечает на поцелуй, не пытаясь забрать инициативу, но со всем своим страстным желанием. Хван целует так, что подкашиваются ноги, а голова идёт кругом; дёргает волосы на затылке, вырывая несколько волосков, спускается рукой ниже, сжимая шею сзади, впиваясь в неё короткими ногтями до боли. Хван оставляет во рту вкус металла, Феликс слизывает его с губ. Хочется ещё, ещё, ещё. Самюэля мало, его хочется поглотить и дать поглотить себя, слиться в одно единое целое. Самюэля просто хочется до болезненной пульсации в члене. Когда они разрывают поцелуй, тяжело и рвано дыша, Феликс готов взвыть от выросшего стократно возбуждения. — Сегодня нет, — хриплым и низким от желания голосом произносит Хван. Феликс так не думает, скалится криво: — Сегодня да. И быстро подаётся вперёд, чувствуя как хватка на шее усиливается, когда он проводит размашисто языком по щеке Хвана, слизывая кровавые разводы. Спускается ниже, к открытой шее, лижет там кадык, прикусывая, а затем смещает голову в сторону и кусает. Сильно, вкладывая в этот укус всю неразбавленную злость и неудовлетворённое желание. Хван даже не дёргается, позволяет прокусить кожу до выступивших капель крови, Феликс слизывает их с упоением, зализывая место укуса. — Хватит, — предупреждающе чеканит Хван, стоит Феликсу вновь впиться зубами в рану на шее. Феликс его не слушает, придвигается ближе, касаясь грудью груди Хвана, ведёт языком по шее к его уху, пачкая кожу кровью. Рука Хвана по-прежнему на шее Феликса, если бы он хотел, то давно бы Феликса от себя оттянул, но Самюэль этого не делает, а значит ему нравится. Впрочем, перебарщивать Феликс не планирует (хоть и очень хочет), всё нужно делать постепенно и аккуратно, потому отстраняется. Вскидывая голову смотрит в совсем почерневшие глаза напротив и чувствует чётко стояк Хвана, упирающийся в бедро. Собственный член стоит так же крепко, прося разрядки. — Накажешь? — спрашивает Феликс интимно тихо. Секунда и Хван резко дёргает его за шею от себя, пробивая кожу ногтями, взгляд пропитан пылающей злостью. Конечно накажет и ещё как. Жаль, что не так, как хочется. Самюэль бьёт в живот, выбивая воздух, и Феликс стонет, сгибаясь пополам, к горлу как никогда сильно за сегодня подступает тошнота. — До чего же ты наглое создание, — рычит Хван, прежде чем ударить в живот ещё раз. Ноги подгибаются, Феликс падает на колени, смотрит помутневшим взглядом перед собой. Хван отпускает его шею, вместо этого хватая за волосы и запрокидывая голову, смотрит сверху вниз, опасно сощурившись. Феликс едва справляется с тем, чтобы сфокусировать взгляд на его лице, а затем тянет губы в улыбке. Даже если так, Феликсу нравится очень и очень видеть Хвана таким злым от собственного внутреннего неудовлетворения. — Нравится вид, когда я на коленях? — скалится криво Феликс, язык заплетается. — Постоянно на них меня ставишь. — Ты играешь с огнём, — предупреждающе рычит Хван. — Думаешь я всегда буду спускать тебе такое с рук? Думаю да. — А почему спускаешь? — наигранно невинно интересуется Феликс с хорошо уловимой насмешкой в голосе. — Я ведь не особенный. Самюэль сжимает зубы так, что углы челюсти заостряются, усиливает хватку на волосах Феликса. А затем резко поворачивает его голову в сторону, прикладывая скулой об край деревянной скамьи. От острой боли, пронзившей лицо, Феликс протяжно стонет, перед глазами плывёт до ужаса сильно, скула пылает огнём. Но вместе с этим Феликс чувствует и захлестнувшую его волну радости, потому что раз Хван взорвался после его слов, значит задело, значит так оно и есть, значит сам это понимает. Понимает, что Феликс для него особенный. Я тебе нужен, поэтому ты бесишься, — думает Феликс, смотря на Хвана с весельем. — Не нравится быть нуждающимся, Самюэль? То ли ещё будет. От насмешливого взгляда Хван, очевидно, злится сильнее, вновь замахивается головой Феликса, собираясь приложить о скамью. Тот жмурится, ожидая удара, но открывает глаза, чувствуя как замирает в миллиметре от деревянной балки. Хван сжимает пальцы в волосах до невозможного сильно, не давая встретиться лбом с деревянной поверхностью. Точно сдерживается, вот как рука затряслась. Феликс, не удержавшись, издаёт короткий смешок: — Что, боишься разбить мне башку? С каких это пор? Хван держит его за волосы так крепко, что кажется вот-вот снимет скальп. Скосив на Самюэля взгляд, Феликс не может сдержать довольной улыбки, видя растерянно злобное выражение лица. Ха-ха! Ну и рожа! — Давай, — подначивает Феликс. — Разбей мне голову, накажи как следует! Хван рычит так злобно, что впору испугаться, Феликс явно перебарщивает, потому что даже если Хван не может прибить его, боясь потерять источник долгожданной сексуальной разрядки, ничего не мешает сломать что-нибудь, например, вторую руку. Ну или избить до потери сознания. И похоже Хван выбирает второе. Отпуская волосы Феликса, от чего последний падает лицом в снег, Хван с яростью пинает носком ботинка ему под рёбра. Не так сильно, чтобы их сломать, но достаточно сильно, чтобы Феликс начал хватая ртом воздух, задыхаясь от тупой боли. Как же он зол от собственной беспомощности перед ситуацией, — думает Феликс, истерически хохоча под потоком ударов. — Умора! Хван грубо переворачивает его на спину пинком в больное плечо, смех прерывается громким стоном боли, особенно когда подошва ботинка продолжает давить, прижимая к земле. Это так больно, невыносимо, в глазах темнеет на добрую минуту, с открытого рта стекает слюна. — Уже не так весело, сука? — хмыкает злорадно Хван. — Знаешь, когда твоя рука заживёт, я сломаю её снова. Футболка пропитывается снегом, намокая, лёгкие болят от холодного воздуха будет чудо, если я не подхвачу пневмонию. Феликс тяжело дышит, смотря расфокусированным взглядом в глаза напротив. Ах, такой Хван всё же прекраснее некуда. Настоящий, по-животному дикий, опасный, жестокий. Феликс вновь тянет губы в улыбке, чем выводит Самюэля из себя окончательно. Тот пинает по рёбрам, по больному плечу, по животу, удары сыплются по всему телу, не оставляя живого места. Хван в ярости. Феликс скручивается в клубок на земле, прижимая к себе ноги. От снега волосы намокают, липнут к лицу, зато тот же снег приятно охлаждает горящие от ударов места, хоть и немного заглушая боль. Удары прекращаются так же резко, как и начались. Снег скрипит под подошвой зимних ботинок, когда Хван опускается на корточки перед лицом Феликса, кладёт ладонь на его щёку, похлопывая по разбитой скуле. Из-за головокружения от боли Феликс едва может видеть его лицо, зато кривую, злобную усмешку видит прекрасно. — Нравится выводить меня, киса? — спрашивает Самюэль фальшиво-ласково. — Продолжай в том же духе и я сверну тебе шею. Не свернёшь, я тебе нужен. Феликс дышит тяжело, облизывает губы, задевая языком мизинец Хвана, смотрит не моргая. Говорить тяжело, но Феликс вкладывает все свои оставшиеся силы и язвительность, чтобы это сделать: — Осторожнее, а то и правда убьёшь. Рука замирает на его щеке, Феликс замечает промелькнувшее в глазах Хвана замешательство, прежде чем теряет сознание. После обморока приходить в себя всегда мерзотно, особенно когда тебя безжалостно лупасят по щекам. Феликс стонет, морщась и не открывая глаза пытается вслепую отмахнуться от ударов. Во рту противно сухо, в голове каша, а тело кажется таким неподъёмным, будто таскал стройматериалы целый день. Феликс охает, когда чувствует боль при попытке пошевелиться. Чья-то рука бьёт по лицу наотмашь так сильно, что в ушах звенит, окончательно вытягивая обратно в реальность. Феликс нехотя открывает глаза, щурится от света тусклого солнца и смаргивает пелену. Самюэль. Самюэль тут. Сидит всё так же на корточках, грубо сжимает щёки Феликса, впиваясь в чувствительную после ударов кожу пальцами. — Вставай давай, — холодно командует Хван. Феликс стонет, отвечает хрипло и вяло, язык после потери сознания заплетается похуже чем от алкоголя: — Не хочу, отвали. Дай мне сдохнуть. — Сдохнешь, когда я решу, — чеканит Самюэль, грубо хватает за футболку на груди, поднимая вверх. Впрочем, это не срабатывает: на ватных ногах стоять сложно и Феликс снова валится вниз. Хван успевает подхватить его поперёк торса, удерживая одной рукой так, будто Феликс ничего не весит. Может и не вешу, — вяло думает Феликс. — Учитывая все эти вынужденные голодовки. Пытается отпихнуть Хвана ослабленными руками. В голове мутно, тошнит так сильно, что ещё немного и полезет наружу всё, что успел съесть на обеде. А ещё до ужаса паршиво, искренне хочется сдохнуть, чтобы всё это прекратить. — Да отвали ты от меня, — стонет Феликс. Когда снова пытается отпихнуть Хвана от себя, тот сжимает пальцами его бок до невозможности сильно, давя на синяк. Жалости в Самюэле ни грамма. Феликс шипит от боли, оставляя попытки выбраться из хватки, просто валясь всем своим весом на его руку, затихая. — Ты вообще жрёшь? — искренне удивляется Хван. — Не твоё дело, — огрызается Феликс сбивчиво дыша. — Верно. Самюэль обхватывает свободной рукой его за спину, без труда закидывая себе на плечо. Глаза Феликса распахиваются от шока и растерянности, его никогда вот так вот никто не носил. Ощущения странные, от замешательства Феликс на какое-то время даже замолкает. Хван перехватывает его поудобнее, больно впиваясь плечом в налитый свежим синяком живот, придерживает рукой за поясницу, даже, блять, опускается на корточки, чтобы поднять куртку Феликса с земли. Охуеть просто, сколько в нём силищи? Двигаясь по школьному двору, вися на плече Хвана бесформенным мешком, Феликс ловит на себе у кого-то шокированные, а у кого-то сочувствующие взгляды. И спустя несколько минут решает уверенно: нравится. Мне нравится когда он вот так вот меня несёт. Взбудораженная улыбка лезет на лицо, Феликс смотрит невидящим взглядом вниз, чувствуя как тело шатает из стороны в сторону при каждом шаге. — Даже не спросишь, куда идём? — интересуется Хван. — Обычно не затыкаешься. Да, честно говоря, плевать. И куда, и зачем, и на восьмой урок, и на ночную смену на заправке, к слову, тоже. — Похуй, — признаётся Феликс, получая в ответ хмык, возбуждённо облизывает губы: — Ты сильный. — Ага. Шею легко тебе свернуть могу, если- — Горячо. — Чего? — непонимающе. — Горячий ты. У меня встал. Хван даже останавливается от такого заявления. — Киса, — совершенно серьёзным тоном произносит Самюэль, — тебя в детстве роняли головой вниз? — Не знаю, скорее всего да и скорее всего много раз. А что? Сейчас снова полечу? Хван вздыхает тяжело, его тело дёргается и Феликс дёргается вместе с ним, морщась от возникшей при резком движении боли, а затем продолжает путь, правда теперь в другую сторону. — Передумал меня убивать? — Нет, как раз решил. Они выходят к школьной парковке, Феликс понимает это только, когда Хван пищит сигнализацией, открывая дверь машины и неаккуратно скидывая Феликса на заднее сидение. Феликс шипит от боли, вскидывает раздражённый взгляд на стоящего возле двери Хвана. Тот смотрит в ответ пристально, и уже не выглядит злым, больше задумчивым. Наклоняется ближе, оказываясь туловищем в салоне, кладёт руку на бедро Феликса, опираясь своим немаленьким весом. Что бы там Хван для себя не решает, это явно касается меня и того, что со мной сегодня будут делать. Феликс склоняет голову набок, впиваясь в его глаза, следит за тем как они медленно темнеют, наполняясь густым как патока возбуждением. А, понятно, к чему склоняется, но выберет ли или ещё поиграет в недотрогу? Хван сжимает бедро сильнее, впиваясь пальцами в кожу через плотную ткань джинс. Ведёт рукой выше, минуя пах, пробирается холодной ладонью под мокрую от снега футболку, останавливаясь на влажном и не менее холодном животе, и смотрит этим своим голодным взглядом так, что внутри всё скручивает от возбуждения. — Ты со мной флиртуешь, — констатирует Феликс, тяня губы в усмешке. — Я хочу тебя прибить, — возражает Самюэль, голос у него понижается, становясь глубже. — Это то, что я сказал, — хмыкает Феликс. Хван наклоняется ближе, упираясь коленом Феликсу между ног, давя на пах. Стоит ему задеть вставший член и Феликс стонет несдержанно. Охает, когда Хван резко подается вперёд, впиваясь в его рот грубым, глубоким поцелуем, кусает за губы снова и снова, прокусывая кожу, и мажа их лица свежей кровью. Самюэль отстраняется так же резко, игнорируя подавшегося вперёд за добавкой Феликса. Выбирается из салона, бросая на него влажную от снега куртку, и командует, прежде чем захлопнуть дверь заднего сидения: — Ноги убрал. Садится на переднее, заводя машину, и выруливает с парковки, выезжая с территории школы. Феликс вытягивает на заднем сидении, смотря в потолок машины. В принципе, его всё устраивает, в салоне удобно и тепло и куда бы там Хван ни ехал, прибить он меня не может, по крайней мере пока я ему нужен. Или всё же..? — Самюэль. — Что? — Мы едем трахаться или меня хоронить? Хван не отвлекается от дороги и не отвечает. Феликс поворачивает голову в его сторону, к лобовому стеклу, смотрит задумчиво. Ладно, плохо, если не трахаться, но не хорошо, если не хоронить. Рассматривает шею Хвана, задерживаясь на оставленном там укусе, и довольно улыбается, чувствуя гордость напополам с удовлетворением от собственной работы. Интересно, кусая меня Хван чувствует то же самое? Машина подъезжает к уже отлично знакомому спортивному центру, только вместо того, чтобы остановиться у его центрального входа, Хван выруливает на парковку за зданием, тормозя там. Отстёгивает ремень безопасности, выходя из машины. Секунда и дверь заднего сидения открывается, Феликс поворачивает голову к Хвану, заявляя категорично и совершенно безрассудно для ситуации, в которой может из-за своих слов оказаться: — Не вылезу. Тащи сам. Хван вскидывает брови вверх, смотрит взглядом «А ты не охуел?». Охуел и ещё как. К хорошему быстро привыкают, Феликс похоже уже привык только разве это хорошее?. Самюэль смотрит с лёгким раздражением, а затем хватает Феликса за щиколотку и резко дёргает на себя. От неаккуратного движения тело пробивает болью такой сильной, что в глазах темнеет. Феликс на мгновение думает, что у него сломаны рёбра. Хуёво, если так, потому что денег оплачивать врача нет, а Хван на себя расходы точно брать не будет с чего бы. Хотя нет, какие сломанные рёбра? Хван бы не стал, я ему нужен по большей части в живом виде. Да и он прекрасно знает как бить, чтобы ничего не сломать, так что Феликс уверен более чем на сто процентов, что все кости у него (ну не считая сломанной руки, конечно) целы. Только это не изменяет того факта, что больно ужасно, особенно в спине и животе. Самюэль грубо вытягивает Феликса из салона машины, почти выбрасывая на асфальт парковки, следом скидывает куртку. Феликс скручивается на земле, прижимая к себе колени, стонет и дышит тяжело, пытаясь справиться с ноющей тупой болью в рёбрах. Нужно её пережить и просто двигаться осторожно, тогда всё будет хорошо, да, просто медленно дыши и пережди это, Феликс… Прийти в себя Самюэль не помогает, напротив, усугубляет ситуацию, когда пихает под рёбра носком ботинка. Феликс не сдерживаясь стонет так громко и плаксиво, что Хван на мгновение замирает, совсем не двигаясь. Затем хватает за плечи, поднимая на ноги, несмотря на возражающий стон, заглядывает в лицо: — Какая боль? — Сильная, — огрызается Феликс, прекрасно зная, что вопрос не об этом. — Какая? — с нажимом. — Тупая. Как ты. Феликс смотрит раздражённо, сжимая зубы. Стоять на ногах действительно тяжело и было бы прекрасно отлежаться какое-то время. А ещё взять на сегодня отгул на работе. Ах, да, какой отгул, я ведь не могу позволить себе такой роскоши. Поэтому я иду нахуй. Чудесно. Прекрасно. Лучше, блять, не придумаешь. Может пора бы уже в петлю, чего я вообще мучаюсь? — Может свернёшь мне всё-таки шею, а? — усмехается криво Феликс. — Я даже заплачу за такое, правда. — Чем ты мне заплатишь, идиотина? — Натурой, чем ещё? Будет секс со смертельным исходом, но тебе ведь не впервой. Слова, выливаются изо рта токсичными отходами, Феликс не сразу понимает, что сказал это вслух, а когда понимает, пытается не показывать вида, что сболтнул лишнего. Только не спрашивай, откуда я знаю. Только не спрашивай, откуда я знаю. Только не спрашивай, откуда я знаю. Только не спрашивай… — Откуда ты знаешь? — глаза Хвана опасно щурятся, темнея и бурля тёмной водой. Ах, блять. — Слухи о тебе ходят интересные, — хмыкает Феликс. — А что, это правда? Действительно было такое? Самюэль всматривается в его глаза, Феликс боится, что он может увидеть там что-то, что хоть как-то намекнёт на слив личной информации. Но Хван, оказывается выискивает другое. — Страшно? — спрашивает на тон тише. — Что убью в процессе. — Если процесс уже наконец, блять, случится, то можно и сдохнуть, — цокает языком Феликс. И вкладывает во взгляд всю свою непоколебимую уверенность. Хван наклоняется ближе, явно пытается запугать, говорит холодно: — Тебе стоит бояться, Феликс. — А я не боюсь, — с усмешкой. — И что теперь? — Не боишься, — эхом повторяет Хван. Лицо Самюэля близко, Феликс чувствует его дыхание на своих искусанных губах. Хван явно всё ещё не доверяет словам Феликса в полной мере. Зря, конечно, это вообще первая ситуация в жизни Феликса, когда он настолько искренен в своих желаниях. Ну ничего, переубедим. Быстро облизнувшись, ощущая привкус крови, Феликс говорит тихо, призывно, следя с восторгом за тем, как с каждым произнесённым словом чернота глаз Хвана меняется, открывая скрытую внутри животную похоть: — Я хочу тебя и на себе, и в себе. Хочу, чтобы ты меня обглодал. Хочу, чтобы ты взял меня грубо, не сдерживаясь. Всегда, когда дрочу, думаю о тебе. Но ты ведь и сам всё это знаешь. Я своих желаний не скрываю, в отличие от тебя, — последнюю фразу он произносит с насмешкой. Хван окидывает тело Феликса голодным, жадным взглядом, глаза вспыхивают безумным блеском. Сам хочет этого и явно сгорает от нетерпения. Совсем чуть-чуть осталось. Ещё немного и он точно сломается. Хорошо, что Феликс знает, куда нужно давить. Опускает руку на шею Хвана, проводит пальцами по оставленному там укусу, продолжая соблазнительно шептать: — Представь, как во мне будет хорошо, как я буду под тобой стонать. Я так люблю, когда ты жадный, когда ты грубый, когда кусаешь меня, когда оставляешь синяки. Обожаю твою животную натуру, Самюэль. Хочу. Тебя. В себе. Дыхание Хвана тяжелеет, Феликс чувствует под пальцами его ускорившийся пульс. В желудке приятно тянет вниз от того, каким нетерпеливым, откровенно пошлым взглядом Хван его окидывает. Самюэль спускает руки с плеч Феликса на его талию, сжимает по-собственнически сильно, не сдерживаясь. Вот оно. В тёмных глазах трескает, ломая стену льда, вырываясь наружу густым, чёрным, неразбавленным безумием. Хван скалится криво, сжимает бока Феликса, оставляя поверх синяков новые. От вида перед собой бросает в приятную дрожь, Феликс с жадностью оглядывает этот откровенный, настоящий облик. И до чего же ему нравится, словами не описать. — Сделаем это, м? — мурчит Феликс, скалясь в ответ. Взгляд у Хвана совсем дикий красота, он смотрит Феликсу в глаза не моргая и кроме больного, вырвавшегося наружу голода, там нет ничего. — Да, — рычит Хван. — Сделаем. Весь вечер Феликс торчит в зале, пока Хван колотит боксёрский мешок, изредка прерываясь на то, чтобы поправить эластичные бинты на руках. Феликс следит за ним, лёжа на матах под рингом, смотрит жадно на голые, не скрытые безрукавкой плечи, на спортивные штаны, держащиеся на тазовых костях, на то, как пот катится по лицу и шее Хвана вниз, под ворот майки. И совершенно без понятия, что делает тут, в этом ебаном зале. Самюэль даже отсосать не дал, сказал не мешать и всё. Может у него есть ещё какие-то больные замашки, о которых мне Даниэль не сказал? — лениво думает Феликс, зевая. — Ах, блять, жаль, что телефона нет, так бы написал и спросил. Хван спрыгивает с ринга, спускаясь за водой, как раз в тот момент, когда Феликс кое-как стягивает с себя испачканную кровью и грязью влажную футболку, обнажая потемневшие синяки. В мокрой ткани холоднее, чем без неё вовсе, Феликс хорошо выучил урок, когда провалился под лёд в младшей школе. — Зачем я тут? — спрашивает, замечая боковым зрением, как Хван подходит ближе. Ответа подозрительно долго нет, поэтому Феликс вскидывает голову вверх. И застывает, замечая на себе больной в своей жадности взгляд. Самюэль даже не скрывает... Нет, не так. Самюэль больше не скрывает своего голодного желания, смотрит тёмными глазами, как на кусок мяса, оглядывая так, что кожа покрывается приятными мурашками. Феликс невольно улыбается, видя это, опускает руку себе на шею, оглаживая заклеенные пластырями укусы. Хван переключает на них всё своё внимание, смотрит пристально, не моргая, и отвечает хрипло: — Для мотивации. Чего? Феликс растерянно моргает. Что это значить вообще должно? Каким образом я могу своим нахождением тут мотивировать? Хван задать уточняющие вопросы не даёт, сжимает зубы, дёргаясь от сдерживаемого желания, чеканит, возвращаясь на ринг: — У тебя две недели, киса. Готовься. Я с тобой возиться не буду. И принимается бить грушу с таким остервенением, что кажется ещё немного и она лопнет. Целые две недели? Не слишком ли много? Дело ли только в подготовке к сексу или есть что-то ещё? Блять, телефон сейчас был бы очень кстати. Когда Феликс, провалившись в сон, просыпается от хлопка двери, за окном глубокая ночь. Смотрит, сонно моргая, на вошедшего в зал Даниэля, совсем не понимая, что он тут забыл. Даниэль окидывает Феликса нечитаемым взглядом, ничего не спрашивая, и переводит взгляд на Хвана, вытирающего волосы полотенцем: — Почти два ночи. Самюэль кивает отрывисто, кидает полотенце на стул. — Ты на машине? — спрашивает, снимая с рук эластичные бинты. Феликс видит пятна крови на его костяшках и не может отделаться от мысли, что это очень сексуально вот бы их облизать. Видимо Даниэль кивает или вроде того, потому что его ответа Феликс не слышит, зато слова Хвана слышит прекрасно: — Отвези этого домой. Спасибо. Феликс не знает даже, чему удивляется сильнее: что его отвезут домой (и не какой-нибудь Даг, а сам Даниэль. а дальше что? Хван сам меня возить начнёт?) или тому, что Самюэль сказал «Спасибо» (охуеть, он знает это слово?). Почти сразу Хван уходит из зала, скорее всего в душ, оставляя Феликса и Даниэля наедине. Они молчат какое-то время, а убедившись, что Хван ушёл достаточно далеко, Даниэль окидывает Феликса пристальным взглядом. Феликс задаёт вопросы тут же, не отвлекаясь на лишние разговоры и не теряя зря время: — Он сказал, что трахнет меня через две недели. Почему так долго? Даниэль отвечает сразу, очевидно тоже не горя желанием попасться: — У него соревнования. — И что это значит? — Долго. Расскажу в машине. — Он сказал, я его мотивирую. — Тоже в машине. — Как давно он не трахался? — Полтора года. Охуеть. Даниэль оглядывается на дверь, снова возвращает взгляд на Феликса: — Вставай, отвезу тебя домой. — Какая послушная собака, — не сдерживает желания огрызнуться тот. — Он тебе даже «Спасибо» говорит, вот это честь. — «Пожалуйста» тоже говорит, — флегматично. — Вставай давай, Ли. Жду на парковке. И выходит из зала. Феликс поднимается нехотя, рвано дыша от боли, оглядывается в поиске своей футболки, но не находит. Зато находит спортивную ветровку Хвана на спинке стула, берёт её торопливо надевая и, подхватив свою куртку, идёт вслед за Даниэлем. Выходя через запасной вход к парковке, останавливается, оглядываясь на здание. Даниэль сигналит, поторапливая. Серый мерседес гудит двигателем и слепит яркими фарами, Феликс поворачивается и щурится, идя к нему. — А Хван? — спрашивает, опускаясь на переднее сидение и закрывая за собой дверь. — Тоже уедет скоро, — устало отвечает Даниэль, выруливая с парковки. — Адрес называй. — А ты зачем сюда вообще приехал? — Адрес, Феликс. И на всё отвечу. Называя домашний адрес, Феликс видит, какой взгляд бросает на него Даниэль, а потому сразу закатывает глаза: — Я знаю, что живу в бомжатнике, не надо так пялиться. — Да нет, — отзывается Даниэль, — я тоже там жил. Когда-то. Правда? В моём гетто? Феликс окидывает его удивлённым взглядом. Слишком хорошо выглядит для человека, жившего в таком районе. Но не похоже, что врёт, так что чёрт его разберёт. Когда машина выезжает на главную трассу, Феликс откидывается на спинку сидения, прежде чем напомнить: — Ответы. Даниэль, не отвлекаясь от дороги, рассказывая таким монотонным тоном, каким впору некрологи читать: — Через неделю у Хёнджина соревнования, значит он на «диете». — Что за «диета»? — нахмурившись. — Перед соревнованиями, за неделю до и во время них, Хёнджин ограничивает себя, чтобы быть более мотивированным. Никакого алкоголя, никакого насилия, никакого секса. — Но в прошлый раз- — В прошлый раз ты его вывел из себя так, что он сорвался, хотя по своим правилам не должен был. Поэтому и руку сломал. А, тогда всё ясно. Значит те разы в раздевалке и на стадионе Хван не прибил меня только потому что у него соревнования были? Ну, это объясняет и его слова про мотивацию. И всё же не слишком ли жестоко к себе? Конечно Феликса это не касается, может Хвану нравится ставить себя в тупые рамки учитывая отношения к сексу очень даже. С другой стороны, в этом есть смысл. Голодный значит более злой, а значит более мотивированный поскорее утолить свой голод. Умно. — Но он только с них вернулся, — цокает недовольно языком Феликс. Даниэль хмыкает насмешливо, бросая на него снисходительный взгляд: — Ну так он там победил и прошёл дальше. Это что получается ещё не конец? И потом тоже съебётся бить лица за кубок? Хотя погоди-ка, это ведь хорошо… Осознание заставляет губы растянуться в улыбке. Точно. Хван и так голодный, а тут проголодается ещё больше, значит точно не станет отказываться, и явно будет очень, очень жадным. Все в выигрыше кроме моей задницы. — Когда он уезжает? — Сразу после каникул, третьего января. Феликс кивает и следом зевает, чувствуя вновь наваливающуюся сонливость, поправляет куртку на плечах. В салоне тепло, от этого только сильнее клонит в сон. На ночную смену он уже и так безбожно опоздал, так есть ли смысл туда идти? К чёрту. Всё к чёрту. Феликс слишком устал, блять он так устал, что сегодняшний вечер, несмотря на появление свежих ушибов, стал чуть ли ни самым приятным за все прошедшие недели. — А ты почему приехал сюда? — спрашивает Феликс, пытаясь не уснуть. Сначала Даниэль не отвечает, будто решая для себя говорить или нет. — Хёнджин не отвечает на звонки, когда на ринге, до него не дозвониться, — медленно произносит, видимо выбрав первое. — Поэтому я приехал. — Зачем? Даниэль тормозит на светофоре, поворачивает голову к Феликсу, осматривая его побитое лицо, поднимает взгляд на глаза: — Чтобы напомнить остановиться. Глупость какая. Звучит как проявление заботы. Но Хвану забота не нужна, нет, таким как он нужен плотный ошейник и поводок, никак не поглаживание по голове. — Он тоже человек, Феликс, — видя промелькнувший в глазах напротив скепсис, говорит Даниэль. — Жестокий, но всё же человек. Отворачивается обратно к дороге, когда светофор мелькает зелёным, и трогается с места. Феликс показательно закатывает глаза. Какой нахуй человек? Глупости это всё. Хван животное и забота ему ни к чему. Даниэль просто не видит истинного лица Самюэля. Там, под человеческой кожей, натянутой как костюм, сидит монстр. Злобный, больной, жестокий и жаждущий монстр. И Феликс сделает всё возможное, чтобы он показался, скинул ненужный наряд и предстал во всей красе. Да, вот тогда вы все мне поверите. Доезжая до нужного дома, Феликс выходит из машины. Даниэль зовёт его по имени, заставляя остановиться, говорит с заметно помрачневшим взглядом: — Хёнджин начал вести себя неадекватно. Феликс хмыкает, отвечает саркастично: — А до этого как будто адекватно вёл? — У него состояние нестабильное, — в голосе Даниэля нет и намёка на веселье, он говорит серьёзно. — А ты только масло в огонь подливаешь своими играми. У Хёнджина приступы агрессии, опять настроение скачет и- — И иди нахуй, — огрызается Феликс. — Не твоё дело куда и что я подливаю. Он мне стабильным не нужен, он мне нужен таким, какой есть, — ебанутым. Даниэль смотрит тяжёлым взглядом, произносит, чеканя каждое слово: — То, что ты делаешь, отразится на всех, Феликс. И на тебе в первую очередь. — А что, похоже будто мне на это не насрать? Феликс поправляет куртку на плечах и, развернувшись, уходит к входной двери, поднимаясь по скрипучим ступенькам. Гул мотора машины Даниэля давит на уши и нервы до тех пор, пока Феликс не входит в дом.

.҉.҉.҉

На следующий день Хван в школу не приходит. Феликс ждёт, что вместо него подойдёт Даг, забирая на выполнение очередного тупого задания, но этого не происходит. Сталкиваясь с ним и остальными шавками в школьном коридоре, Феликс скалится, здоровается насмешливо: «Привет, Дагги». Даг не отвечает и не останавливается, продолжая шагать с шавками вперёд, только смотрит на Феликса так хмуро, будто тот собственноручно убил его любимую бабулю. Похоже я ему не нравлюсь. Ах, какая жалость. А ещё все в коридоре пялятся. Феликс чувствует их взгляды кожей, замечая как школьники перешёптываются и огибают его широкой дугой, проходя мимо. Я что, прокажённый теперь? Что за отношение? И в классе тоже. Феликса, кажется, шарахаются теперь все в школе, кроме Кая и Криса. Крис не то, что не шарахается, он подлетает после второго урока и, схватив под руку, разъярённой гарпией тащит подальше от чужих глаз, в пустой кабинет истории на первом этаже. Там уже сидит Кай, хмурый и испуганный, состроив такое лицо, будто сейчас расплачется. Крис смотрит строго и разозлённо. Что, блять, уже случилось? Феликс окидывает их обоих вопросительным взглядом: — Чего как на похоронах сидим? Кто умер? — Твоя способность использовать мозг, — чеканит Крис. Кай опускает голову, выглядит печальным донельзя, бормоча: — Феликс, ты правда связался с Самюэлем? Он ведь, ну, неадекватный. Да ладно? А я не заметил. Феликс складывает руку на груди, уложив на гипс, смотрит хмуро: — И? Это совещание по наставлению меня на путь истинный? Хотят рассказать, какую хуйню я делаю и что так нельзя? Как мило. Не помню, чтобы просил меня «спасать». Конечно Феликс благодарен и Крису, и Каю за их финансовую помощь, за то, что вроде как, являются друзьями, помогают, но лезть в мою жизнь? Не позволю. Парта грохочет, когда Крис яростно стучит по ней кулаком. — Ты творишь глупости, Феликс! — горя праведным гневом восклицает Крис. — И мы не можем стоять в стороне, пока ты гробишь свою жизнь! Какие громкие речи. Не слишком ли драматично, учитывая, что речь идёт об обычном перепихе? Да, с Самюэлем Хваном, но не с главой мафии же или ещё кем похуже боже. Лучше бы работу новую помогли найти, чем ебали голову. Ладно, нужно быть разумным, терять этих двоих нельзя, они часто выручают и всё такое. Поэтому нужно напиздеть что-нибудь убедительное, чтобы успокоились. Да, толкнуть горячую эмоциональную речь, будет в самый раз. Феликс делает печальное лицо, тяжело вздыхает, смотря Крису в глаза: — Я знаю, что это плохая идея, вы правы. Но я просто… Я впервые так счастлив. Глаза Криса округляются. Феликс качает головой, кладёт ладонь себе на лоб, будто находясь в смятении, делает голос тише, грустнее: — Самюэль не такой плохой как все думают. Пиздёж чистой воды. То есть конечно он не такой плохой, он, очевидно, ещё хуже. Синяки от ударов Хвана сходят долго, рёбра болят ужасно, Феликс почти не спал ночью, потому что не мог найти удобную для этого позу. — Феликс, — строго произносит Крис. — Нет, — перебивает тот, — я понимаю. Все видят его другим, но я знаю, какой он на самом деле. Ебанутый. В край просто. До этого молчавший Кай очень кстати доверчиво спрашивает: — Правда? Феликс с готовностью кивает, уверяет горячо: — Конечно! Он другой наедине. Как бы со всего этого не заржать? Феликс давно так откровенно не пиздел. Даже ложь о таком вызывает желание скривиться, но Феликс держится и считает себя как минимум хорошим актёром, потому что Крис и Кай ведутся. Правда всецело всё равно поддерживать не горят. — Даже если так, — хмурится Крис. — Слухи про него ходят ужасные. — Разве правильно верить слухам? — с укоризной спрашивает Феликс, давя на самое для Криса больное — чувство справедливости. — Он тебе руку сломал! — Все мы не без греха. Спор продолжается и продолжался бы ещё дольше, если бы Кай, неожиданно, не встал на сторону Феликса. — Это его личная жизнь, Крис, — заявляет вдруг Кай уверенным тоном. — Мы не можем в неё лезть. И мы не можем знать всего, чтобы утверждать, что Самюэль плохой человек. О-о-о, он плохой, ужас какой плохой. В этом случае утверждать можно и верить слухам тоже. Но Феликс от подарка судьбы, в виде подмоги Кая, отказываться не планирует, кивает активно. Крис, глядя ни них, тяжело вздыхает, сдаваясь что-то доказать ну и славно. Тема закрыта ещё на какое-то время. Вечером, стоит Феликсу прийти на заправку к ночной смене, старый Джим, явно чувствуя себя очень и очень виноватым, говорит, что вчерашний пропуск его очень подставил, что со сломанной рукой Феликс справляется совсем плохо, что один из студентов как раз приходил в поисках работы, поэтому… Уволили. Не то чтобы официально, Феликс никогда официально на работу устроен и не был, просто попросили «больше не приходить». Лучше не придумаешь, блять. Феликс зол, по долгой дороге от заправки до дома успевает несколько раз остановиться, пиная то встречные мусорные баки, то пустые бутылки, то ветки. Почему всегда всё через жопу?! И где теперь искать новую работу?! Сука сука сука!

.҉.҉.҉

Феликс доходит до дома к рассвету, прослонявшись на улице всю ночь, принимает душ и валится спать на целый час, прежде чем проснуться от звука будильника. Полноценного будильника с циферблатом и кнопкой сверну, Феликс украл его из магазина с хоз товарами у уснувшего там охранника. Спать хочется страшно, Феликс почти падает из-за головокружения, пытаясь встать. На кухне всё тот же оставленный вчера утром беспорядок, Феликс смотрит на него и думает с навалившейся апатией: «Насрать». Насрать на беспорядок, насрать на долги, насрать на потерянную работу и на жизнь тоже насрать. Катись оно всё к черту. Вышедшая из комнаты Лили смотрит виновато и Феликс заранее ненавидит то, что она собирается сказать. — Плохо. А мне, блять, хорошо! Он делает глубокий тяжёлый вздох, прежде чем обернуться к ней лицом. Температура. Даже мерять не нужно, и так видно, что лихорадит. Сука сука сука! Да сколько можно?! Феликс тратит весь оставшийся до школы период на то, чтобы напичкать Лили противовоспалительными. Время обрабатывать свои синяки нет, Феликс вылетает из дома так быстро, как только может, накинув из одежды первое, что попалось под руку. Едет в автобусе без билета, спрятавшись в толкучке. И в школу несётся как сумасшедший, игнорируя тупую боль в теле от бега и резких движений. Всё же бегать Феликсу не привыкать, даже если больно. В школьном коридоре пусто, уроки вовсю идут, Феликс торопится к нужному кабинету, а когда входит в него, предварительно постучав, натыкается на пристальные взгляды одноклассников. Они смотрят липко и неприятно, шепчутся и разглядывают. Феликс, после разрешения сесть, осматривает каждого особо надоедливого в ответ, намеренно долго, вопросительно вскинув брови. Странно видеть как все они, встречаясь с ним взглядом, торопливо отворачиваются. Я точно прокажённый, — думает Феликс. — Или что это вообще? Подается ближе к сидящей рядом за соседней партой Стэйси. Та, всегда дружелюбная и добрая, неожиданно отшатывается в сторону так, будто Феликс сейчас её укусит. Что за хуйня? Надо хоть узнать, что происходит. А кто у нас всё знает? Даниэль учится в другом классе, приходится попотеть, чтобы его найти, но Феликс справляется с этим на ура, вспомнив расписание Хвана. На большой перемене они обычно идут вместе с шавками в столовую, а значит Даниэль должен идти прямо сейчас туда. Увидев Феликса на пути, Даниэль смотрит вопросительно. Рядом с ним никого и это чудесно просто, меньше вопросов будет. Останавливаясь напротив, Даниэль тянет губы в своей фальшиво-доброжелательной улыбке, которую всегда надевает в общественных местах как мило. Но он прав, даже если шавок нет, нужно быть осторожнее. — Привет, — приторно улыбается Феликс в ответ. — Не могу найти Самюэля. Поможешь? Он прекрасно знает, что Хвана сейчас вообще в школе нет, и Даниэль тоже прекрасно знает, что Феликс об этом знает. — Конечно, — кивает с готовностью. — Пошли провожу. Они выходят к скрытому плотной тенью углу под лестницей, рядом с аварийным выходом. Стоит им остаться наедине и лицо Даниэля сразу меняется, становясь безэмоционально пустым, улыбка исчезает с его губ, будто стёртая ластиком. — У тебя что, друзей нет? — сухо говорит Даниэль, опираясь плечом о стену и скрестив руки на груди. — Мы вроде договорились в школе друг с другом не пересекаться. Феликс закатывает глаза: — Я телефон разбил, гений. Как мне ещё тебя вылавливать? — Купи новый. Охуеть просто, как в его жизни всё просто. Феликс даже умилиться готов с этой наивности, но когда видит откровенную насмешку в глазах Даниэля, понимает, что тот просто издевается. — Ты с таким ебалом непробиваемым шутишь, что хуй разберёшь, — морщится Феликс. Даниэль в небрежном жесте пожимает плечами. — Чего меня все шарахаются? — прямо спрашивает Феликс, на всякий случай понизив голос до шёпота. — А сам как думаешь? Феликс смотрит с раздражением: — Ничего я, блять, не думаю, поэтому тебя и спрашиваю, криптид ебаный. На оскорбления Даниэль не обижается, удивительно даже что его вообще задеть может? Отвечает таким тоном, будто и так очевидно: — Ты собственность Хёнджина. Феликс смотрит вопросительно, ожидая продолжения, но Даниэль молчит. — И? — раздражённо. — И он жадный. — Люди меня шарахаются, потому что знают, что я его собственность? — Да. Никто с Хёнджином связываться не хочет, так что теперь на тебе чёрная метка, поздравляю. — Меня теперь все шарахаться будут что ли? — Все, кто боится Хёнджина. — Значит все. А что с моей отработкой? Хван ничего не говорил и Даг меня игнорирует. — Ничего. Хёнджин сказал, что сам будет тобой заниматься. И что ты нужен ему целым. Значит тебя трогать никто не будет. Кроме него самого, конечно же. Ого, охуеть. — Совсем никто? — Никто из тех, кто боится Хёнджина. — Значит никто. — Не обольщайся, он сам сделает тебе больно похуже, чем все остальные. — Знаю. Феликс улыбается широко, довольно, видя это Даниэль смотрит пристально, его тон заметно холодеет. — Ты похоже не понял, Феликс, — медленно произносит Даниэль. — Ты его собственность и ты сам дал ему зелёный свет делать с тобой всё, что он хочет. С соревнований Хёнджин вернётся очень голодным, и ты тупой, раз думаешь, что всё это забавно. — Но мне забавно, — насмешливо отвечает Феликс. — И ты тупой, раз не понимаешь. Страх ушёл уже давно. От мысли какого Хвана он может увидеть, обжигающее желание заполняет тело, ударяя по паху. Феликс скалится криво, так безумно, что Даниэль заметно хмурится, и произносит хриплым от нетерпения голосом: — Я голодный тоже.